Неудачливые

      Поверить в виновность Дани у меня всё равно не получалось. Я снова и снова прокручивала в голове слова Жени, вспоминала разговор с Алиной, пыталась сложить всё в одну картину, но ничего не сходилось. Наверное, дело было ещё и в том, что подозревать Алину оказалось куда проще. У них с Женей всегда были сложные отношения, слишком много старых обид и недосказанности. Да и сама мысль, что человек, годами влюблённый в кого-то, однажды сделает глупость из ревности, выглядела хотя бы понятной. С Даней всё было иначе.       Я слишком долго его знала. Слишком много лет мы работали рядом, проходили через скандалы, поражения и моменты, когда развалиться могло вообще всё. Да, на секунду у меня мелькнула мысль о выгоде: деньгах, влиянии или о возможности занять место повыше. Но даже в это верилось с трудом. Я слишком хорошо помнила, сколько раз ему предлагали идти дальше, а он каждый раз оставался рядом со мной. Даня любил лёд и работу с детьми гораздо больше, чем любые должности. Именно поэтому мысль о предательстве казалась мне невозможной.       Картинка никак не хотела складываться воедино. Если это действительно было его рук дело, я всё равно не понимала зачем. Ни одной внятной причины, ни одного мотива, который хотя бы отдалённо объяснял происходящее. Именно это раздражало сильнее всего. Я ненавидела ситуации, в которых не могу просчитать человека, особенно если речь шла о ком-то настолько близком. И всё же пойти и спросить напрямую я тоже не могла.       В этом мы с Женей слишком сильно отличались. Она бы уже давно попыталась поговорить и выяснить правду. Я так не умела. Мне всегда было проще сделать шаг назад, понаблюдать, дождаться, пока человек сам допустит ошибку. Или, если говорить честно, выйти из тени и вести себя так, будто обвинения изначально не имеют под собой никакой почвы. Люди расслабляются быстрее, когда уверены, что им поверили.       Женя вскружила мне голову настолько, что рядом с ней я почти перестала думать о себе. О том, что у меня вообще-то есть имя, репутация и жизнь, которую я строила слишком долго, чтобы однажды просто от неё отказаться. Последние недели всё это будто отошло на второй план. Рядом с Женей мне впервые за долгое время хотелось выбрать не работу, а просто её. Но сейчас это ощущение постепенно рассыпалось.       Я слишком хорошо понимала: если мы уедем сейчас, ничего не закончится. Да, можно сменить страну и сделать вид, будто прошлого больше нет. Только я слишком хорошо знала себя. Рано или поздно меня всё равно начнёт съедать мысль, что кто-то разрушил всё, что я строила годами, а я просто позволила этому случиться. И как бы сильно Женя ни надеялась на переезд, как бы ни пыталась скрыть это за разговорами о будущем, я не могла дать ей того, чего она ждала. Что ж, прости меня, любимая, но сейчас я не могу уехать.              До открытых прокатов оставалось не так много времени, но, если действовать быстро, мы ещё могли всё исправить. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Пока мы с Женей всерьёз обсуждали побег и пытались понять, что делать дальше, моя команда времени зря не теряла. Новые обвинения против нас опровергались почти сразу, а люди, отвечающие за связь с прессой, хорошо держали удар. Вместо оправданий они заставляли журналистов объяснять, на чём вообще строятся их выводы, и очень быстро выяснялось, что никаких внятных доказательств у большинства просто нет.       