Неудачливые

      Новости разлетались по городу со скоростью выстрела. Уже к утру несколько сомнительных журналистов — что, конечно, играло нам на руку, — успели опубликовать свои предположения и наскоро слепленные "расследования". Они собирали по кускам старые интервью, фотографии, случайные совпадения и с серьёзным видом рассуждали о том, что именно нас объединяет и действительно ли мы только тренер и ученица.       На этом моменте я даже позволила себе улыбнуться. Тери не была моим тренером уже несколько лет, и, при всём уважении к её персоне, ещё раз подписаться на подобное я бы точно не рискнула. Мне вполне хватило прошлого опыта, который хотя и сформировал меня как личность, не меньше травмировал.       К сожалению, моё хорошее настроение длилось недолго. Чем дальше я листала ленту, тем более жестокими и размашистыми становились заголовки. Жёлтые домыслы сменились обвинениями: кто-то явно сливал журналистам информацию, и теперь они швыряли в сеть наши фотографии одну за другой. Тон статей стал настойчиво-агрессивным, будто мы целовались у них на глазах, а не просто были замечены одним человеком.       К горлу подкатил липкий страх. Дрожащими пальцами я раз за разом открывала контакт Этери, смотрела на знакомые цифры, но так и не решилась нажать на зелёную кнопку вызова. Разум кричал, что теперь это невозможно. Одно неверное действие, и мы сами вручим им новые доказательства.       Я зарылась лицом в подушку и беззвучно закричала, заглушая собственную беспомощность. Кому я пытаюсь соврать? Глупо разыгрывать шок от чужих заголовков и называть это бредом. Не после того, как она целовала меня тысячи раз. Перед глазами с удушающей чёткостью поплыли картины из нашей — настоящей — жизни. Я вспомнила, как приходила к ней на кухню ранним утром и обнимала со спины, пока она ворчала, но готовила какие-то совсем не полезные завтраки. Как в следующую секунду я уже оказывалась пересаженной на кухонную тумбу, и вся готовка откладывалась минимум на час. Как её пальцы путались в моих волосах...       Странно, но за это время у нас накопилось слишком много таких "как". Целая тайная вселенная. И вычеркнуть её из памяти, просто чтобы спастись от репортёров, я не могла. И не хотела.       Телефон завибрировал снова. Второй раз, третий, десятый… Экран то и дело вспыхивал, захлёбываясь от уведомлений. Кто-то наспех строчил слова поддержки, кто-то с упоением сыпал оскорблениями. Я пролистывала этот бесконечный поток сообщений ни на чём толком не останавливаясь. В этом не было никакого смысла. Все эти чужие люди, их мнения, их жалость или злость — просто белый шум для меня, и уж тем более для Этери. Единственное, что сейчас имело значение, — мы должны выжить.       Интересно, проще ли сейчас Этери от того, что рядом с ней Мишель? Мне вдруг подумалось, что будь у меня сейчас щенок или котёнок, я бы в разы легче перенесла весь этот кошмар. Тёплый комок, который можно просто прижать к себе и ни о чём не думать... Хотя, скорее всего, стало бы только хуже. Сил на уход за ним у меня точно не было.       Стоило мне немного прийти в себя и подумать о чём-то кроме новостей, как экран телефона перекрыла надпись: "Мама".       Чёрт. Неделя с Этери выдернула меня из привычной жизни. Я так глубоко провалилась в наш маленький мир, что почти перестала думать о семье. А ведь разговор всё равно должен был случиться. Рано или поздно. И, если честно, сейчас я совсем его не ждала.       Я слишком хорошо знала маму, чтобы надеяться на понимание. Ей и раньше было трудно принимать многое во мне, а теперь всё стало только хуже. Достаточно открыть интернет и там уже чужие люди с уверенностью рассказывают, кем является её дочь и что происходит в её жизни. От одной мысли, что мама могла это читать, мне становилось плохо. Потому что всё то, что они пишут к моему огромному облегчению было ложью, ну кроме одного факта, что я лесбиянка.       