Ирисковый гамбургер

Это был переломный день в судьбах нескольких людей. Для некоторых, кто жил в любом другом месте, кроме Южного Парка, он был точно таким же, как и любой другой в череде повседневности, но не для жителей Южного Парка. Хотя они ещё не знали об этом. О том, кого они сотворили, игнорируя зло. Стивен давно вышел на новый уровень «воспитания», доходя пару раз до переломов костей сыну. С тех пор, когда родители Баттерса подумали, что он одержим, и заперли его в подвале, тот грязный подвал ещё не раз использовался, но уже для наказания сына. Баттерс в тот день только вернулся после кружка по робототехнике домой. Он, будучи в весёлом настроении, поздоровался с отцом словом «здаров» вместо «привет» или «здравствуй», из-за чего Стивен вспылил. Наказание шло как обычно, по накатанному сценарию: сначала пара фраз о неправильности и испорченности Баттерса, потом физическое наказание — обычно это палка от какой-то старой перекладины или кочерга, — а после долгая лекция о том, что Баттерс и так уже знал наизусть. «Баттерс, ты должен правильно выражаться, это болезнь. Если говоришь скверно, то и в мозге то же самое гнильё». Также Стотч-старший любил припоминать, что он очень любит своего сына, что сын его позорит и надо соответствовать ожиданиям родителей и общества. Пока происходило наказание, от начала до конца, Баттерс должен был стоять и не двигаться, смотря прямо в глаза отцу. Нельзя было показать, что ему больно, и не дай бог он бы дёрнулся или заплакал. Тогда Стивен начинал всё по новой, но уже переходя на крики и гневаясь по-настоящему. Именно в такие моменты он часто перебарщивал так, что Баттерсу приходилось оставаться дома, чтобы не вызвать ненужных вопросов в школе. Этот раз стал как раз таким. После того как старший из Стотчей закончил бить кочергой по уже синим рёбрам и спине, Баттерс не выдержал — согнулся от боли и усталости, хватаясь за бока. Его всего потряхивало, он был на грани. — Леопольд Стотч, встань. Ты знаешь, что будет дальше. Лучше не дожидаться, когда моё терпение лопнет. — Голос Стивена был обманчиво спокоен, и это мгновенно испугало Баттерса ещё сильнее. Холоднокровие в голосе не предвещало ничего хорошего. Баттерс с ужасом резко поднял голову, не в силах разогнуться сразу. Его голос предательски дрожал, пока он выдавливал из себя подобие слов: — Сэр, простите, я не хотел. Баттерс, сжав челюсти и кулаки на своих бёдрах до новых синяков, выпрямился. Холодный голос отца был одной из немногих вещей, что вызывали у него животный страх. Баттерс с ужасом выискивал в глазах отца то ли пощаду, то ли жалость. И тогда мужчина, как с цепи сорвался, увидев этот несчастный взгляд: — Как ты смеешь, неблагодарный щенок, так смотреть на меня?! Кто тебя вырастил? Кто воспитал? Кто не даёт тебе закончить, как все остальные в этом паршивом городишке? Отвечай! Мужчина вцепился в волосы Леопольда и прижал его к стенке, второй рукой держа за ворот. Он орал это прямо в лицо сыну; брызги его слюны долетали до Баттерса и чувствовались, как серная кислота на коже. А вонь изо рта вызывала отвращение с рвотными позывами. И вот Баттерс снова маленький мальчишка, а не семнадцатилетний лоб, и он снова трясётся от криков своего отца, прижатый в гневе к стенке, не в силах пошевелиться. — Вы, сэр. Сквозь страх, сквозь сжатые зубы, с желанием закончить это раз и навсегда произносит Баттерс, пытаясь правильно угадать интонацию, чтобы не спровоцировать зверя ещё сильнее. Ком в горле мешал не то чтобы издать звук, но и дышать выходило с трудом. Всё тело сковал страх, ноги подкашивались, конечности немели и холодели. — Так смотри на меня с уважением! Не смей, слышишь? Не смей больше никогда так смотреть на меня! Понял? Ты должен быть благодарным за то, что я воспитываю тебя настоящим мужиком! Перестань быть тряпкой и веди себя достойно! Ты и так позорище семьи. У Баттерса невольно полились слёзы — он не мог это контролировать. Не тогда, когда речь заходила о мужественности. Слёзы, как раскалённая лава, обжигали щёки, но Баттерс не отвёл взгляд, он смотрел, боясь получить