Шрамы и Блэк

      Кровать Элары стояла в углу. Лучшее место, как она всегда считала, потому что за спиной была каменная стена и открывался хороший обзор на дверь. Полог был тёмно-зелёным, зачарованным так, чтобы отсекать большую часть сквозняка. Со временем Элара добавила свои собственные штрихи: небольшую полку с книгами (многие одолжены у Гермионы, хотя она никогда бы в этом не призналась), потёртый кубок по квиддичу с третьего курса и, спрятанную под подушкой, где никто другой не увидит, маленькую колдографию Беллатрисы. Молодой и смеющейся, до того как Азкабан украл её свет.       Сегодня вечером полог был задёрнут, создавая маленький частный мир внутри большой спальни. На прикроватном столике мерцала одна свеча. Не для света (он им не требовался), а возможно лишь для атмосферы и уюта.       Огонь в камине догорел почти дотла; угли тлели оранжевым и красным, давая ровно столько тепла, чтобы прогнать зимний холод. Сквозь щель в пологе Гермиона могла разглядеть иней на оконном стекле. Нежные папоротники и цветы, серебристые в умирающем свете огня. Но в основном она видела Элару.       Они лежали лицом друг к другу, достаточно близко, чтобы делить дыхание, достаточно близко, чтобы Гермиона могла пересчитать каждую отдельную ресницу в обрамлении этих тёмных глаз. Волосы Элары разметались по подушке, как пролитые чернила, дикие, мягкие и её. Серебряный кулон-сорока покоился на ключице, ловя свет камина при каждом крошечном движении.       Пальцы Элары выводили медленные, нежные дорожки по коже Гермионы. Не бесцельно. Осознанно. Они следовали линиям, которые Гермиона годами пыталась игнорировать. Приподнятая белая ткань на фоне более мягкой кожи её живота, рёбер, рук. Следы жестокости Беллатрисы. Физические доказательства той ночи в Малфой-мэноре. Круцио.       Слово висело между ними непроизнесённым. Проклятие, оставившее эти следы. Агония, которая врезалась в плоть и память Гермионы. Подушечки пальцев Элары проходили вдоль каждого шрама с невозможной нежностью. Словно она могла изучить их на ощупь. Словно могла впитать часть боли в себя. Её брови были слегка сдвинуты, губы сжаты, тёмные глаза блестели в свете свечи. Гермиона смотрела на неё. Позволяла ей. Доверяла ей. Это был момент её самой большой уязвимости. Не просто физической наготы, а того, что её видят. Каждый шрам. Каждую метку. Каждую частицу себя, которую она обычно прятала под рукавами, мантиями и тщательно выстроенной нормальностью. Элара видела всё это. И она не отшатнулась. Не отвела взгляд. Она просто водила пальцами, запоминая, словно отдавая дань. Пальцы Элары замерли на животе Гермионы, чуть ниже рёбер. Там, где один шрам был особенно грубым. Толще остальных. Злее. Этот кровоточил сильнее, помнила Гермиона. Этот заживал дольше всех. Элара выдохнула. Медленно, дрожащим дыханием, которое тёплым облаком коснулось кожи Гермионы. Затем она наклонилась и прижалась губами к этому шраму. Не быстрый поцелуй. Не формальный. Медленное, осознанное прикосновение рта к рубцовой ткани, словно она могла успокоить её одной лишь теплотой. Её губы задержались там, мягкие и нежные, а серебряный кулон-сорока скользнул вперёд. Прохладный металл коснулся кожи Гермионы чуть выше того места, где целовала Элара. Контраст обжигал: прохладное серебро и тёплые губы, гладкий металл и шершавый рубец, тяжесть прошлого и лёгкость настоящего. — Прости, — прошептала Элара в её кожу. Слова вибрировали сквозь живот Гермионы, сквозь грудь, сквозь самые кости. Два слова. Простых. Недостаточных для той тяжести, которую они несли. И всё же… Рука Гермионы поднялась, пальцы зарылись в тёмные кудри Элары, удерживая её там. — Я знаю, — прошептала она в ответ. — Я знаю, что ты сожалеешь. Элара прижала ещё один поцелуй к шраму. Ещё мягче, если такое вообще было возможно. Затем ещё один. И ещё один, скользя вдоль его длины, словно пытаясь успокоить разом всю боль, что пережила девушка.       Кулон мягко раскачивался при каждом движении, прохладный против согревающейся кожи Гермионы. Это могло бы казаться неправильным: подарок Беллатрисы касается того, что Беллатриса разрушила. Но в этот миг, почему-то, это было правильно. Словно Элара забирала себе и то и другое. Словно любовь могла существовать рядом с ужасом, признавать его, но не быть им поглощённой.       В спальне было тихо. Камин догорал, отбрасывая последние оранжевые отсветы на тёмно-зелёный полог. Где-то за стеной сонно вздохнула во сне одна из соседок по комнате. Иней за окном искрился в слабом свете умирающих углей, но внутри этого маленького мира было тепло. Тепло от их дыхания, от их кожи, от того, что они наконец перестали прятаться. Спустя долгое мгновение Элара пошевелилась. Её губы двинулись вверх. По рёбрам, по ключице, по нежной коже плеча Гермионы. Каждое прикосновение было легче пера, благоговейным, словно Гермиона была чем-то драгоценным, а не израненным. Затем она добралась до левой руки Гермионы. Самого страшного места. Слово, которое никогда не исчезнет, вырезанное клинком, полным ненависти, вечное, как чернила на пергаменте. Грязнокровка.       