Иронично, что всё это происходило почти без нашего участия. Мы настолько серьёзно настроились на переезд в Грузию, что успели выпасть из реальности и пропустить момент, когда ситуация начала резко меняться. — Они сделали больше, чем я ожидала, — нехотя признала я, перечитывая очередной ответ Федерации на этот скандал. Их тон заметно изменился. Если раньше все звучало так, будто моя вина уже доказана, то теперь они осторожно говорили о недостоверной информации, путались в формулировках и всё чаще упоминали клевету. — Ты ведущий тренер сборной, — Женя обняла меня за плечи, прислоняясь обнажённой грудью к моей спине, — конечно они не хотят тебя потерять. — Или они просто понимают, насколько глупо могут меня потерять. Подумать только, — я позволила Жене поцеловать себя в губы, прежде чем продолжила, — даже гомофобные страны считают эти обвинения бредом. — Ну да, — тихо усмехнулась Женя. — Растопить сердце ледяной королевы не так-то просто.       Вот оно. В такие моменты Женя действовала на меня, как наркотик. Достаточно было ей обнять меня чуть крепче, прошептать что-то на ухо или просто посмотреть тем самым взглядом — и вся моя решительность трещала по швам. Иногда мне казалось: предложи она сейчас самую безумную, гибельную затею, и я соглашусь без единого возражения. Рядом с ней любые безумства переставали казаться невозможными. Наверное, она это чувствовала. Или, как минимум, догадывалась. Но, к счастью, никогда не оборачивала эту власть против меня. То ли слишком любила, то ли просто понимала: в её руках я и так становлюсь куда слабее, чем привыкла себе позволять.       Я протянула ей руку, увлекая за собой, вынуждая обойти кресло и опуститься ко мне на колени. Женя подчинилась сразу, будто только этого и ждала, уютно устроившись в моих объятиях. От её волос всё ещё тонко пахло лавандовым шампунем и чем-то неуловимо сладким, а в глазах проглядывало подобие покоя. Последние дни выжали нас обеих, но сейчас эта свинцовая усталость ненадолго отступила, давая передышку. Женя полностью расслабилась, прижимаясь щекой к моему плечу, и улыбнулась так легко, что у меня перехватило дыхание. Что бы ни рушилось там, за пределами этой комнаты, она всё равно оставалась удивительно, до боли красивой. — Что ты скажешь ему при встрече? — Кому? — Я нехотя вынырнула из мыслей, в которых только что превозносила Женю до небес. — Даниилу, кому же ещё? — Ничего не скажу. Сделаю вид, будто ничего не произошло. Он сам сознается, вот увидишь, — я усмехнулась. Частью моей работы было идеально знать слабости каждого сотрудника. Кто-то болтал слишком много, кто-то до последнего замалчивал проблемы, а Глейхенгауз, если уж где-то и накосячил, просто физически не мог долго держать язык за зубами.       Единственная проблема заключалась в том, что я до сих пор не знала, как именно хочу с ним поступить. Смотря на Женю, на всё то, что ей пришлось пережить, я испытывала дикое желание его уничтожить. Я почти наяву представляла, как методично разрушаю его жизнь, оставляя без работы и без близких — точно так же, как он пытался поступить с нами. Но стоило мне вспомнить весь тот путь, который мы прошли с ним плечом к плечу, как я остывала. Ярость уступала место тяжелому раздумью: почему он так поступил? И смогу ли я переступить через себя и закрыть на всё глаза, просто чтобы сохранить тренерский штаб?       Мой профессионализм в лоб столкнулся с личной жизнью. И хотя когда-то я дала себе твердое слово никогда не смешивать одно с другим, сейчас это произошло как-то само собой. Я запуталась. Казалось, что я загнана в глухой тупик, и хуже всего было то, что даже с Женей я не могла этим поделиться. Я понимала: после всего пережитого у неё не будет сомнений. Для неё выбор очевиден. В конце концов, Даня — не единственный в своём роде. Заменить его можно в любой момент. Стоит только бросить клич, и ко мне выстроится очередь из первоклассных специалистов, готовых приступить к работе хоть завтра. Но... — Что тебя гложет? — тихо поинтересовалась Женя, убирая упавшую прядь моих кудрей за ухо. Хотелось рассмеяться, перевести всё в шутку или ответить чем-то романтичным, но слова застревали в горле. Трудно терять тех, с кем работаешь годами. Особенно если этот кто-то понимает тебя с полуслова, ставит удовлетворительные программы и никогда не ноет, если нужно остаться на работе до полуночи. — Тери? — позвала она, не дождавшись ответа. — Сложно всё это, Жень, — я погладила её ладонь, заглядывая в полные тревожного понимания глаза. Какая же она всё-таки красивая... — Заменить хореографа, вернуться под свет софитов так, словно и не было никаких скандалов. Просто делать вид, что мы работаем дальше. — Разве это не твой девиз? — Мой. Когда-то он действительно был моим, — я горько усмехнулась. "Работать дальше" — именно этим я спасалась годами. Потому что внутри была пустота. Потому что Диана уже тренировалась у другого тренера, ждать её дома больше не приходилось, а собаки не спасали от одиночества. Работа была моей бронёй. Или, скорее, пленом, из которого я не могла — и не хотела — выбираться до тех пор, пока любовь не освободила меня. Звучит как в сказке, правда? Вот только в сказках за любовь борются, и финал там всегда понятен. А в жизни каждое неверное движение способно разрушить всё, что ты строила, и ты никогда не знаешь, чем всё обернётся. — Жень, ты не думай об этом, — мягко добавила я, отгоняя нахлынувшую меланхолию. — Мы справимся. — Я не об этом думаю. Я на лёд не хочу. И вообще светиться больше не хочу, — выдохнула Женя, поднимаясь с моих коленей.Она набросила на плечи мягкий плед, укутываясь в него, как в кокон, и обернулась ко мне. — Но я понимаю, что сейчас за нами пристально следят. Мне нельзя давать слабину и менять решения. В этом ведь и заключается проклятие публичности, видишь? Я даже собственной жизнью распоряжаться не могу. — Мы можем уйти со льда, но лёд из нас не уйдёт никогда, — я поднялась вслед за ней и мягко улыбнулась. — Хочешь проверим, насколько сильно он тебе всё-таки нужен? — Что-то вроде теста на фигуриста? — Что-то вроде... Идём. Скоро сама всё поймёшь.       Мы собрались за считанные минуты: вязаные свитера, удобные спортивные штаны, наспех собранные на затылке волосы. За окном уже глухая ночь, так что вряд ли кто-то хватится нас или вздумает преследовать. Скорее всего, нас даже не заметят. Мы бесшумно спустились по лестнице в гараж, где преданно ждала моя машина. — Куда мы едем? — спросила Женя, устраиваясь на пассажирском сиденье и кутаясь в воротник. — Как куда? На лёд, — я весело улыбнулась, поворачивая ключ зажигания. Мотор послушно отозвался глухим рокотом. — Никаких зрителей, камер и публичности. Только ты и я. — Где ты в такое время найдёшь открытый каток? — Женя посмотрела на меня с явным недоверием, но в её глазах уже зажглось любопытство. — А мы едем на наш лёд, Жень. Отстранить-то они меня отстранили, но забрать то, что принадлежит мне по праву, они не смогут.

***

      Лёд сиял тысячей разноцветных огней, когда Этери включила дежурный режим подсветки. Нас впустили без лишних вопросов: стоило ночному охраннику увидеть в стеклянных дверях силуэт Тутберидзе, как он молча нажал на кнопку замка. Пожилой мужчина даже бровью не повёл, заметив меня рядом с ней. На мгновение мне показалось, что в его усталом взгляде промелькнуло понимание — та самая молчаливая круговая порука людей, которые годами со стороны наблюдали за изнанкой "Хрустального". Он просто знал правду, принимал её как данность и предпочитал не обращать внимания на любые полуночные визиты тренера.       Я закрыла глаза и глубоко вдохнула этот ни с чем не сравнимый воздух. Воздух, который столько лет был моим единственным наркотиком, а теперь снова возвращал мне ощущение абсолютной, ничем не ограниченной свободы. Хватило всего минуты на льду, чтобы я до конца поняла, зачем Этери привезла меня сюда. Это ощущение не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала где-либо ещё. Здесь я по-настоящему оживала. Особенно сейчас, когда вокруг не было лишних глаз, давящей необходимости вести тренировку или кататься "правильно".       Я просто скользила, отдавшись моменту, заходя на простенькие, давно забытые элементы или просто наматывая круг за кругом. В это время Этери колдовала над пультом, делая свет ещё более тусклым и приятным для глаз. Яркие софиты погасли, оставив лишь мягкое, интимное свечение, в котором ледовое поле казалось бескрайним ночным озером. — Теперь понимаешь? — спросила Этери, подходя ближе к бортику. Она опёрлась о него ладонями, дожидаясь, пока я подкачу ближе. — Ты всегда любила и будешь любить лёд, но... — Я просто устала от публики и сплетен, — закончила я за неё и улыбнулась. Эта мысль принесла странное, неожиданное облегчение. В доказательство я сделала лёгкое вращение на двух ногах. Подумать только, всё это время я свято верила, что ненавижу фигурное катание. Но, как оказалось, сам лёд не был виноват в том, что люди превратили его в кошмар. Я затормозила у самого бортика и, подавшись вперёд, поцеловала Этери. На секунду мир вокруг нас перестал существовать. — И почему жизнь вас ничему не учит? — разорвал тишину резкий мужской голос. Я испуганно отпрянула от Этери, едва не потеряв равновесие и чуть не свалившись на спину. — Вам что, мало сплетен? Или вы решили, что если целоваться ночью, то никто не заметит? — Даниил быстрыми шагами приближался к нам со стороны трибун. — Вы вообще понимаете, как это выглядит? — Что ты здесь делаешь? — её голос мгновенно похолодел, но она не сделала и попытки посмотреть в его сторону. — Работаю, Тери. В отличие от некоторых. — Он остановился у бортика, быстро посмотрел в мою сторону и почти сразу отвёл взгляд. — Когда мы говорили в последний раз, я был уверен, что Женя поможет тебе прийти в себя. Но я, чёрт возьми, не имел в виду, что ты полезешь к ней в постель. — С каких пор ты интересуешься моей личной жизнью? — Да не личная жизнь меня волнует! — резко ответил он, но почти сразу понизил голос. — Ты вообще понимаешь, что происходит? Это не просто интрижка, Тери. Это штаб, прокаты, Олимпиада. Люди уже говорят. Вас уже видели — нехотя добавил он. — У дома, в машине. Ты же понимаешь, что такое невозможно скрывать вечно? — Дань, — голос Этери стал тише. — Что ты имеешь ввиду? — Я ничего такого не имею ввиду. — Не ври мне. — Я просто пытался решить проблему до того, как всё стало хуже, — признался он. — Слухи всё равно бы всплыли. Только это случилось бы перед Олимпиадой, в самый неподходящий момент. И тогда вас бы просто уничтожили. Я подумал... лучше пережить всё это сейчас. Пока есть время всё замять. — Решить проблему сливом в прессу? — тихо переспросила Этери. — Я хотел тебя защитить! — резко ответил Даня. — Ты понимаешь, как это выглядит? Она девушка. Она младше тебя, да и к тому же твоя бывшая ученица. Тебя бы разнесли. Федерация бы тебя сожрала. — Ты решил за меня... — перебила Этери. — Я спасал штаб! — Нет. — Она качнула головой. — Ты спасал себя.       Он замолчал. Наверное, впервые за весь разговор ему действительно стало нечего сказать. Я слушала их диалог, ощущая себя лишней. Каждый из них делал то, что считал нужным, каждый из них пытался спасти себя. Я не хотела влезать в этот момент. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — продолжила Этери. — Я думала всё бросить и уехать, не решая проблему. — Подожди… что значит — бросить? — нахмурился он. — Ты серьёзно? — То и значит. — Этери повернулась к нему лицом. — Я устала, Дань. От оправданий, от людей, которые всё время считают, что знают, как для меня лучше. Если эта травля не прекратится, я правда могу уйти. — Ты... ты бросишь всё это? После стольких лет? — Раньше — нет, — честно сказала она, сжимая мою руку. — Раньше я бы выбрала лёд, но сегодня я выбираю Женю. — