Неудобный Подарок

— Что значит «исчез»? — голос Визериса сорвался на сдавленный, почти визгливый хрип. Он вцепился в край стола, пытаясь удержать равновесие. Королевский камердинер лишь беспомощно пожал плечами, и безмолвный хор прочей прислуги вторил этому жесту, полному уныния и страха. Визерис уставился на них, отказываясь разумом принимать всю чудовищную нелепость происходящего. Затем его неверящий взгляд медленно проплыл через всю комнату и упёрся в Деймона, который стоял поодаль с выражением притворного сочувствия на лице. — Как, во имя всех Семи Преисподних, королевский свадебный плащ мог просто взять и исчезнуть?! Это вам не забытая где-то безделушка! Не кольцо, закатившееся под кровать! Это история нашего Дома! Священная реликвия! Плащ, в котором венчались поколения Таргариенов! И он — исчез?! — последнее слово король почти выкрикнул, заставив всех присутствовуюших отшатнуться на шаг назад. — Полно, брат, — вкрадчиво вмешался Деймон. — Такое случается. Со дня твоей свадьбы с Эйммой минули годы — плащ могли просто положить куда-то и запамятовать. Он повернулся к слугам, и лицо его в один миг переменилось — притворное сочувствие исчезло, уступив место холодной, почти звериной ярости. — А вы! — рявкнул он на слуг, — Мне что, факел вам под задницу поднести, чтобы вы с места сдвинулись?! Хватит таращиться, точно торговки тухлой рыбой! Весь замок перевернуть, каждый сундук, каждый закуток! Или вы ждёте, что ваш король предстанет перед невестой с пустыми руками, точно последний голодранец?! Слуг точно ветром сдуло — прыснули в разные стороны, давя друг друга в дверях, словно стая перепуганных скворцов. Деймон проводил их взглядом, и на губах его на миг мелькнула тень улыбки. Затем он повернулся к брату, шагнул ближе и опустил ладонь ему на плечо — жест, полный братского участия и тепла. — Что ж, — вздохнул он с искренней, почти скорбной печалью, — придётся тебе обойтись своим обычным плащом. Традиции традициями, но, думаю, боги поймут. В конце концов, они милосердны... не так ли? Когда стайка слуг вернулась, неся церемониальное облачение короля — великолепный дублет из чёрного и алого, расшитый золотом, — взгляд Деймона задержался на затейливой вышивке. Он гадал, выполнила ли королевская швея, та миловидная девчонка с невинным личиком, чью верность он купил посулами куда более щедрыми, чем могла предложить её госпожа, всё, о чём он просил. Стежки на спине и плечах должны были держаться едва-едва — одно неловкое движение, и платье падёт к ногам, позволяя будущей королеве явить двору своё истинное естество. Естество шлюхи. Что же до венчального плаща... Сама кража вышла сущим пустяком. Несколько слов, сказанных едва слышным шёпотом, мешочек золотых монет в нужных ладонях — и плащ, тот самый, что держал в руках Джейхейрис Миротворец, что надевали его сыновья Эймон и Бейлон, что сам Визерис набросил на плечи Эйммы в день их свадьбы, — теперь покоился, сложенный, под грудой засаленного тряпья в самом тёмном углу покоев Деймона. — Не можем же мы в самом деле отменить свадьбу из-за какого-то плаща, пусть даже церемониального! — произнёс Деймон самым убедительным тоном, на какой только был способен. Стороннему наблюдателю он показался бы ревностным сторонником брачного союза короля с Алисентой Хайтауэр. — Скажи мне хотя бы, что кольца в сохранности. Визерис лишь устало кивнул головой и небрежно махнул в сторону маленькой бархатной шкатулки, покоившейся на столе. На мизинце его блеснуло ещё одно кольцо — тонкий золотой ободок с вырезанным на нём соколом, явно предназначенный для изящной женской руки. Кольцо Эйммы. Вид этого священного знака памяти о покойной жене на той самой руке, которой король вознамерился взять другую женщину, поднял в груди Деймона волну тошнотворной горечи. Их отец, Бейлон, носил свою скорбь по Алиссе с достоинством, и никогда более не брал жены. Его первенец унаследовал корону — но не унаследовал характера отца и деда. Пока слуги суетились вокруг короля, пришнуровывая рукава дублета и застёгивая мелкие золотые пуговицы, Деймон явил своё решение — плащ из тонкого чёрного бархата, расшитый алым драконом. Богато, по-королевски... и до последней нитки фальшиво. Жалкая подделка, достойная самозванки. Визерис сморщил нос при виде плаща, но ничего сказать против не посмел. Какой у него оставался выбор? Объявить каждому лорду Вестероса, что он умудрился потерять венчальный плащ собственного дома? Нет уж. Пусть лучше шепчутся, будто таков был его выбор. В любом случае, королевское неудовольствие, сколь бы глубоким оно ни было, не могло призвать утраченный плащ из воздуха. Тяжело вздохнув, Визерис подверг своё отражение в высоком полированном зеркале критическому взгляду и велел готовить карету к Великой Септе. — Пусть это будет единственной напастью за весь этот долгий день, — пробормотал он. Деймон воздел руки к небесам с благочестивым видом и склонил голову в знак согласия — само воплощение братской солидарности.