Буквы были приподнятыми и бледными на коже Гермионы. Видимые всегда, отрицать их было невозможно. Клеймо, которое она носила, хочет она того или нет. Она перестала пытаться прятать его месяцы назад, по крайней мере от Элары. Но позволить ему быть увиденным, позволить прикоснуться к нему, было чем-то совершенно иным. Пальцы Элары сначала обвели буквы. Нежно. Медленно. Словно учили язык, написанный болью. Г.Р.Я.З.Н.О.К.Р.О.В.К.А.       Двенадцать букв. Двенадцать шрамов. Двенадцать причин ненавидеть семью Элары, кровь Элары, само существование Элары. Дыхание Гермионы перехватило. Её хватка в волосах Элары усилилась. Не отталкивая её, просто удерживая, заземляя себя в реальности этого мгновения. Элара подняла на неё взгляд. Их глаза встретились в свете свечи. Глаза Элары были тёмными, влажными и полными того, чему Гермиона не могла подобрать имени. Горя, возможно. Или любви настолько сильной, что она причиняет боль. Или и того и другого. Затем Элара снова опустила голову. И поцеловала шрам. Это был не мимолетный поцелуй, а как и с предыдущими шрамами, попытка исправить, то что не исправит уже никто. Её губы прижались к приподнятой плоти, тёплые и мягкие, словно она могла зацеловать ту ненависть, которая оставила этот след. Её дыхание было медленным и ровным на коже Гермионы, согревая буквы, которые знали только холод. Глаза Гермионы защипало. Горло сжалось. А затем… Язык Элары обвёл первую букву.       Не в сексуальном смысле, хотя в этом была интимность, глубокая и пронзительная. Это было нечто иное. Нечто более древнее. Нечто, что почти ощущалось ритуалом. Она как кошка зализывала раны. Обводила каждую букву кончиком языка, медленно и осознанно, словно могла стереть их одной лишь преданностью. Словно могла заменить память о ноже на это: на тепло, на нежность, на любовь. Гермиона перестала дышать. Г — язык Элары обвёл изгиб. Р — перекладину и дугу. Я — три штриха. З — острый поворот. Н — вертикаль и наклонную. О — круг. К — два штриха. Р — перекладину и дугу. О — ещё один круг. В — последний изгиб. К — завершающие штрихи. А — перекрестье. Двенадцать букв. Двенадцать движений языка Элары. Двенадцать мгновений, которые переписали что-то глубоко в душе Гермионы. Когда Элара закончила, она прижала последний поцелуй к центру слова. Прямо туда, где клеймо было самым уродливым, где рубцовая ткань была толще всего. Затем подняла взгляд. Её щёки были мокрыми. Слёзы, которых она не заметила, проложили серебряные дорожки в свете свечи. — Прости, — прошептала она снова. — Мне так жаль, что она сделала это с тобой. Прости, что я не могу это исправить. Прости, что я люблю ту, кто… Гермиона заставила её замолчать, прижав палец к её губам. — Хватит, — прошептала она. — Просто… хватит.       Глаза Элары искали её взгляд. Отчаянно, умоляюще, испуганно. Гермиона потянула её вверх, подняла её лицо на уровень своего, не отпуская взгляда. В спальне было почти темно. Угли в камине догорели до бледно-розовых искр, которые едва освещали тёмно-зелёный полог. Где-то в замке пробили часы, но бой был приглушённым, почти сонным. Только их дыхание нарушало тишину, тяжёлое и прерывистое, и мягкий стук двух сердец, которые наконец бились в одном ритме. — Ты не делала этого, — тихо сказала она. — Ты не отвечаешь за то, что сделала она. Ты не она... — Она коснулась щеки Элары, стирая слёзы большим пальцем. — И та ты, которую я люблю. Та, кто сидит в теплицах и читает истории про хоббитов. Та, кто целует меня перед всей школой и ей всё равно, кто видит. Та, кто только что… — её голос чуть дрогнул, — кто только что поцеловал каждый мой шрам так, будто они имеют значение. Она притянула Элару ближе, лоб ко лбу, дыхание к дыханию. — Эта версия тебя - лучшее, что со мной случалось. И мне не нужно, чтобы ты извинялась за свою тётю. Мне нужно, чтобы ты продолжала быть собой. Продолжала быть моей. Дыхание Элары вырвалось прерывистым толчком. Она закрыла глаза. Её лоб сильнее прижался ко лбу Гермионы. — Твоей, — повторила она, слово едва слышным шёпотом. — Я твоя. — Всегда, — подтвердила Гермиона. — И я твоя. Со всеми шрамами.       