ещё один удар за непослушание. Тогда он почувствовал резкую боль в рёбрах, что заставила выпустить весь воздух из лёгких. Это был кулак, прилетевший прямо в свежий ушиб. — Сколько раз нужно повторять? Мужчины не должны реветь, как бабы! Ты когда-нибудь перестанешь позорить меня? У Стивена слетели тормоза, он перестал сдерживать свой гнев, срываясь и отыгрываясь на сыне. В его глазах блестело безумие человека, имеющего власть над другими, и отражение Баттерса, кто стал жертвой безумия. Ещё один удар прилетел, но в этот раз по голове, прямо в глаз, и Лео, ударившись головой о стену, не выдержав, рухнул на пол. Он, движимый инстинктом «бей или беги», начал ползти. Мозг перестал здраво соображать — лишь бы убежать. Наверное, тогда и произошёл переломный момент. Стивен, увидев столь неприемлемое поведение, столь позорное поведение, окончательно пришёл в яростное безумие, взял кочергу обратно в руку и замахнулся для удара со всей силы. Она прилетела в бедро — Стивен специально целился только туда, где можно скрыть под одеждой. Привычка, выработанная годами и практикой. Сын, не выдержав, заорал не своим голосом, срывая его, просто свернулся калачиком на полу, закрывая голову и живот руками. Он лихорадочно лепетал в истерике одни и те же слова по кругу: — Сэр, простите, прошу, не надо. Я не буду больше, не наказывайте. Простите, простите, простите, хватит, пожалуйста, простите... До такого состояния Стивен нечасто доводил сына, и следовало бы прекратить, как он обычно делает. Просто посадить на цепь в подвал и оставить его думать над своим поведением на ночь и с утра отправить в школу. Но на полу что-то блеснуло. Это был женский, незнакомый Стивену браслет. Стотч-старший знал все украшения своей жены, и это точно было не оно, а также знал, что у его сына не должно быть ни одного секрета от отца — ради его же блага. — Баттерс, милый, что это за вещь такая, что у тебя выпала из кармана? Стивен говорил медленно, чуть ли не по слогам, вызывая новую волну ужаса. Баттерс замер, как зверь перед смертью, не дыша. Он медленно распрямился, проследив за взглядом отца, смотря на причину его вопроса. По спине прошёлся холодный пот, и даже пальцы от ужаса прокололи кожу на ладонях, перед глазами пронеслась вся жизнь. Частичку его тайны раскрыли по его же глупости и неосторожности. Он попытался издать звук, но из лёгких вышел лишь сдавленный писк, похожий на предсмертный звук зайца. Что он может сказать отцу? Явно не правду. Но как он мог хоть что-то придумать в таком-то состоянии, когда в голове крутилась лишь одна мысль «беги»? — Молчишь? Значит, есть что скрывать. Девушкой обзавёлся? Или очередной шлюхе какой-нибудь подготовил подарок? Ком в горле Баттерса становился всё больше и горше. Девушка? Если бы это было правдой, тогда бы Баттерс был самым счастливым человеком. А так — это только очередной постыдный секрет в шкафу скелетов Леопольда. Но это даже хорошо: отец подумал на менее страшный вариант, чем правда. На тот вариант, от которого был шанс выжить. Следующие несколько часов Стивен сочетал физическое насилие вместе с моральным, унижая и избивая сына, чтобы узнать правду об этом браслете. Тот уже потерял ход времени; ему казалось, что пытка происходит слишком быстро и слишком долго одновременно. Только по темноте за окном Баттерс понял, что уже вечер, хотя начиналось всё ещё днём, после школы и кружка по чёртовой робототехнике. Он молчал как партизан, не говоря ни истины, ни лжи. В какой-то момент Баттерс отключился. Это забвение стало спасением для школьника, находящегося при смерти. Проснулся он только днём следующих суток в постели. Как заботливо со стороны родителей — отнести в постель после случившегося. Линда даже оставила еду у кровати и записку с просьбой больше не провоцировать отца. Это был намёк на то, что ему всё ещё нужно выполнять свои обязанности и перестать быть проблемой для неё с отцом. Баттерс с болью в рёбрах поднялся в сидячее положение, чтобы вспомнить о случившемся. Воссоздавая события обрывками в голове, Баттерса стало выворачивать наизнанку, но