***

Тем временем в покоях будущей королевы дела обстояли немногим лучше. Алисента, всегда отличавшаяся завидным здоровьем, умудрилась подхватить банальную простуду накануне самого важного дня в своей жизни. Нос её покраснел и безостановочно тёк; припухшие веки извергали непрерывный поток слёз. Неумолимое, щекочущее желание чихнуть не желало отступать ни на шаг. Леди Редвин, взявшая юную королеву под своё крыло, была вне себя от ярости. Виной всему, как она полагала, стал недавний переезд. Незадолго до свадьбы Алисенту переселили из её скромной комнаты в крыле принцессы Рейниры в просторные, продуваемые сквозняками покои в королевском крыле. И по недосмотру слуг очаги там топили слишком поздно и слишком слабо в дни, предшествовавшие церемонии, отчего комнаты оставались сырыми и промозглыми. Алисента же была настолько поглощена тревогой о грядущем событии, что заметила неладное лишь тогда, когда ноги её под одеялом обратились в лёд, а в горле запершило неприятное, навязчивое щекотание. — Хвала Семерым, жара у тебя нет, дорогая моя, — кудахтала леди Редвин, суетливо оправляя оборки на подвенечном платье Алисенты. — А-а-апчхи! — донёсся в ответ влажный, лишённый всякого изящества звук, за которым последовало громкое, отчаянное шмыганье носом. — Я могу притупить симптомы Её Милости, но устранить их полностью не в моих силах, — провозгласил великий мейстер Меллос, беспомощно разводя руками. Его призвали в покои тотчас же, едва недомогание королевы было обнаружено. — Фсё-ё-ё что угодно! — отозвалась Алисента густым, гнусавым голосом. — Не могу же я расчихаться на церемониальный дублет Его Милости. И боюсь, свадебный поцелуй окажется... не столь приятным для него, как хотелось бы. Леди Редвин нахмурилась ещё сильнее. С удвоенным рвением она принялась погонять служанок, требуя, чтобы те несли украшения быстрее и работали над причёской будущей королевы проворнее. Меллос протянул ей маленький флакон с мутной жидкостью. Алисента осушила его с гримасой отвращения, искренне надеясь, что горькое снадобье дарует ей хотя бы несколько часов передышки. — И помни, милая, — продолжала леди Редвин своё воркующее наставление, пока служанка наносила благовонные масла за уши Алисенты, — когда настанет черёд обряда первой брачной ночи, ты должна изобразить удивление и лёгкий испуг, даже если всё это покажется тебе… знакомым. Алисента послушно кивнула, впитывая этот циничный совет. Она твёрдо решила поступить именно так. Никто и никогда не должен узнать, что она уже была близко знакома с самим этим действом, равно как и с телом короля и его привычками. Позже та самая служанка, что втирала благовонные масла, доложила принцу Деймону, что Алисента Хайтауэр хлюпает носом и чихает, точно нищенка из Блошиного Конца. За эту весть она получила золотую монету. За прежнюю же свою услугу — за то, что покои новой королевы никогда не протапливались как следует, — ей было пожаловано две. Довольная улыбка тронула губы Деймона. Части его замысла складывались одна к одной, точно камни в мозаике.

***

Золочёная карета, запряжённая четвёркой белых лошадей, медленно катилась по мощёным улицам Королевской Гавани. Напряжение, царившее внутри, смешивалось с ароматом масел, которыми обрабатывали королевские одежды, — сладковатым, приторным, от которого у Рейниры першило в горле. Король Визерис, блистательный в своём чёрно-алом дублете, широко улыбался. Пальцы его рассеянно теребили край нового свадебного плаща в тщетной надежде, что приглашённые лорды не заметят подмену. Он напоминал человека, который силился убедить себя в собственном счастье, предпочитая видеть солнце даже сквозь самые чёрные тучи. — Ты только взгляни на них, Рейнира, — весело произнёс король, но голос его прозвучал чуть громче, чуть оживлённее, чем следовало бы. Он указал на размытое море ликующих лиц за окном. — Весь город, весь до последнего человека разделяет с нами радость этого дня. Замечательное зрелище! Напротив него принцесса Рейнира была далека от счастья. Грустный взгляд её, устремлённый в окно, скользил по праздничной процессии, ничего не замечая. Для всех прочих это было торжество; для неё — глубокое, личное предательство, разыгранное на глазах у всего королевства. Единственным утешением, тёмным и отчаянным, служило обещание, за которое она цеплялась, точно утопающий за обломок мачты: Деймон сдержит слово и разорвёт этот свадебный фарс в клочья, обратит его в сплошной хаос. Три советника — лорд Стронг, лорд Бисбери и великий мейстер Меллос — сидели в неловком молчании, зажатые между наигранной веселостью короля и явным недовольством принцессы. Старый добрый лорд Бисбери ухватился за воодушевлённый тон Визериса: — Воистину, Ваша Милость! День, который будет вписан в исторические хроники. Всё королевство ликует, славя крепость и преемственность вашего правления. И тут, будто в жестокое опровержение его слов, сквозь общий гул прорезался выкрик — резкий, отчётливый, точно удар хлыста: — Эймма! Королева Эймма, да упокоят боги душу Её Милости! Визерис вздрогнул. Рейнира медленно повернула голову от окна, и глаза её — холодные и острые, точно два аметиста, — уставились на отца. Невысказанное обвинение, горевшее в них, было сокрушительнее любого крика. Улыбка Визериса не исчезла, но дрогнула, сделалась натянутой. В глазах его промелькнула тень. Он опустил взгляд на свои руки, на кольцо с соколом на мизинце, и издал полувздох-полустон. Лорд Лионель Стронг, пытаясь сгладить неловкую ситуацию, подался вперёд: — Простой народ не желает выказать неуважения вашему выбору невесты, Ваша Милость. Они цепляются за прошлое, ибо оно им знакомо. Сегодня вы даруете им светлое будущее. Их возгласы — лишь дань памяти, которую и вы чтите даже сейчас. По воздуху проплыл ещё один голос — на сей раз старушечий: — Благословите боги королеву Эймму! Истинную и милосердную! — За королеву, что родила наследницу! — выкрикнул кто-то из распахнутого окна второго этажа. Горький, почти неуловимый звук сорвался с губ Рейниры. То была не усмешка — скорее, тень усмешки, полная такого едкого презрения, что Визерис вздрогнул, будто от пощёчины, и метнул на дочь взгляд, исполненный боли. Великий мейстер Меллос, заметив, как побледнел король, склонил голову. — Лорд Стронг говорит правду, Ваша Милость. Это естественные чувства. Думайте об этом как о последнем прощании — о благословении, что провожает вас к счастью. Не позволяйте себе падать духом. Державе нужен сильный король. Когда крики чуть поутихли, Визерис наконец обрёл дар речи. Голос его звучал глухо, почти надломленно; более изображать воодушевление он не смел. — Они... они и впрямь любили её, — произнёс он, в очередной раз виновато взглянув на дочь. Мысленно он молил её о поддержке и прощении, но прекрасно понимал, что не заслуживает ни того, ни другого. — Свадьба с Алисентой нисколько не умаляет моей любви к Эймме. Это... это долг. Ради будущего. Ради нашего дома. Снаружи, в тени колышущихся знамён дома Таргариен, верхом на вороном коне, Деймон наблюдал за происходящим в карете. За тем, как брат его корчится под тяжестью каждого выкрика, славящего имя покойной королевы. За тем, как негодование Рейниры, молчаливое и оттого ещё более сокрушительное, ранит Визериса вернее любого клинка. За тем, как стыд вновь завладевает королём, заставляя его съёживаться и отводить глаза. Пришпорив коня и оторвавшись от королевской кареты, Деймон позволил себе хищную улыбку. Представление разворачивалось именно так, как он задумал. Акт за актом. Сцена за сценой.