В спальне догорал последний уголёк в камине, отбрасывая на полог тёплые оранжевые блики. Где-то за стеной снова вздохнула во сне соседка по комнате, и кровать Элары тихонько скрипнула, когда обе девушки расслабились в объятиях друг друга. Иней за окном переливался серебром в свете угасающей луны, но внутри, под зелёным пологом, было тепло от их дыхания, от их кожи, от того, что наконец не осталось ничего невысказанного между ними. Серебряная сорока устроилась между ними, прохладная у обеих их кож там, где они прижимались друг к другу. Рука Элары нашла её, пальцы сжались вокруг крошечной птицы. — Она бы это ненавидела, — пробормотала Элара. — Белла. Если бы могла нас видеть. Если бы знала, что я здесь, с тобой, вот так. — Вероятно, — согласилась Гермиона. — Она бы, наверное, попыталась убить меня снова. — У неё бы не вышло. — В голосе Элары звучала такая уверенность, что сердце Гермионы сжалось. — Я бы не позволила. Никогда. Ни за что. Гермиона поцеловала её. Мягко, коротко, полной всего, что не могла высказать. — Я знаю, — прошептала она в губы Элары. — Я знаю, что не позволила бы. Рука Элары сжала кулон сильнее. Затем она потянулась вверх и расстегнула застёжку. Тонкая цепочка скользнула вниз, серебряная сорока оказалась на её ладони. Она протянула кулон Гермионе. — Что… — Надень его, — тихо сказала Элара. — Только на эту ночь. Я хочу… я хочу, чтобы что-то моё было на твоей коже. Что-то, что имеет значение. Гермиона посмотрела на кулон. На подарок Беллатрисы. На символ всего, что должно было их разлучить. Затем она повернулась, подняла волосы, подставляя затылок. Пальцы Элары были спокойны, когда она застёгивала цепочку. Серебряная сорока легла на грудь Гермионы. Сначала прохладная, потом согреваясь, прямо над сердцем. Это чувствовалось… правильно. Каким-то образом. Неожиданно, невозможно правильно. — Вот так, — прошептала Элара, целуя Гермиону в затылок. — Теперь ты действительно моя. Сорока присмотрит за тобой этой ночью. Гермиона повернулась обратно к ней лицом, кулон мерцал между ними. — А как же ты? — мягко спросила она. — Кто присмотрит за тобой? Элара улыбнулась. Той самой личной улыбкой, которую Гермиона видела только у неё. — Ты, — просто сказала она.

***

      Они лежали, переплетённые друг с другом, пока свеча догорала всё ниже, а огонь в камине успокаивался до тлеющих углей. Иней полз дальше по оконному стеклу. Замок укрывал их, древний и защищающий.       Пальцы Гермионы выводили праздные узоры на груди Элары. Прямо над сердцем, которое билось теперь медленно и ровно, наконец обретшее покой. — Твои соседки так и не вернулись, — сонно пробормотала Гермиона. — Возможно, я была… убедительной. — В голосе Элары слышалась лёгкая самодовольная нотка. — Сказала, что мне нужна комната для важных особых стратегических сессий по квиддичу. — Стратегия? — Гермиона тихо рассмеялась. —Мы теперь так это называем? — Это самая важная стратегия из всех. — Руки Элары сжались вокруг неё крепче. — Удержать тебя. Обнимать тебя. Сделать так, чтобы ты никогда не захотела уйти. — Этого никогда не случится. — Гермиона прижалась ближе, пряча лицо в изгибе шеи Элары. — Я от тебя никуда не денусь. — Хорошо.       Слово было простым. Абсолютным. Полным всего. Снаружи снег всё падал. Нежный, белый и бесконечный, укутывая мир в тишину и покой. Внутри две девушки обнимали друг друга всю ночь, укутанные в тепло, магию и глубокое чудо того, что тебя видят. Серебряная сорока мерцала между ними. Наследие Беллатрисы преобразилось. Теперь это было не просто тьмой, но чем-то новым. Чем-то, что вмещало и горе, и любовь, и прошлое, и будущее, и шрамы, и исцеление.

***

      Первый серый свет рассвета прокрался сквозь окна, покрытые инеем, и нарисовал бледные полосы на зелёном пологе кровати Элары. Огонь в камине давно догорел до пепла, оставив лишь слабейшее тепло в очаге. Замок просыпался. Отдалённые звуки домовых эльфов, начинающих свой день. Скрежет древних балок, оседающих на своих местах. Мягкий шорох снега, всё ещё падающего за стеклом.       Гермиона пошевелилась первой. Она не открыла глаза сразу. Просто лежала, застыв в том тёплом пространстве между сном и пробуждением, перебирая ощущения. Твёрдое тепло тела Элары, свернувшейся вокруг неё. Медленное, ровное биение сердца Элары у её спины. Мягкий шёпот дыхания у её шеи. Вес серебряного кулона-сороки на её груди, тёплого теперь от их обоих тел. Безопасно, подумала она сонно. Я в безопасности. Я дома. Она улыбнулась, не открывая глаз, и слегка отодвинулась назад, в объятия Элары. Руки Элары рефлекторно сжались во сне, притягивая её ближе. Всё было идеально. Всё было совершенно.       Затем она почувствовала это. Дрожь. Лёгкое подёргивание мышц за её спиной. Дыхание Элары, которое было медленным и ровным, внезапно участилось. Гермиона открыла глаза. Она повернула голову совсем чуть-чуть, настолько, чтобы разглядеть лицо Элары в разгорающемся свете. Глаза Элары быстро двигались под веками. Она видела сон. Но это был не спокойный сон. Её брови были сдвинуты, губы плотно сжаты, челюсть стиснута. Дыхание становилось всё быстрее, поверхностным и частым. Из её горла вырывались тихие звуки, почти всхлипы, застревавшие, не успев сформироваться. Кошмар, поняла Гермиона с толчком в сердце. Она осторожно пошевелилась, медленно, не желая напугать. — Элара, — прошептала она. — Элара, проснись. Ты спишь.       Но Элара была в ловушке того видения, что удерживало её. В комнате было тихо, только их дыхание и далёкие утренние звуки замка нарушали покой. Иней на окнах начинал понемногу таять от тепла, поднимающегося из коридоров, превращаясь в мелкие капли, стекающие по стеклу. Где-то в замке хлопнула дверь, и эхо прокатилось по каменным коридорам. Серебряная сорока на груди Гермионы слабо блеснула в сером свете, словно тоже почувствовала тревогу. Элара утопала в тьме. Это была не та уютная, вязкая тьма сна, где не существует ни времени, ни тревог, ни памяти о крови на старых камнях Малфой-мэнора. Эта тьма была иной: древней, как само волшебство, тягучей и холодной, словно воды Чёрного озера в середине зимы. Она давила на плечи, сгущалась в лёгких, и каждый вдох отдавался эхом, точно шаги в пустом коридоре подземелий.       Элара парила в ней. Не падала, не летела, а просто существовала, подвешенная в пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни света в конце. Осущение это было неправильным, каким-то чужим, и вместе с тем до дрожи знакомым. Тут пахло как в детстве, когда тётя Белла навещала их тайком, принося с собой запах сырости, старой магии и той особой, опасной грозы, что всегда собиралась за её спиной. Затем из ниоткуда раздался голос, знакомый голос. «Летучая мышка».       Сердце Элары сжалось в точку, а затем разорвалось в груди, ударившись о рёбра с силой бладжера, пущенного умелым загонщиком. Она знала этот голос. Белла. «Ты нашла её».       Голос Беллатрисы прокатился сквозь пустоту не громом, а низкой, дрожащей вибрацией, от которой заныло под ложечкой. Это не было похоже на тот холодный, безумный смех, что преследовал Гермиону в кошмарах. Не было похоже и на ту тёплую, почти нежную интонацию, с которой Белла когда-то гладила её по кудрявым волосам в редкие минуты затишья. В этом голосе звучало что-то иное. Отчаяние. Мольба. Страх. «Ты нашла ту девочку. Ту, которую они заклеймили. Ту, что носит их ненависть на своей коже».       Элара попыталась заговорить, рвануться вперёд, но тьма держала её крепче цепей. Ни звука не сорвалось с губ. Только имя билось внутри черепа, не в силах вырваться наружу: «Белла…» «Послушай меня». Голос стал ближе, настойчивее, и тьма вокруг будто сгустилась в знакомый силуэт. Элара не видела её, но чувствовала: острые плечи, облако диких волос, запах сандала и того терпкого вина, что тётя пила только в Малфой-мэноре, когда думала, что никто не видит. «У меня мало времени. Это не совсем я. Только отголосок. Тень. Воспоминание, вплетённое в заклинание, которое я наложила годы назад, когда поняла… когда поняла, что грядёт. Но я уже не могла остановиться и остановить это сама». Тьма колыхнулась, как вода от брошенного камня. Элара почувствовала это холодное прикосновение к щеке, призрачное, почти невесомое, но такое родное, что захотелось закричать. «Защити её».       Слова обрушились на неё, словно физическая сила. Не просьба. Не приказ. Заклинание, вырванное из самой сути магии Блэков, из той тёмной, яростной любви, что не знала полумер. «Она важнее, чем ты можешь представить. Важнее всего на свете. Магия в ней, этот свет, он имеет значение. Всегда будет иметь значение. Она будущее магии... этого общества... И есть вещи…»       Тьма задрожала, пошла рябью, будто готовясь разорваться. «Люди, которые захотят уничтожить его. Уничтожить её».       Сердце Элары колотилось где-то в горле, и она знала, что сейчас... сейчас, она проснётся от собственного крика, но голос Беллатрисы вновь приковал её к месту, мягкий, сломленный и невозможный. «Я не могу сказать больше. Магия, удерживающая это воспоминание, не позволит. Она и так рвётся по швам. Но пообещай мне, летучая мышка. Пообещай, что защитишь её. Всем, чем ты являешься. Всем, что у тебя есть. Той яростью, которую я в тебе разглядела. Той нежностью, которую ты прячешь от всех. Пообещай мне, Элара».       Голос смягчился, став, невозможным образом, голосом той женщины, что держала её на руках в детстве, что залечивала разбитые коленки заклинаниями, пока мать смотрела с холодным неодобрением, что говорила ей, что её место в небе, и что она — Блэк, а Блэки не склоняют головы. «Пообещай мне».       Элара открыла рот, чтобы ответить, чтобы поклясться всем святым и всем проклятым, что сделает это, что убережёт, что умрёт, если придётся… И тьма разбилась вдребезги. В спальне было тихо.       Элара лежала, не в силах пошевелиться. Сердце грохотало в ушах, норовя вырваться из груди. Дыхание было прерывистым, рваным, как у загнанного зверя, и она чувствовала, как дрожат её руки, всё ещё сжимающие Гермиону во сне. Глаза Элары распахнулись. Зрачки расширились, ловя серый предрассветный сумрак комнаты, но не узнавая его. Тело среагировало раньше разума — дёрнулось вверх, выламываясь из тёплого кокона одеял, и правая рука взметнулась в защитном жесте, раскрытой ладонью вперёд, точно отражая проклятие, которого не было.       