Несколько секунд я просто смотрела на экран, пока телефон продолжал вибрировать. Было глупое, почти детское желание не отвечать вовсе. Сделать вид, что ничего не происходит, и ещё немного пожить в той реальности, где существовали только мы с Этери и никакой катастрофы за пределами квартиры. Но это работало только до первого звонка. Я глубоко вдохнула, вспоминая совет Этери: если тебе плохо — улыбайся шире, чем когда-либо. Поэтомук я натянула на лицо улыбку, словно мама могла её увидеть через экран, и ответила: — Да, мам. Прости, что не набрала... — Евгения, что происходит? Почему твоё лицо на всех скандальных заголовках, да ещё и с Тутберидзе? — О чём ты, мам? — включила дурочку я. — Открытые прокаты ещё не начались, но мы же обсудили с тобой участие в них. — Жень, ты серьёзно сейчас? Хватит разыгрывать этот спектакль! — перебила она, и я услышала, как на том конце провода тяжело, со свистом вздохнули. — Тутберидзе отстранили. Слышишь меня? Отстранили! Ещё день-два, и эти проверки доберутся до тебя. — От... странили? — Земля ушла у меня из-под ног. Я замолчала, хватая ртом воздух и не в силах вымолвить ни слова. Где она сейчас? Господи, где она? Мне нужно было к ней. Срочно. Этери не выдержит без работы, лёд — это вся её жизнь. Что она чувствует после этого удара? Ей нужна поддержка, моя поддержка... Но возле её дома наверняка уже караулит толпа с камерами. И я не смогу прорваться. Молчание затянулось, и мой прерывистый вдох выдал все мои переживания о ней и хуже всего то, что в этот момент я не жалела об этом. Мама заговорила снова, и её голос сорвался на крик. — Жень, ты вообще соображаешь, что натворила? Вы были с ней? Ты и она?! — По звуку я поняла, что она начала нервно расхаживать по комнате. — Уму непостижимо... Да чем ты думала, в конце концов? Ты хоть представляешь, какой это крах для твоего будущего? — Мам, пожалуйста, давай не по телефону, — тихо, но твёрдо перебила я. — И да, я представляю. Я знаю, как сейчас тяжело лишиться всего, что мы создавали годами. Но мне ещё тяжелее... лишиться её. — Я тяжело вздохнула, заранее зная, что сострадания не дождусь. Сквозь километры тишины я физически ощущала, как мама во мне разочаровывается. Ломается её идеальная картинка моей жизни. — Я знаю, ты хотела для меня другого, — добавила я, сглатывая подступивший к горлу ком. — Но мы не выбираем, кого любить. — Ты никогда не была... из этих, — это последнее слово она выплюнула с такой брезгливостью, что я усомнилась в том, что эта женщина была мне родным человеком. — Я всегда была такой, мам. Просто ты не хотела замечать. Прости меня, ладно? — Ты и шагу не сделаешь в её сторону, слышишь меня? — вскипела она с новой силой. — Я тебе запрещаю! Ты уничтожишь свою карьеру, свою жизнь! Мы найдём хорошего адвоката... — Я сделаю то, что посчитаю нужным, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя всё моё тело дрожало. Я надеялась, что сделаю всё правильно. — В конце концов, я уже давно не ребёнок, которого можно запереть дома. — Если ты сейчас уйдёшь к ней... — Мама замолчала на секунду и я уже была готова к худшему. Наверное я просто знала, что этот момент когда-то да произойдёт. — Тогда забудь, что у тебя когда-нибудь была мать. — Ты сейчас... серьёзно? — прошептала я. Я была готова. Была готова. Я знала, что так будет. Я не была готова к тому, что услышу подобное от человека, который был мне семьёй. Внутри я убеждала себя, что это временно, она переспит с этим и всё образуется, но почему-то у меня сохранялось и другое убеждение, что ничего уже не будет как прежде.       Она положила трубку и я осознала, что плачу. Да и как не плакать? Любимую не увидеть, единственный родной человек отказался от меня. Семью не выбирают, так мне говорили, но от неё можно отказаться. Выбирают того, с кем хочется жизнь прожить, и порой за него приходится бороться. Я была готова бороться за Тери до последнего, но была ли она готова к этой борьбе, если последствия были такими?

***

— Нет, я пригласила Медведеву официально. — холодно заметила я, глядя на молодого инспектора. Противно. Какой-то малец, едва окончивший институт, будет указывать мне, где я права, а где нет? — Мы заключили официальный контракт и она приходила в "Хрустальный" один раз. — Но приехали вы вместе, верно? — Инспектор чуть подался вперёд, глядя на меня недоверчивым взглядом. — Да, в контракте пункт с оплатой был составлен ненадлежащим образом, пришлось переделывать. — Я мысленно вздохнула. Господи, я рассказываю эту историю уже в пятый раз. Пяти разным людям в душных кабинетах. И единственный отрезок времени, который мы с Женей не успели детально обсудить и согласовать — это те несчастные несколько минут от ворот катка до той злополучной подсобной комнаты. — Под вас кто-то копает, Этери Георгиевна, — мужчина вдруг ухмыльнулся, теряя официальный тон. — Ладно, подпишите эти документы и можете быть свободны. Из города до конца следствия не уезжать, за пределы страны — тем более. Я, конечно, уверен, что дело в итоге уляжется... Но на вашем месте я бы снял наличные. Пока банк не заблокировал счета. — Мне нечего скрывать. — я слегка пожала плечами и посмотрела на него абсолютно безразличными, пустыми глазами. Это удалось легко. Пожалуй, большую часть своей тренерской карьеры я только этим и занимаюсь — вру всем вокруг, держу спину ровно и делаю вид, что меня ничего не цепляет. За много лет этот навык превратился в безупречно работающий автомат. — Как долго продлится расследование? — спросила я, беря в руки ручку. — Ну... Реальных доказательств, по сути, нет. Только шумиха в СМИ, — мужчина ненадолго задумался, лениво потирая подбородок. — От пары недель до нескольких месяцев. Если, конечно, не появятся более существенные материалы. Ну, там, знаете... совместные фотографии нерабочего характера, звонки, сообщения. — Вы будете проверять мой телефон? — Ручка на секунду замерла над бумагой, но я вовремя заставила себя поставить размашистую подпись. — И ноутбук тоже. Все гаджеты, включая рабочие. На время расследования они будут на контроле — на случай, если Медведева решит выйти с вами на связь. Вообще-то, я не должен вам этого говорить, но знаете... Олимпиада на носу, — он с сухим стуком захлопнул папку с документами, мельком проверив мои подписи. — Нам нужна победа. А вам, Этери Георгиевна... вам нужен мужчина.       Я молча кивнула, провожая его взглядом до самой двери. Этот мальчишка даже не догадывался, что пока он закрывал свою папку, я уже перебрала в голове десяток мужчин. Всех, кто хотя бы теоретически мог сойти за моего тайного избранника. Схема в голове выстроилась за секунды: пара совместных ужинов, вовремя слитые в сеть фотографии, позволить поцеловать себя на глазах у настойчивых папарацци — и дело с концом. Общественность получит то, что хочет, а следствие захлебнётся в собственном абсурде. Да, это разобьёт Женю. Уничтожит её. Но в данном случае... в данном случае она просто обязана меня понять. На кону стояло слишком много.       Дверь кабинета захлопнулась с негромким щелчком, оставив меня в тишине. Я посмотрела на свой телефон, лежащий на столе — гаджет, который теперь стал моим надзирателем. Рука потянулась к экрану, но я вовремя отдёрнула её, словно обжёгшись. «Не выходи на связь, Женя, — взмолилась я про себя, глядя на тёмный дисплей. — Ради всего святого, просто молчи».       Внутри всё горело. Хотелось выть, бить кулаками в стену, разнести к чертям всё, что находилось в этом кабинете, но сил не хватало даже на то, чтобы просто развернуться и уйти. Из всех пяти идиотов, допрашивавших меня за это утро, только этот парень остался хотя бы относительно вежливым. От этого было ещё тошнотворнее.       Больше всего на свете я сейчас не хотела, чтобы Женя пережила то же самое унижение. Чтобы на неё смотрели этими же взглядами, полными скрытого отвращения, и одновременно с тем, любопытства. Чтобы каждое её слово взвешивали на весах цинизма, заранее ей не веря. Мужчины, которые по ночам смотрят лесбийское порно, а днём натягивают маски святош и праведников, теперь будут диктовать нам, как правильно жить. Будут судить нас за то, о чём сами боятся признаться себе. Какой же бред происходил вокруг нас. Ещё пара недель или месяцев... Потерпи, Жень, только потерпи. Я вернусь за тобой. Я люблю тебя.