***

Внутри прохладной, пропитанной благовониями септы, под взглядами каменных ликов Семерых, ждал сир Отто. Он был доволен до самой глубины души. Это был его величайший триумф, плод долгой и терпеливой игры. Дочь в обмен на королевство. Лишь истинный стратег способен оценить изящную простоту этого обмена. Отныне его кровь навеки смешается с драконьей. Его внуки воссядут на Железном Троне, а его собственное имя войдёт в историю — и не только как имя Десницы двух королей. Рядом с ним Алисента судорожно зажала рот рукавом безупречно белого платья, приглушая резкий, влажный чих, и тут же безнадёжно, по-детски шмыгнула носом. Снадобье великого мейстера сделало своё дело — огненная боль, что раскалывала голову, отступила, превратившись в тупую, терпимую пульсацию где-то в висках, а неудержимый поток из носа унялся до назойливого, но сносного ручейка. Она была бледна, но уже не смертельно. — Скоро ты станешь королевой, — едва сдерживая нетерпение прошептал ей Отто. Он стоял так, будто это был не день свадьбы его дочери, а день его собственной коронации. Алисента попыталась выдавить в ответ усталую, натянутую улыбку, но губы её дрогнули. Когда королевская процессия вплыла сквозь массивные двери Септы, сир Отто склонился в глубоком, почти благоговейном поклоне — столь низком, столь исполненном почтения, что никто, кроме разве что самых проницательных, не заметил бы торжества, полыхавшего в глубине его глаз. Он вложил дрожащую, влажную от испарины руку дочери в ожидающую ладонь короля. Долг его как отца был отныне исполнен; честолюбие же его только начинало расправлять крылья. Визерис Таргариен, облачённый в чёрное с алым, повёл невесту к алтарю, готовясь произнести слова, что свяжут их навеки. Голос его звучал ясно и твёрдо, лишь едва заметная хрипотца выдавала волнение, теснившееся в груди. Но когда настал черёд Алисенты... Верховный Септон повернулся к ней, готовясь принять последнее согласие невесты: — Миледи, согласны ли вы пред ликами богов и людей принять сего мужа и— — А-а-а-а-апчхи-и-и! Чихание Алисенты было не просто громким; это был яростный, судорожный взрыв, разбивший вдребезги торжественную тишину. Эхо заметалось меж мраморных колонн — звук, до глубины души лишённый всякого достоинства. Алисента застыла, дрожащая, бездыханная, с пылающими щеками и глазами, полными ужаса. Вздрогнув, Великий Септон отшатнулся. С выражением нескрываемой брезгливости он смахнул капельки влаги, попавшие на его щёку, рукавом своего пышного, расшитого золотом одеяния. По толпе лордов и леди, заполнивших Септу, прокатился приглушённый ропот — вздохи изумления, смешанные с едва подавленными, отнюдь не добрыми смешками. Кто-то прикрывал рот ладонью, кто-то отворачивался, пряча ухмылку, а кто-то и вовсе не трудился скрывать злорадства. — Ах, моя дорогая, — пробормотал Визерис, раздираемый между жалостью и жгучим стыдом за свою невесту. Он пошарил в манжете рукава и извлёк белый шёлковый платок. Алисента приняла его с выражением отчаянной благодарности, прижимая к покрасневшему, мокрому носу и слезящимся глазам. Когда она немного пришла в себя, Визерис бросил Верховному Септону короткий, виноватый взгляд и едва заметно кивнул, чтобы тот продолжал церемонию. Старик недовольно поджал губы, вдохнул и начал заново. — Алисента из дома Хайтауэр, клянёшься ли ты Девой быть ему светом во тьме? Старицей — быть ему мудрым советом во дни сомнений? Кузнецом — возвести дом, что не рухнет под тяжестью лет... Как только древние слова были произнесены, сир Отто с подобающей моменту торжественностью снял с плеч дочери девичий плащ — плащ Хайтауэров, цвета зелени и серебра, — и замер в ожидании. Сейчас на эти хрупкие плечи ляжет иной плащ. Плащ Таргариенов. Плащ драконьих владык. Но тут... уверенность, что копилась в нём долгие месяцы, — твёрдая, непоколебимая, — вдруг дала трещину. Отто моргнул. Раз, другой. Разум его отказывался принять то, что так ясно, так неумолимо видели глаза. Венчальный плащ, который принц Деймон с поклоном вложил в руки короля, был не тем. О, он был хорош — бархат, золотое шитьё, алый дракон, — но это была подделка. Не та древняя, овеянная веками реликвия, которую Отто Хайтауэр самолично, с величайшей осторожностью распорядился извлечь из хранилища и подготовить к церемонии. Не тот плащ, что помнил плечи невест Эймона и Бейлона, что видел зарю правления Джейхейриса, что Визерис возложил на Эймму. Старые лорды, стоявшие в первых рядах, — те, чья память простиралась дальше, чем память их сыновей и внуков, — зашевелились. Сперва едва заметно: кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то склонился к соседу. Затем громче. Шёпот, точно ручеёк, пробежал по рядам, набирая силу. Сир Отто замер. На один бесконечный, мучительный миг он просто смотрел — и разум его отказывался принять увиденное. Затем голова его резко, почти судорожно повернулась к королю. Взгляд, полный обжигающей ярости и такого глубокого неверия, что оно граничило с ужасом, вонзился в Визериса. Губы остались плотно сжаты — он не смел, не мог заговорить здесь, сейчас, перед лицом всего королевства. Но глаза... глаза его кричали. Что это за безумие?! Что за подмена?! Кто посмел?! Визерис, с тем спокойствием, что даруют годы на троне, встретил его взгляд с непоколебимой уверенностью. — Веди себя так, будто всё задумано, — приказал он себе мысленно. — Не потому, что ты, король Семи Королевств, умудрился потерять собственную реликвию и опозорился перед всем двором. Движения его были величественны и размеренны, когда он накинул на плечи Алисенты не свадебный плащ дома Таргариен, а простое чёрное одеяние. Символизм священного действа — принятия невесты под кров и защиту дома жениха — был перечёркнут, сведён к едва прикрытому унижению. Отто понял с холодной, внезапной ясностью: до конца его дней — и до конца дней его дочери, и до конца дней его ещё не рождённых внуков — каждый лорд, присутствовавший в этой септе, будет помнить. Это оскорбление станет оружием против него и против законности его внуков. Взгляд Десницы скользнул с короля на принца Деймона и нашёл там источник унижения: лицо принца было маской самодовольного торжества, а глаза его смотрели не на невесту, но на принцессу Рейниру. Тяжёлые, окованные