Грудь вздымалась и опускалась рваными, судорожными толчками. По вискам, по шее, по ложбинке между ключицами струился пот, и в холодном воздухе спальни, где за ночь выстыло всё, кроме их переплетённых тел, эта влага казалась ледяной. Она чувствовала, как капли скатываются по коже, как прилипает к спине тонкая ткань ночной рубашки, как дрожат мышцы живота, сжатые спазмом, от которого не было спасения.       Крик вырвался из горла прежде, чем она успела сомкнуть губы. Хриплый. Сорванный. Полный такого ужаса, которому не было, не могло быть места в этом тёплом, безопасном пространстве, сотканном из зелёного полога, догорающих углей в камине и размеренного дыхания девушки, что спала рядом. Крик заметался под балдахином, ударился о плотную ткань и упал обратно, в тишину, уже никому не слышный, кроме них двоих. Одно ужасное, бесконечное мгновение Элара не понимала, где находится. Глаза её метались по сторонам, но не видели. Зелёный полог над головой казался чужим, незнакомым, словно она никогда не задёргивала его перед сном, пряча их обеих от любопытных взглядов портретов. Иней на высоком стрельчатом окне, разрисовавший стекло причудливыми папоротниками. Догорающие угли в камине, подёрнутые пеплом, казались глазами, наблюдающими из темноты. А вес тела, прижавшегося к ней, тепло, обвившее её, рука, что теперь тянулась к ней сквозь утренний полумрак, — всё это не складывалось в картинку, рассыпалось на осколки, перемешанные с обрывками сна. — Элара! Элара, я здесь, я рядом!       Голос Гермионы разрезал панику, как солнечный свет разрезает туман над Чёрным озером. Не громкий, не резкий, но пронзительный в своей ясности, в своей невозможной, якорной реальности.       Элара резко повернула голову. Мышцы шеи протестующе заныли, но она не заметила. Её дикий взгляд метался по комнате, пока глаза девушки не нашли лицо Гермионы. Карие глаза. Встревоженные, но не испуганные. Живые. Смотрящие прямо на неё, в неё, сквозь остатки кошмара, который всё ещё цеплялся за края сознания. — М-Миуна? — Её голос надломился, треснул посередине, как тонкий лёд. — Я здесь. — Руки Гермионы легли на её лицо. Не нежно, не осторожно, а твёрдо, уверенно, заземляя. Ладони обхватили щёки, пальцы ощутили влажную от пота кожу, но не отдёрнулись. Наоборот, прижались крепче, заставляя почувствовать тепло, давление, реальность. — Я с тобой. Ты в безопасности. Мы в безопасности. Это был просто сон, Элара. Всего лишь сон.       Дыхание Элары вырывалось резкими, судорожными всхлипами, разрывая тишину спальни. Её плечи ходили ходуном, и она чувствовала эту дрожь везде: в пальцах, судорожно сжимающих скомканную простыню; в коленях, поджатых к груди; где-то глубоко внутри, в самом центре живота, где, казалось, поселился холод, который не мог выгнать даже жар камина. И в этом хаосе ощущений её взгляд зацепился за серебряный проблеск. Кулон-сорока. Он был на шее Гермионы, там, где оказался ночью, когда они, обессиленные и счастливые, переплелись в объятиях, и цепочка сама соскользнула с шеи Элары на шею Гермионы или это Гермиона надела её, полусонная, притянув к себе частицу той, кого любила. Сейчас сорока поймала серый свет утра, просочившийся сквозь щель в портьерах, и мягко блеснула, словно подмигнула. Белла. — Белла, — выдохнула Элара, и имя это упало в тишину спальни, как камень в воду. — Она… она говорила со мной. Во сне. Она сказала…       Рука Элары метнулась к собственной шее, туда, где всегда, днём и ночью, лежала тонкая серебряная цепочка. Пальцы нащупали только влажную, разгорячённую кожу и ничего больше. Пусто. Потеря. Она снова посмотрела на кулон, мерцающий на груди Гермионы. — Она сказала, что я должна защищать тебя. Что ты важна. Что есть вещи… люди, которые захотят уничтожить тебя. Она заставила меня пообещать, Миуна. Во сне. Она… Слова застряли в горле, задушенные страхом, смятением и остаточным эхом того голоса, который, казалось, всё ещё вибрировал в костях. Элара замолчала, судорожно сглотнув, и её глаза снова заметались, ища опору в лице Гермионы. Хватка Гермионы на её лице стала чуть крепче. Не больно, но ощутимо. Твёрдо. Реально. Пальцы скользнули по скулам, стирая влажные дорожки — Элара и не заметила, что плакала. — Дыши, — мягко приказала Гермиона. Голос её звучал ровно, но в глубине его Элара уловила ту самую сталь, которую слышала всего несколько раз: в Отделе Тайн, во время битвы за Хогвартс, когда Гермиона без слов подняла воду из озера, чтобы окатить Маклаггена. Сталь, которая говорила: «Я справлюсь. Я справлюсь с чем угодно. Доверься мне». — Сначала дыши. Медленно. Со мной. Потом расскажешь.       Элара попыталась. Она правда попыталась. Но лёгкие не слушались, сжимались в спазме, отказываясь впускать воздух. Сердце колотилось о рёбра, как пойманный снитч, и в ушах стоял шум . «Защити её. Она важна. Пообещай мне». — Элара. — Голос Гермионы изменился. Всё ещё мягкий, всё ещё полный той глубокой, терпеливой нежности, которую она дарила только ей, но теперь с новой нотой. Властной. Той, что появлялась, когда Гермиону обязательно нужно было услышать, когда на кону стояло нечто большее, чем оценки или факультетские баллы. Той, что заставляла даже портреты в коридорах замолкать и прислушиваться. — Посмотри на меня. Даши, милая. Почувствуй мои руки на своём лице.       Она сделала паузу, давая словам осесть в дрожащем сознании Элары. Затем схватила её руку — ту самую, что только что металась в поисках кулона, — и прижала к своей груди. Ладонь Элары легла прямо на серебряную сороку, на тёплую ткань ночной рубашки, на то место, где под рёбрами билось сердце. — Почувствуй моё сердце, — прошептала Гермиона, и её голос дрогнул лишь самую малость, выдавая, чего ей стоило это спокойствие. — Я жива. Я здесь. Я никуда не ухожу. Что бы тебе ни приснилось, что бы ты ни увидела, что бы ни сказала она… я здесь. Сердцебиение под ладонью Элары было ровным. Сильным. Настоящим. Она сосредоточилась на нём так, как учили на тренировках для подготовки в авроры: "отсечь всё лишнее, оставить только цель". Только этот ритм, этот пульс, эту жизнь, бьющуюся в нескольких дюймах от её собственной. Она позволила ему заякорить себя, вытащить с самого края паники, где уже разверзлась пропасть. Жива. Здесь. В безопасности.       В спальне было тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном тает иней, и капли воды срываются с карниза, разбиваясь о каменный подоконник с тихим, мелодичным звоном. За окном уже совсем рассвело, и первые лучи солнца, пробившись сквозь морозные узоры на стекле, рисовали на полу золотые квадраты. Где-то в глубине замка запела птица и её голос эхом прокатился по каменным коридорам, чистый и пронзительный.       Зелёный полог был всё ещё задёрнут, скрывая их от остального мира, от портретов, от любопытных глаз, от всего, что существовало за пределами этого маленького убежища, сотканного из тепла, серебра и двух сердец, бьющихся в унисон. Но внутри что-то изменилось. Кошмар не просто напугал Элару, он принёс с собой нечто большее. Предупреждение. Пророчество. Приказ, отданный из-за грани смерти женщиной, которая любила её так яростно, что эта любовь проросла даже сквозь тьму.       Постепенно дрожь утихла. Плечи Элары перестали ходить ходуном, пальцы разжались, отпуская скомканную простыню, и дыхание выровнялось, подстраиваясь под ритм сердца Гермионы. Постепенно дикий ужас в её глазах смягчился, уступая место чему-то более терпимому: страху — да, он никуда не делся, затаился в глубине, но теперь к нему примешивалось изумление. Смятение. И остаточная, давящая тяжесть невозможных слов. Элара подняла взгляд на Гермиону. На её встревоженное, но решительное лицо. На растрёпанные со сна кудри, что ореолом обрамляли щёки. На кулон-сороку, что мерцал в ямке между ключицами, словно хранитель тайны. — Она говорила со мной, — повторила Элара, и на этот раз голос её был тихим, но твёрдым. — Белла. Она говорила со мной во сне, Миуна. И я думаю… я думаю, это было по-настоящему. Я слышала её, — прошептала Элара, и голос её был тих, как шёпот страниц в Запретной секции после отбоя. — Беллу. Она была там. Не как призрак, не как воспоминание, а… внутри. В моей голове. Она говорила со мной, Миуна.       Брови Гермионы сдвинулись к переносице — та самая морщинка, которая появлялась, когда она сталкивалась с загадкой, не укладывающейся в стройные ряды учебников. Она не отшатнулась, не отдёрнула руку, всё ещё сжимавшую ладонь Элары на своей груди. Она лишь посмотрела на девушку долгим, изучающим взглядом, который, казалось, видел глубже. — Это невозможно, — сказала она, но голос её прозвучал не как отрицание, а как приглашение к размышлению. — Она… — Мертва. — Элара не дала ей закончить. Слово упало между ними, тяжёлое и холодное, как камень, брошенный в воду. — Я знаю. Я чувствовала, как оборвалась нить. Тогда, в ту ночь, когда всё закончилось. Я чувствовала, как она уходит, и часть меня ушла вместе с ней. Её пальцы чуть сильнее прижались к груди Гермионы, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки, под серебряной сорокой билось ровное, живое сердце. Якорь. Реальность. Спасение. — Но она сказала… — Элара сглотнула, и звук этот в тишине спальни прозвучал неестественно громко. — Она сказала, что это не совсем она. Только отголосок. Воспоминание. Заклинание, вплетённое в кровь и серебро, которое она наложила годы назад, когда поняла, что грядет. Когда увидела что-то, чего не должна была видеть.       Слова повисли в холодном утреннем воздухе, и пар от их дыхания, они всё ещё не согрелись после кошмара, всё ещё дрожали под одеялами, смешался в маленькое облачко, которое медленно растаяло под зелёным пологом.       Выражение лица Гермионы изменилось. Элара видела это... видела, как скептицизм, отточенный годами учёбы и споров с Гарри и Роном, боролся с чем-то иным. С тем глубинным, почти инстинктивным признанием, которое приходит только к тем, кто слишком часто сталкивался с невозможным. Кто видел, как рушатся стены реальности в Отделе Тайн. Кто знал, что магия особенно старая, особенно тёмная, особенно пропитанная кровью Блэков не подчиняется правилам, написанным в учебниках. — Что она сказала? — спросила Гермиона, и голос её был тихим.       Элара закрыла глаза. — Она сказала… — Элара сглотнула. — Она сказала, что я должна защищать тебя. Что ты важнее, чем я могу себе представить. Важнее всего на свете. Что магия в тебе, этот свет, который ты носишь, имеет значение. Всегда будет иметь значение. И есть вещи… Её голос упал до шёпота, почти неслышного в утренней тишине. За окном снег всё падал — мягкий, невесомый, укутывающий мир в белое безмолвие. Где-то в замке заскрипела половица под шагами раннего путника. — Она сказала, что что-то или кто-то хочет тебя уничтожить Пауза. Долгая, тягучая, как мёд на морозе. Элара открыла глаза и встретилась взглядом с Гермионой. — Она заставила меня пообещать. Защищать тебя. Всем, чем я являюсь. Всем, что у меня есть.       Гермиона молчала. Впитывала каждое слово, каждую дрожь в голосе Элары, каждый отзвук того невозможного разговора, который пророс сквозь границу между жизнью и смертью. Воздух между ними стал плотнее, тяжелее, наполненный невысказанным знанием. Серебряная сорока на груди Гермионы, казалось, потускнела на миг, впитывая тяжесть слов, а затем снова мягко засияла, ловя скудный утренний свет. Свободная рука Гермионы поднялась. Медленно, плавно она накрыла руку Элары. Ту, что всё ещё лежала на её сердце, чувствуя каждый удар. Пальцы переплелись. Тепло против тепла. Жизнь против жизни. — И будешь? — спросила Гермиона, и голос её был мягок, но в нём звучала та самая сталь, которую Элара научилась узнавать. Не требование. Не проверка. Просто вопрос, заданный с абсолютным доверием. — Защищать меня?       Глаза Элары открылись полностью. Она посмотрела на Гермиону — по-настоящему посмотрела, так, как смотрела только на неё. Тёмные глаза, всё ещё хранившие отблески кошмара, вспыхнули чем-то древним, яростным, неукротимым. Тем самым огнём Блэков, который Беллатриса разглядела в ней много лет назад и велела никогда не тушить. — Всем, чем я являюсь, — прошептала она, и каждое слово было клятвой, вырезанной не на камне, а на самой ткани магии. — Всем, что у меня есть. Каждой каплей крови Блэков, каждой унцией силы, каждой мыслью, каждым вздохом. Всегда.       Улыбка тронула губы Гермионы. Маленькая, тёплая, полная того тихого света, о котором говорила Белла. Она не дрогнула, не отшатнулась от тяжести этой клятвы. Вместо этого она подалась вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. — Тогда это всё, что имеет значение, — сказала она, и голос её был как бальзам на рану. — Что бы это не пыталась тебе сообщить.... Что бы Беллатрикс ни знала. Что бы ни охотилось за нами во тьме, мы встретим это вместе. Да?       Горло Элары сжалось. Она почувствовала, как к глазам снова подступает влага от той невозможной, ошеломляющей благодарности, которую она испытывала каждый раз, когда Гермиона смотрела на неё и видела не чудовище, не сумму худших черт Малфоев и Блэков, а просто… её. — Вместе, — выдохнула она, и слово это прозвучало как заклинание. — Всегда вместе.       Она подалась вперёд и прижалась лбом ко лбу Гермионы. Их дыхание смешалось в холодном воздухе — одно облачко пара на двоих. Серебряная сорока оказалась зажата между ними, тёплая от их общего тепла, и Элара могла поклясться, что почувствовала, как кулон слабо пульсирует, словно вторя ритму их сердец. Словно он тоже услышал слова Беллатрисы. Словно он одобрил. Они лежали так ещё долго. Не спали, сон отступил, оставив после себя звенящую, наэлектризованную ясность. Просто обнимались, позволяя теплу друг друга разгонять последние тени кошмара. Пальцы Гермионы рассеянно гладили предплечье Элары, там, где под кожей бежали вены с кровью Блэков. Пальцы Элары лежали на груди Гермионы, считая удары сердца, словно боялись, что оно может остановиться, стоит ей отвернуться. Наконец Гермиона заговорила. Голос её был задумчивым, с теми особыми интонациями, которые появлялись, когда она распутывала сложный узел теории. — Как ты думаешь, что она имела в виду? «Вещи попытаются уничтожить меня»? Руки Элары сжались вокруг неё крепче — инстинктивно, защитно, словно сами мышцы помнили клятву. — Я не знаю, — ответила она, и голос её прозвучал глухо, приглушённый тканью рубашки Гермионы и её волосами. — Это не… — Гермиона вздохнула, и её дыхание пощекотало макушку Элары. — Я не прошу тебя быть моим телохранителем, Элара. Не в этом смысле. Я спрашиваю, что грядет. К чему нам нужно готовиться. Я не хочу, чтобы ты просто бросалась на любую тень. Я хочу, чтобы мы понимали. Вместе. Элара помолчала. Её пальцы нашли край кулона на груди Гермионы и принялись рассеянно очерчивать его контуры — острый клюв, пустые глазницы, изогнутые крылья. — Моя семья... в наших библиотеках хранятся тайны, — сказала она наконец. — Старые. Тёмные. То, что не пишут в книгах, даже в Запретной секции. Белла знала больше, чем все вместе взятые. Она провела годы в Азкабане, но до этого… до этого она была другой. Она искала. Изучала. Собирала знания, которые Блэки копили веками. Она сделала паузу, подбирая слова. — Это не просто украшение. — Она коснулась сороки, и серебро, казалось, потеплело под её пальцами. — Оно связано с кровью Блэков. С нашей магией. Оно пережило Азкабан, пережило войну, пережило её смерть. Если оно услышало её… если оно передало её послание через сон, через границу, которую никто не должен пересекать… — Это возможно, — закончила за неё Гермиона, и в голосе её зазвучали знакомые нотки — те, что появлялись, когда она погружалась в исследования. Учёная в ней просыпалась, отодвигая страх и неуверенность, анализируя, строя теории. — Старая магия, особенно кровная, не следует тем же правилам, что и современное колдовство. Мы знаем, что сильные эмоции, жертвы, клятвы могут оставлять отпечаток. Портреты хранят подобие личности. Призраки существуют. Почему не может существовать заклинание, привязанное к предмету и крови, которое активируется при определённых условиях? Она чуть отстранилась, чтобы видеть лицо Элары, и её карие глаза горели тем особенным огнём, который появлялся только при решении сложной задачи. — Вопрос в том, при каких условиях. Что изменилось? Они посмотрели друг на друга. В спальне было тихо — только снег шуршал за окном да часы отмеряли мгновения. Иней на стекле таял, превращаясь в дорожки капель, ловивших солнце. «Мы, — повис в воздухе невысказанный ответ. — Мы изменились. Это изменилось». Пальцы Гермионы обвели острый клюв сороки на кулоне. — Возможно, дело было не в кулоне, — медленно проговорила она. — Возможно, дело было в тебе. В том, что изменилось в тебе. В… Лёгкий румянец тронул её щёки. — В любви. Дыхание Элары перехватило. — Кровная магия откликается на кровь, — продолжила Гермиона, и голос её окреп. — Это основа. Но магия Блэков откликается на страсть. На яростные эмоции. На ту силу, что заставляет тебя быть готовой сжечь мир дотла ради кого-то. Она посмотрела на Элару без страха, только с пониманием. — Ты любишь меня. Яростно. Опасно. Полностью. Так, как Блэки всегда любили, без оглядки, без полумер. Возможно, это активировало послание. Возможно, Белла знала — через ту же кровь, ту же магию, — что когда ты наконец полюбишь настолько сильно, тебе нужно будет услышать её слова. Элара уставилась на неё — в глазах смятение, изумление и что-то похожее на благоговейный ужас. — Это либо гениально, либо безумно. Гермиона улыбнулась той самой улыбкой, с какой распутывала сложные аргументы. — Скорее всего, и то и другое. Как и твоя тётя. Губы Элары дрогнули. Где-то внутри зарождался смех, не горький, а тёплый, полный невозможной нежности. — Ей бы понравилось. Гениальной и безумной в одной фразе: она сочла бы это высшим комплиментом. — Ей бы, наверное, также ненавиделось, что я ношу её кулон. — О, определённо. — Элара тихо рассмеялась, хрипловато, но по-настоящему. — Прокляла бы нас обеих до следующей недели. А потом, возможно, смирилась бы. С неохотой. Блэки всегда признают силу, даже в неожиданной упаковке. — Хорошо, что не может. Слова повисли: не жестокие, просто признание реальности. Беллатриса ушла, но нить, связывавшая с ней, не исчезла полностью. Она запуталась вокруг маленькой серебряной птицы у сердца Гермионы. Утренний свет становился ярче, разгоняя серые тени. Иней почти растаял, и капли сверкали на солнце. Где-то в замке запели птицы, вплетая чистые голоса в тишину. Элара поцеловала Гермиону в лоб, мягко и тепло. — Спасибо, — прошептала она в кожу. — За что? — За то, что не убежала. За то, что осталась. За то, что слушала. За то, что не посмотрела как на сумасшедшую. За всё. Гермиона развернулась в её объятиях, прижимаясь всем телом. Кулон-сорока оказался зажат между ними. — Куда бы я побежала? — спросила она. — Теперь ты мой дом, Элара Блэк. А из дома не бегут. Сердце Элары сжалось от переполняющей нежности. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Так сильно, что это пугает. Так сильно, что готова поверить в послания из-за гроба, только бы защитить тебя. Гермиона не дала закончить и поцеловала, мягко и полно обещания. — Тогда мы квиты, — прошептала она в губы. — Потому что я тоже тебя люблю. Так сильно, что готова делить кошмары, кулоны и пророчества. Так сильно, что готова смотреть в темноту и не бояться, потому что ты рядом. Они целовались, пока солнце не взошло полностью, пока замок не проснулся вокруг: шаги, голоса, звон посуды, далёкий гул жизни. Реальный мир вторгался со всеми своими сложностями, но сейчас существовали только они.