единственное, что его спасло от испражнения внутренностей, — это пустой желудок. В голове крутились, как незатыкающиеся голоса, обрывки слов отца: «позор семьи», «неблагодарный», «испорченный», «недостойный», «ошибка». Не выдержав, Лео встал с кровати, пройдя несколько кругов по комнате, как загнанный зверь, и проверил главный тайник под досками в полу комнаты. Всё на месте. Он выдохнул и закрыл всё как было. Значит, ещё не всё так плохо, раз главную тайну не нашли. Он прошёл мимо зеркала в комнате, боясь взглянуть на работу отца, и спустился вниз, содрогаясь от боли при каждом шаге. Никого нет дома — видимо, все ушли на работу, оставив одного, как всегда. Баттерс почти уверен, что отец не приковал его в подвале только потому, что мать умоляла. Кажется, он сквозь сон даже слышал её слёзы и мольбы. Баттерс взглянул на то место, где вчера был прижат к стене. Ничего сильно страшного по виду, и не скажешь, что тут происходило несколько часов назад: пара пятнышек крови, и всё. Баттерс знал, что он должен это убрать, иначе крови вне его тела в этом доме станет больше. Но что-то надломилось в Баттерсе вчера. Он прошёл мимо на кухню, наливая себе воду. За окном снова дождь — ничего необычного для весны Южного Парка. Стандартный набор: грязь, дождь, плохое настроение жителей, что напрямую отражалось на Лео. Почему он просто не выпрямился тогда? Почему дал слабину? Знал ведь, что нельзя позволить этому случиться, — знал, что у него в кармане лежал тот чёртов браслет, который теперь был раскрошен и сожжён в камине на глазах у Баттерса. Взгляд упал на камин и рядом стоящую кочергу. Сердце пропустило пару ударов, после чего забилось в бешеном ритме; образ быстро надвигающейся кочерги появился перед глазами. Баттерс вернулся в комнату и всё же взглянул в зеркало. Лицо всё то же: острые зубы, аккуратный маленький нос, и глаза... Один глаз был с фингалом — туда вчера попал отец, — а второй уже много лет ничего не видел; он был светлее первого и имел шрам. Когда-то он получил его в игре с компанией ребят — тогда в него запустили сюрикен. Но не это было самое ужасное в тот день, а позор, которому он потом подвергся, — то, что с ним творили, чтобы скрыть собственную ошибку. И сейчас так же: он лишь ошибка, и, чтобы скрыть это, над ним издевались. Баттерс снял окровавленную толстовку и футболку, в которых вчера вернулся с занятий. На руках — синяки и следы от рук взрослого, рёбра все синие и красные. Тонкое и слабое тело Баттерса напоминало космос своей окраской: что-то синее, что-то бордовое, а что-то уже старое и жёлтое. На лице Баттерса навернулись слёзы от этого вида, и он, ослабнув, рухнул на пол, содрогаясь и всхлипывая иногда. Он свернулся калачиком и лежал так ещё несколько часов, высвобождая все непролитые слёзы. Почему никто не помог? Даже когда он кричал, просил помощи и умолял? Все всё знали, все видели и слышали, но никто не захотел остановить зверя, никто не захотел влезать в чужие проблемы. Даже собственная мать смотрела, не вмешиваясь. Какой толк от этих сочувственных взглядов, от слёз, если они делают вид, что ничего не было? В чём виноват ребёнок перед отцом, чтобы заслужить такого отношения? Много, много раз приходила опека, много раз приезжала полиция, много раз появлялись вопросы, но все решили, что так оно и должно быть, они не стали разбираться и поверили на слово родителям ребёнка. А после очередного звонка они и вовсе перестали появляться в доме Стотчей. В детстве Баттерс молил, чтобы его спасли, на Новый год и день рождения загадывал, чтобы отец стал добрым, а по ночам перед сном всегда просил супергероя Мистериона прийти отомстить отцу за все издевательства. Но через пару лет активных поисков выхода из его собственного ада он перестал надеяться, смотря на новости, где Мистерион снова спасает людей из горящего здания. Баттерс в свои четырнадцать вдруг понял суть устройства этого общества. Герои спасают ради того, чтобы их похвалили и показали по телевизору. Полиция готова разбираться в деле, только если там можно пострелять в чёрных. А службы опеки слушают родителей и не желают брать ещё одну ответственность на себя. Эта мысль надломила подростка тогда, и с тех пор он перестал быть позитивным, добрым и глупым Баттерсом, которого все знали. Он закрылся в себе, стал ходить на разные кружки по робототехнике и куда-то ещё, лишь бы не находиться дома. Он всё ещё постоянно улыбался, всё ещё пытался создавать образ божьего одуванчика, но маска трещала по швам, и все видели это: долгие взгляды в никуда, содрогание плеч, боязнь физического контакта. Тогда ребята и перестали как-то тесно общаться с ним, он стал слишком неудобен для глупого подросткового общения. Незаметно его вытеснили из общества сверстников. Баттерс долго прокручивал, согнувшись на полу перед зеркалом, когда именно всё пошло не так, где был переломный момент, что испортил всю его жизнь. А был ли он вообще? Когда истерика наконец прошла, то появилась пугающая здравость ума и тишина в голове. Только одна мысль заполняла огромный мозг: «Так больше не должно продолжаться». Через пару часов его уже не было дома. Он собирался в спешке и бреду, даже не до конца осознавая свой план действий. Всё, что он знал, — что не хочет больше никогда чувствовать боль от Стивена Стотча. Баттерс выгреб все свои тайники в рюкзак. Собрал снаряжение Доктора Хаоса, которое он улучшал последние несколько лет в тайне от всего мира и в котором он щеголял по ночам, наслаждаясь свободой действий злодея. Уложив вещи в рюкзак, он накинул тёмную толстовку, которую никогда не носил. Она меньше всего привлекала внимание, в отличие от голубых вещей, что обычно таскал. Баттерс старался не брать обычные вещи, что берут для побега, — это бы раскрыло парня. Оказывается, побег из дома — это не что-то сложное и грандиозное, как показывают в медиа побеги через окна с гениальными планами отвлечения. Он просто как всегда, как в любой другой день, вышел через дверь, закрыв за собой на замок, не вызывая вопросов ни у кого. На улице продолжал лить дождь, размывая дороги и создавая грязь на улицах. Баттерс просто взял свой велосипед и поехал вперёд, куда глаза глядят. Он долго накручивал круги, пытаясь понять, а что дальше. Лео попытался заселиться в мотель, посильнее натянув капюшон толстовки, но там требовали документы, а они были спрятаны родителями. Баттерс совсем забыл о том, что без документов человек — пустое место и не может ничего сделать. С каждым часом, проведённым на улице, Баттерс всё туже и туже соображал. В конце концов он вспомнил о старом заброшенном домике лесничего в лесу и направился туда переждать дождь и придумать план действий. Рёбра всё ещё горели болью, но, кажется, свобода опьянила подростка лучше любых химических соединений. Пускай он в плачевном состоянии, пускай ему некуда идти, пускай он остался без документов, но он. Именно он, Баттерс, больше никогда не вернётся в дом Стотчей и никогда не потерпит побоев от отца. К тому моменту, как Баттерс доехал до домика, он упал несколько раз на скользкой лесной дороге и промок насквозь, так что даже дырявая гнилая крыша домика стала для него спасением. Дом буквально уже разваливался: окна выбиты, в крыше зияют пара дыр, и доски в полу все в воде с грязью. Парень нашёл более или менее сухой угол и попытался перетащить туда гнилую скамью, но та прямо в руках рассыпалась в труху. — Ох, гамбургер. Парень по привычке всё ещё ругался вместо матов странными словами, ведь сквернословие было под запретом в доме Стотчей. — Точно, я же могу теперь... Блять. Парень смаковал слово так, как будто это дорогое вино. Он не мог до конца избавиться от ощущения, что за ним следят, вот сейчас выскочит отец и снова ударит за запретное слово. Ему это одновременно не понравилось и понравилось настолько сильно, что он застыл на некоторое время, прислушиваясь к своим ощущениям. Баттерс вздохнул из-за скамьи, ему ничего не оставалось, кроме как просто сесть на пол и, забившись в угол, уснуть. Усталость с ознобом покрыла его тяжёлым слоем беспамятства, и он уснул мокрый насквозь в заброшенном лесном доме, сбежав из дома. Ситуация была плачевна, но он был счастлив.