железом двери Великой Септы распахнулись, и в проёме возникла королевская чета. Визерис Таргариен, Первый его имени, вёл под руку свою новую жену — Алисенту Хайтауэр, отныне королеву Семи Королевств. Площадь перед храмом гудела, точно растревоженный улей. Простой люд — лавочники и ремесленники, нищие и зеваки, матери с младенцами и старики на костылях — запрудил каждый клочок земли, каждую улочку, ведущую к септе. Они глазели, кричали, свистели, размахивали руками и шапками, стремясь прикоснуться к величию хотя бы взглядом. А потом на короля и королеву упала тень. Не с неба — небо над Королевской Гаванью было серым и плоским, точно лист железа. Тень пришла сбоку, вместе с хлопаньем множества крыльев и резкими, гортанными криками. Стая воронов — чёрных, лоснящихся, с глазами-бусинами, горящими алчным, почти осмысленным голодом, — обрушилась на королевскую чету. Они неслись точно по команде. Точно кто-то невидимый спустил их с поводка. Острые клювы метили в блеск. В рубины и сапфиры, что венчали корону Визериса. В изумруды и жемчуга, что украшали подвенечное платье Алисенты — то самое, над которым трудились лучшие швеи Королевской Гавани. Птицы клевали, рвали, били крыльями прямо в лица. Визерис вскинул руки, заслоняясь, — корона съехала набок, придавая ему нелепый, почти жалкий вид. Алисента, забыв обо всём — о достоинстве, о сане, о том, что на неё смотрит весь город, — замахала руками, отбиваясь от пернатых тварей, точно простая рыночная торговка. Королевские гвардейцы в белых плащах схватились за мечи. Клинки наполовину вышли из ножен. Но никто не ударил. Ударить птицу — значит рискнуть задеть короля. Или королеву. А за кровь Таргариенов платят головой. Толпа взорвалась. Одни застыли, разинув рты, — не в силах поверить, что видят такое. Другие тыкали пальцами, гоготали, хлопали себя по ляжкам — зрелище короля, отмахивающегося от воронов, точно от мух, было слишком уморительным. Третьи — те, что постарше, что помнили ещё доброго короля Джейхейриса и его мудрую королеву Алисанну, — качали головами, хмурили брови и бормотали себе под нос. Дурной знак. Очень дурной. Вороны — птицы Неведомого, птицы смерти и раздора. Их прилёт на свадьбу не сулит ничего, кроме беды. Союз, отмеченный такой напастью, проклят. Проклят в самом своём начале. Высоко над площадью, на закопчённой крыше соседнего дома, что выходил окнами на Великую Септу, свесив босые ноги над карнизом, сидел чумазый мальчишка и наблюдал за хаосом внизу. Ухмылка его была широка — такая, какой ухмыляются мальчишки, сотворившие грандиозную шалость и уверенные, что им это сойдёт с рук. В тот самый миг, когда тяжёлые двери септы распахнулись, он поднял задвижку на большой плетёной клетке, что стояла рядом. Весь предыдущий день он терпеливо, точно заправский птицелов, приманивал сообразительных воронов дорожками из хлебных крошек, завоёвывая их доверие для одного-единственного полёта. Принц Деймон знал этого уличного оборванца уже много лет — с тех самых пор, как приметил юркого мальчишку в лабиринтах Блошиного Конца. И за тяжёлый кошель золота да тихое, но твёрдое обещание позаботиться о его больной матери и младшей сестрёнке паренёк с превеликой охотой согласился выполнить столь забавное и занятное поручение. Когда вороны наконец разлетелись — кто на крыши, кто на карнизы, кто прочь, в серое небо, — Алисента, обессиленная до последней капли, рухнула в объятия короля. Визерис подхватил её, но и сам он всё ещё дрожал — дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью человека, пережившего слишком много за слишком короткий срок. Сперва те крики из толпы, что славили имя покойной Эйммы, теперь эти чудовищные птицы и насмешки грязной толпы... Радость, которую король так старательно пытался удержать в сердце, утекала, точно вода сквозь пальцы, оставляя взамен нечто тёмное, горькое и пустое.

***

Связи и ловкое умение ими пользоваться всегда были в числе главных достоинств принца Деймона. А потому в день, когда король Визерис Таргариен сочетался браком с леди Алисентой Хайтауэр, по всему тронному залу были развёрнуты длинные вертикальные знамёна, вывешенные слугами специально к этому случаю. На лазурном поле серебряный сокол Арренов горделиво взирал на двор. Напротив, на чёрном шёлке, алел трёхглавый дракон дома Таргариенов. Но белой башни, увенчанной пламенем, — герба дома Хайтауэр — не было видно нигде. Отсутствие знамени дома Хайтауэр заметили все. Лорды Простора — соседи и вассалы Хайтауэров — переглядывались с плохо скрываемым недоумением. Лорды Штормовых Земель и Севера прятали ухмылки в бороды. Придворные, искушённые в чтении подобных знаков, многозначительно перешёптывались. Но никто — ни единый человек в этом зале — не осмелился произнести крамольную мысль вслух. Ибо сокол Арренов, расправивший серебряные крылья на лазурном поле, висел там не случайно. О, нет. Это был герб покойной королевы Эйммы — первой, любимой, той, что ушла в муках, оставив после себя лишь память и дочь. Дань прошлому. Но также — и это понимал каждый, у кого хватало ума, — знак будущего. Кровь Эйммы Аррен текла в жилах принцессы Рейениры, наречённой наследницы Железного Трона. И пока сокол парил под сводами, он служил молчаливым напоминанием: вот истинная преемственность. Вот законная наследница. Более того, сокол служил щитом, о который разбилась бы любая попытка возмутиться отсутствием хайтауэровской башни. Подобная жалоба выглядела бы не просто бестактной — она отдавала бы изменой. И вновь Отто Хайтауэру пришлось сохранять лицо. Ни один мускул не дрогнул, ни единый взгляд не выдал бури, бушевавшей внутри. Но в глубине души оседал холод — холод разочарования, тем более горького, что его невозможно было выказать. Высший миг триумфа его дома, его дочери, его многолетних трудов — и вот, в малом, но очевидном жесте, этот триумф был публично размазан. Ничего, — подумал он, заставляя себя успокоиться, — пусть сокол правит сегодня. Однажды мой внук по крови воссядет на Железный Трон, и тогда Башня будет горделиво стоять рядом с Драконом. Тем временем принц Деймон стоял в стороне от толпы, чуть поодаль от колонны, и в предвкушении потирал руки. Спектакль, что разворачивался в этих стенах, в тронном зале Красного Замка, был, как он полагал, не менее занимателен, чем битва, гремевшая на далёких, залитых кровью Ступенях. Политика — ведь это тоже война, только мечи в ней заменены шёпотом, а щиты — гербами и знамёнами. Сегодня символы говорили громче и яснее любого боевого клича. И это было лишь начало. Согласно плану рассадки, составленному леди Редвин — тому самому плану, что Рейнира предусмотрительно передала дяде ещё до церемонии, — членам дома Хайтауэр полагались почётные места у высокого стола. Там, где восседали сам король, его новоиспечённая королева и принцы с принцессами драконьей крови. Таков был обычай. Таковы были приличия. И таково было бы желание Отто, если бы кто-нибудь удосужился его спросить. Но Деймона никто не спрашивал. А приличия он трактовал по-своему. Собственноручно, с тем особым тщанием, какое приберегают лишь для самых изысканных интриг, он внёс в схему рассадки некоторые... поправки. Небольшие. Почти незаметные на первый взгляд. Но достаточные для того, чтобы расстановка сил в этом зале переменилась самым оскорбительным для Хайтауэров образом. Так лорд Хоберт и сир Ормунд Хайтауэры вкупе со всей своей многочисленной роднёй обнаружили себя на порядочном отдалении от высокого стола, неудобно втиснутыми за дом Фоссовеев — словно бедные родственники, которых и звать-то позабыли. Их заветные, положенные по статусу места близ короля теперь занимали Аррены из Долины. Юная леди Джейн Аррен, дева Орлиного Гнезда, поначалу наотрез отказалась присутствовать на свадьбе, заявив, что поспешный брак короля — не что иное, как оскорбление её дому и плевок в память королевы Эйммы. Однако после долгих уговоров, немалой толики лести и кое-каких тайных обещаний леди Долины всё же сменила гнев на милость, соблаговолила подняться на спину Караксеса и прибыть ко двору вместе с принцем Деймоном. Лорд Отто, пользуясь властью королевского Десницы, попытался исправить оскорбление и пересадить родичей. Но его ждал неприятный сюрприз. Блэквуды и Браккены — два дома, чья кровавая вражда длилась столько столетий, что никто уже и не помнил, с чего она началась, — в этот день явили невиданное, поразительное единство. Ни те, ни другие не пожелали уступать свои новые, нежданно-негаданно обретённые престижные места. Сдвинуть Блэквудов означало бы пустить кровь — и Браккены, разумеется, не преминули бы ввязаться в драку, хотя бы из чистой ненависти к соседям. Сдвинуть Браккенов — и Блэквуды, вечные их враги, с радостью обнажили бы клинки. Король Визерис, измотанный бесконечной чередой мелких и крупных унижений этого дня, лишь устало махнул рукой. «Оставь, Отто», — пробормотал он. Взгляд его скользнул вдоль длинного стола туда, где сидел Хоберт Хайтауэр, — Лорд Староместа, Защитник Цитадели и Светоч юга, затерянный между чужих знамён, жалко выглядывавший из-за спин мелких лордов, — и король послал ему безмолвный, извиняющийся взгляд, который ровным счётом ничего не менял. Настал черёд свадебного танца. Визерис шагнул вперёд с уверенностью человека, который решил: сегодня он больше не допустит промахов. Что ещё могло пойти не так? Плащ потерян, птицы разогнаны, гости перессорились — хуже уже некуда. Танцором он был неважным, но на протяжении многих недель прилежно разучивал шаги с Алисентой, и теперь, несмотря на тяжесть, осевшую в теле с возрастом, двигался — как ему самому казалось, и многие придворные охотно поддакивали, — с утончённой, почти ритмичной грацией. С гордо поднятой головой он подал руку своей новой королеве и вывел её в центр зала. Король и королева закружились в танце — представлении, призванном поразить гостей поворотами, лёгкими прыжками и поддержками. Но платье королевы, над которым «потрудилась» подкупленная Деймоном швея, не было рассчитано на столь энергичные движения. Во время внезапного поворота ослабленные стежки на плечах и спине разошлись. Тяжёлое парчовое платье скользнуло вниз, обнажив плечи и приоткрыв взглядам её грудь и бёдра. — Шлюха остаётся шлюхой, — пробормотал чей-то голос из толпы. И поскольку ошеломлённые музыканты сбились и умолкли, слова эти разнеслись по всему залу с убийственной отчётливостью. Испуганный Визерис беспомощно отшатнулся. Задыхаясь от позора и потрясения, королева скрестила руки на груди, прикрывая обнажённые изгибы. Сир Отто, став свидетелем ещё одного унижения дочери, отчаянно махнул сиру Гвейну, и тот бросился к сестре, накидывая на неё свой короткий плащ. Смятение охватило приближённых королевы. Алисента покачнулась, бледная как полотно — не то от возвращающейся лихорадки, не то от жгучего, всепоглощающего стыда, — и фрейлины её, точно стая белых голубок, вспорхнули со своих мест и слетелись к госпоже. Под хор обеспокоенных, воркующих голосов и проворными, умелыми руками они сомкнулись вокруг неё живой стеной, заслоняя от жадных, похотливых взглядов одних и притворно-сочувственных — других. — Её Милости дурно, — объявила одна из дам, та что постарше. — Тяготы нынешнего дня… Ей необходимо ненадолго удалиться. Рейнира тем временем изо всех сил боролась со смехом — губы её предательски подрагивали, а в глазах плясали искры того ликующего веселья, какое приходит лишь при виде поверженного врага. Подумать только: её бывшая подруга, та самая, что с занудством септы читала ей нотации о девичьей скромности и моральных устоях, теперь показывала свои прелести всему двору! Ну, в точности как... — Как шлюха, — услужливо подсказало подсознание, и Рейнира чуть не прыснула со смеху. Деймон, стоявший рядом, поймал её взгляд и подмигнул. Нагло, озорно, совершенно по-мальчишечьи — так, словно они вдвоём были заговорщиками в некоей грандиозной шалости. И она, Рейнира Таргариен, принцесса Драконьего Камня, едва не задохнулась от душившего её хохота. — Когда ты говорил, что половина Красного Замка ходит у тебя в должниках, — прошептала она, наклонившись к дяде так близко, что дыхание её коснулось его уха, — ты не удосужился упомянуть, что королевская швея — в их числе. — Швея, — подтвердил Деймон с ленивой усмешкой, — повара, виночерпии, конюхи, и не только они. Отто, в своей безграничной глупости, вообразил, будто моё влияние в этих стенах улетучилось, точно дым, стоило мне отбыть на Ступени. Он ошибался. Сердце Рейниры дрогнуло — не от страха, не от гнева, но от чего-то иного, тёплого, почти забытого. От его слов веяло не просто самодовольством победителя. От них веяло обещанием. Даже когда он в отъезде, даже когда их разделяют море, война и чужие интриги, она не одна. За ней приглядывают. Её оберегают. О ней помнят. И это, пожалуй, был лучший подарок из всех, что он мог ей преподнести в этот день. — Боги милостивые, — выдохнул Визерис, когда все вновь расселись за длинными столами, ломившимися от яств. Он с видимым трудом проглотил кусок жареного кабана и потянулся за кубком. — Что это за дрянь? — Неужели что-то не так, брат мой? — Деймон поднял бровь, с подчёркнутым равнодушием выуживая виноградину из золочёной чаши. — Всё... — Визерис поморщился, причмокнул, попробовал ещё кусочек — на сей раз пирога с перепёлкой, — и брезгливо отодвинул тарелку. — Всё пересолено. Каждое блюдо. Напомни завтра же высечь главного повара. Нет, выпороть перед всей кухней, чтобы другим неповадно было! — Я бы не стал так поспешно возлагать вину на повара, — хитро промурлыкал принц. — Соль, видишь ли, творит чудеса. Она рождает жажду. Очень сильную, неутолимую жажду. А жажда, в свой черёд, заставляет вино литься рекой. И чем больше пьют гости, тем веселее пир. Разве не этого ты хотел? Визерис уставился на него, подозрительно сощурив глаза. Впрочем, он тут же отмахнулся от насторожившей его мысли, как от назойливой мухи. Очередная шутка Деймона. Не более того. — Остаётся лишь молиться, — проворчал король, — чтобы к началу брачного обряда половина двора не храпела под столами. С этими словами он осушил собственный кубок до дна, даже не заметив этого. Соль и крепкое вино возымели именно то действие, на которое и рассчитывал Деймон. Первым, нетвёрдо держась на ногах, поднялся лорд Боррос Баратеон. Его язык заплетался, но могучий голос громыхал на весь зал. — То-о-ост! — взревел он, вскидывая кубок высоко над головой. — За светлую память нашей возлюбленной королевы Эйммы! На одно мгновение зал оцепенел в ошеломлённом молчании. Тишину нарушил лишь звон упавшей ложки. А затем — то ли хмель спутал мысли, то ли проснулось искреннее чувство, то ли бес дерзости овладел гостями — другие лорды подхватили клич. «За королеву Эймму!» «За истинную королеву!» Кубки взмывали вверх по всему залу — за упокой души королевы из дома Арренов. Визерис побелел как полотно. Казалось, весь воздух разом вышибло из его лёгких. Он видел, как лицо Отто Хайтауэра темнеет от гнева, но король, пленник собственного горя и этого зрелища, был бессилен. Машинально, словно во сне, он поднял собственный кубок дрожащей рукой. Крупные, беззвучные слёзы побежали по щекам, капаях в вино. Тост за Эймму повис в воздухе — тяжёлый, точно грозовая туча. На один долгий, мучительный миг в зале воцарилась лишь тишина, нарушаемая тихими, сдавленными рыданиями короля. А затем стул проскрежетал по камню с таким яростным, режущим ухо звуком, что вздрогнули даже самые пьяные. Сир Отто Хайтауэр поднялся. На лицо его было страшно смотреть. — Вы забываетесь, милорды! — прогремел он, — Вы поднимаете кубки за призрак, когда подле вас сидит ваша живая королева! Вы плюёте в лицо своему королю! Плюёте в лицо его супруге! Боррос Баратеон, красный как свёкла — не то от выпитого, не то от ярости, — с грохотом отодвинул собственный стул и выпрямился во весь свой немалый рост. — Я пью за того, за кого пожелаю, Хайтауэр! — прорычал он. — Или ты забыл королеву, что родила нам нашу принцессу?! А эта вот… — он ткнул толстым, как сосиска, пальцем в сторону перепуганной, глотающей слёзы Алисенты, — эта — просто девка, которую ты подсунул королю в пос… Он не договорил. Да и не нужно было — все и так поняли, какое слово должно было прозвучать. Рыцарь Хайтауэров, молодой и горячий, с проклятием сорвался с места. Он врезался в Баратеона плечом, толкая его назад, — и пусть лорд Баратеон пошатнулся, но устоял. А через мгновение его огромный кулак, описав в воздухе дикую, пьяную дугу, врезался рыцарю прямо в ухо — с такой силой, что бедняга отлетел на соседний стол, опрокидывая кубки и блюда. И зал взорвался. Это была не битва — битва подразумевает хоть какой-то порядок, хоть какую-то стратегию. Здесь же царил один лишь хаос: короткая, зверская, унизительная потасовка, в которой лорды великих домов колотили друг друга, точно пьяные крестьяне на ярмарке. Кулаки мелькали в воздухе и по большей части рассекали пустоту. Кто-то сдёрнул скатерть — и серебряные блюда, жареные перепёлки, пироги с угрём и половинки фазанов посыпались на каменный пол с оглушительным грохотом. Двое престарелых лордов, упившихся до полного забвения, зачем и против кого они сражаются, вцепились друг в друга и принялись бороться на скамье — до тех пор, пока дерево не треснуло под их весом и оба не рухнули на пол ворохом бархата, шёлка и отборной брани. Королевская Гвардия двинулась наводить порядок. Но даже они не рискнули обнажить мечи против знати — лишь хватали драчунов за шиворот и растаскивали в стороны, точно нашкодивших мальчишек. Сиру Гаррольду Вестерлингу, лорду-командующему, прилетел шальной локоть в челюсть — шлем его загудел, точно колокол, а из разбитой губы потекла струйка крови. Король Визерис воином никогда не был, и править умел лишь в мирное время. Вот и сейчас, столкнувшись с подобным хаосом и насилием, подкошенный воспоминаниями о тени Эйммы, весь день витавшей рядом с ним, он беспомощно восседал в своём высоком резном кресле, утирая слёзы, что никак не желали останавливаться. Радостное празднование его брачного союза обернулось пьяной свалкой, разгоревшейся из-за одного-единственного злосчастного тоста. Деймон же, в отличие от старшего брата, в хаосе процветал. Хаос был его стихией — той самой средой, в которой он дышал полной грудью, тогда как Визерис захлёбывался и тонул. Откинувшись в кресле с видом человека, наслаждающегося прекрасным спектаклем, он лениво потягивал вино из золочёного кубка и наблюдал за происходящим с живым, почти детским интересом. Оставалась заключительная, но не менее важная часть. На самом пике этого публичного унижения он преподнесёт свой последний, самый сокрушительный дар — тот, что разобьёт остатки воли Визериса вдребезги, тот, что выжжет в его душе одну-единственную, неоспоримую истину: этот брак был чудовищной, непоправимой ошибкой. — Итак, — промурлыкал принц, когда хаос потасовки ещё не вполне улёгся, а гвардейцы всё растаскивали последних драчунов. Он улучил мгновение и скользнул к Рейнире, оказавшись совсем близко. — Что скажешь? Глаза её сверкнули озорным огнём. — Скажи мне правду, — прошептала она, подаваясь к нему. — Всё это... всё это — твоих рук дело? — Я же говорил тебе, — он позволил себе усмешку — ленивую, довольную, чуть насмешливую. — У меня много полезных друзей. По всему замку. По всему городу. И они всегда готовы оказать мне услугу. Рейнира посмотрела на него с искренним восхищением. — Алисента — жалкое зрелище, — выдохнула она. — А мой отец... что ж, мой отец получил ровно то, что заслужил. Но улыбка её дрогнула и погасла. Челюсть сжалась, взгляд упал на сцепленные руки. Каждое слово тех бесконечных тостов, каждое «за королеву Эймму», каждое «за истинную королеву» — всё это было обоюдоострым клинком. Одна сторона резала врагов: Алисенту, Отто, весь дом Хайтауэр. Но другая — другая резала и её саму. Каждое упоминание матери было свежим порезом на едва затянувшейся ране. Призрак Эйммы Аррен навис над этим залом, и он был сейчас реальнее, осязаемее, живее, чем та бледная, заплаканная, простуженная девушка, что сидела на месте королевы. Но в боли этой была и горькая сладость. Матушка не забыта. Матушку помнят и любят — даже сейчас, даже сегодня. И она, Рейнира, — её продолжение. Её истинное наследие. Её бессмертие. — Полно, — прошептал Деймон, заметив тень, скользнувшую по её лицу. Он протянул руку и лёгким, почти невесомым движением приподнял её подбородок — точь-в-точь как в тот раз, в её покоях. А музыканты, будто по сигналу, грянули новую, живую, почти дерзкую мелодию. — Не хочешь ли потанцевать? Его рука уверенно накрыла её ладонь, и он вывел её в самый центр зала — туда, где ещё минуту назад Алисента, дрожащая и красная от стыда, судорожно прижимала к обнажённой груди упавшее платье. И они закружились — вихрь ало-чёрного шёлка и бархата среди опрокинутых кубков и всё ещё не утихшего хаоса. С каждым поворотом, с каждым шагом что-то отпускало в груди Рейниры, позволяя дышать — та свинцовая тяжесть, что давила с самого утра, та боль, что копилась месяцами. Она двигалась с ним легко и уверенно, точно они танцевали так сотни раз прежде, и на эти краткие, украденные у судьбы минуты мир сузился до музыки, до тепла его руки, до ритма, что вёл её за собой. И всё же, даже сейчас, в этом головокружительном вихре, одна мысль горела в её сознании: что ещё? Деймон сказал — у него есть последний дар. Самый сокрушительный. И всё, что случилось до сих пор — пропавший плащ, подменённые гербы, пересоленная еда, вороны, платье Алисенты, пьяный тост, — всё это было лишь подготовкой сцены. Лишь прелюдией. Что же тогда — что?! — он приберёг напоследок? И от этой мысли сердце её билось чаще, чем от самого быстрого танца. Вскоре лорды, великие и малые, начали возлагать свои дары к подножию королевского возвышения: кинжал с рукоятью из резной драконьей кости, усыпанной кроваво-красными рубинами; золотой кубок, до того тяжёлый от самоцветов, что казался оружием; шелка с Востока, тонкие, точно сотканный воздух; редкие книги в переплётах из змеиной кожи; серебряные гребни, достойные валирийской богини. Король Визерис и королева Алисента, чьё самообладание было надломлено унижениями этого дня, принимали каждое подношение с благожелательной учтивостью. Король на мгновение задерживал вещь в руках, улыбался отсутствующей улыбкой и передавал камердинеру, чтобы тот убрал её в выстланный бархатом сундук — прочь с глаз долой. Ритуал уже почти завершился, когда сквозь гул придворных прорезался резкий голос: — Ваша Милость! Принц Деймон шагнул вперёд. Поклон, которым он приветствовал королевскую чету, был ровно на волосок ниже, чем того требовал этикет, — ровно настолько, чтобы выглядеть не почтительным, а откровенно насмешливым. — Брат мой. — вкрадчиво обратился Деймон. — Прошу, прими мой скромный подарок. По правде сказать, он готовился иному... но боги, в своей неисповедимой мудрости, сочли нужным переменить его назначение. Он говорит о родословной. О памяти. О крови дракона, которую мы поклялись защищать. Да придаст он тебе сил и сохранит то, что не должно быть забыто. Он подал знак — и четверо слуг, кряхтя от натуги, вынесли вперёд огромный предмет, скрытый под шёлковым покрывалом. Ткань была сдёрнута резким, театральным движением. И зал выдохнул — единым, общим, ошеломлённым вздохом. Это был гобелен. Огромный, во всю стену главного зала, помещённый в раму из золочёного дерева. Мирийская работа — в этом не могло было сомнений. Лишь мастера Мира умели творить из шёлка подобное волшебство. Нити, тонкие, точно паутина, сплетались в образ столь живой, столь пугающе реальный, что на миг всем почудилось: не гобелен это вовсе, а окно. Окно в иное время. Окно в прошлое. И в этом окне стояла она. В полный рост. Во всём своём величии. Королева Эймма Аррен. Рука Визериса дёрнулась и прижалась к груди — туда, где бешено, сбивчиво, болезненно колотилось сердце. «Эймма...» — выдохнул король. Он откинулся в кресле, не в силах оторвать взгляд от тканого портрета своей покойной жены. Она и правда была там. Живая — в каждой нити, в каждом стежке, в каждой переливающейся краске. Мирийские мастера сотворили чудо: они вдохнули в шёлк тепло, свет, душу. Небесно-голубые глаза Арренов, казалось, смотрели прямо в сердце Визериса — с любовью, с укором, с той самой кроткой мудростью, какую он помнил и которую так и не сумел уберечь. Серебристые волосы Таргариенов струились по плечам, точно жидкий лунный свет. Каждый самоцвет на её платье — сапфиры, жемчуга, алмазы — сверкал с такой нестерпимой, соблазнительной достоверностью, что рука невольно тянулась прикоснуться. Но в очертаниях её губ было нечто большее, чем кротость. В глубине этих сияющих глаз горел огонь. Сталь. Характер драконьих владык. А рядом с ней, вцепившись маленькой ручкой в её ладонь, стояла девочка. Точная копия. Уменьшенное отражение. Те же серебристые волосы, тот же изгиб бровей — но меньше терпения во взгляде, больше огня. Больше дерзости. Рейнира… — Ну же? — осведомился Деймон, выгнув бровь в притворном ожидании. — Что скажете, Ваша Милость? Угоден ли вам мой дар? Визерис открыл рот, но, сражённый зрелищем — нет, призраком, воскресшим перед его глазами, — сумел издать лишь бессвязный хрип. Алисента рядом с ним, казалось, позеленела от ярости — резкий и почти комичный контраст с её красным, распухшим носом. Отто более не мог сносить оскорбления. Он набрал полную грудь воздуха и выступил вперёд, ещё не зная, что скажет, но полный решимости дать отповедь дерзкому принцу и его бестактному подношению. — Я помню, как художник рисовал этот эскиз. — голос Рейниры, слегка дрожащий, остановил Десницу прежде, чем тот успел излить своё неудовольствие. Глаза её были прикованы к образу её самой — маленькой, укрытой под защитой матери. — Я не хотела стоять смирно и позировать так долго. Мне и не снилось, что это превратится в такую красоту. Деймон одарил собравшихся самодовольной улыбкой. — В своих путешествиях я имел счастье повстречать многих поистине замечательных мастеров. — Взгляд его, острый и лукавый, метнулся к королю и королеве. — Что ж. Я искренне рад, что гобелен пришёлся вам по душе. Надеюсь, для него отыщут достойное место — быть может, в главном зале, дабы каждый мог полюбоваться. Он отвесил прощальный поклон и отступил, уступая дорогу другим гостям. Придворные тут же хлынули вперёд, обступая гобелен плотным кольцом, дабы изучить великолепную работу. Голоса их, полные восхищения, зазвучали приглушённым, почти благоговейным гулом. А пир тем временем продолжался, правда, это уже была скорее жалкая пародия на праздник, подхлёстнутая пересоленной пищей и крепким обильным вином. Гости погружались в хмель всё глубже и глубже. Смех их звучал слишком громко, вино лилось по подбородкам, танцоры спотыкались и оступались. Кто-то затянул пьяную балладу — и тут же забыл слова. Боррос Баратеон, ещё не остывший от драки, храпел лицом в остатках пирога. Королеву Алисенту — теперь уже по-настоящему больную, с пылающим лицом и мутными глазами, — увели фрейлины. И Визерис, которому этот день казался бесконечной пыткой, с нескрываемым, почти постыдным облегчением воздел руку и объявил во всеуслышание: обряда первой брачной ночи не будет. Никто не посмел возразить. Час был поздний, пир подходил к концу. Где-то в углу, свесив голову на грудь, похрапывали гости. Музыканты, сами пьяные в стельку, терзали инструменты без всякой надежды на мелодию; слуги подбирали осколки и обронённые кубки. А король в сопровождении двух королевских гвардейцев брёл сквозь этот хаос, ища брата. Он отыскал Деймона у одной из колонн — принц стоял, прислонившись к мрамору, с кубком в руке и всё той же тонкой, непроницаемой улыбкой. Вино и отчаяние сделали своё дело — Визерис двигался с трудом, пошатываясь, еле переставляя ноги. Он рухнул в кресло рядом с братом, не заботясь о том, что кто-то может увидеть короля в таком жалком состоянии. Кому теперь до этого дело? Чему ещё можно сегодня навредить? Он поднёс ладони к лицу и принялся тереть — лоб, щёки, веки, — будто надеялся стереть воспоминания. Этот проклятый, бесконечный, чудовищный день. Унижение. Шёпот за спиной. Призрак Эйммы, что висел в воздухе. Серебристые волосы. Голубые глаза. Гобелен, на котором она стояла, живая и прекрасная, и смотрела на него с укором. — Этот день… — просипел Визерис, язык отказывался его слушаться, — такое чувство, будто сами боги… сами боги выстраивали его с умыслом. Каждую минуту. Каждый шаг... — Он уставился перед собой мутными, красными от слёз глазами. — Чтобы показать мне. Моё безумие. Мою глупость. Я был неправ, Деймон. Я был неправ. Зачем? Скажи мне, зачем я это сделал? Он схватил брата за рукав — отчаянно, по-детски. — Я люблю Эймму. Только её. Всегда только её любил. — голос его сорвался на всхлип. — Алисента… она была просто... Отвлечением. Как вино. Как крепкое вино, когда боль слишком сильна, а ты не можешь… не можешь больше… Деймон смотрел на короля сверху вниз. На его пьяное, жалкое, заплаканное лицо. На его дрожащие руки, сломленную гордость. — Так пусть она и останется твоим отвлечением, — ответил Деймон, хлопнув брата по плечу. Визерис громко икнул, покачнулся — и принц легко, почти небрежно придержал его, не дав рухнуть лицом в пол. — Ты король, братец. Тебе позволено иметь… слабости. Развлекайся. Твой долг перед державой — наследник — давно исполнен. — Он бросил короткий взгляд туда, где среди толпы мелькало алое платье Рейниры, и усмехнулся. — Отдыхай. Пей. Наслаждайся жизнью, Ваша Милость. С этими словами он отступил на шаг, ещё на шаг — и растворился в толпе, в тени колонн, в дымном свете факелов. Замысел его завершился. Пусть Визерис винит богов, пусть думает, что это они покарали его за глупость. Слепота всегда была величайшим изъяном его брата. — Ваша Милость? — голос камердинера прозвучал нерешительно. — Гобелен… какова будет ваша воля? Визерис заморгал — медленно, пьяно, силясь осознать вопрос. Камердинер наклонился ближе и понизил голос до заговорщицкого шёпота: — Сир Отто уже отдал распоряжение свернуть его и унести в подвалы. Визерис вздрогнул, точно от пощёчины. В подвалы? Тёмные, сырые, всеми забытые? Упрятать лицо Эйммы гнить среди забытых налоговых записей и сломанной мебели? — Нет! — взревел Визерис внезапно, подогретый вином и вспышкой собственнической ярости. — Не сметь! Но решимость его угасла так же быстро, как и вспыхнула. Куда он мог поместить гобелен? Отдать Рейнире немыслимо — это свадебный подарок, вечное напоминание об этом ужасном дне. Деймон, как всегда, загнал его в ловушку с безупречным изяществом. Беспомощный, поверженный, король обвёл взглядом разорённый зал. Был лишь один ответ — решение, которое ничего не решало. — Отнесите его… — пробормотал он, и боевой дух покинул его окончательно. — Отнесите в мои покои. Повесьте… над кроватью. Камердинер замер. Глаза его расширились от ужаса перемешанного с изумлением. Королевские покои теперь были также и покоями королевы. Заставить Алисенту каждую ночь засыпать под безмятежным, всевидящим взором женщины, которую она заменила, — это было изощрённой пыткой. Но Визерис уже устранился, отмахнувшись от последствий, как делал всегда. Завтрашний день принесёт решение. Всегда приносил. А пока призрак будет царить над брачным ложем.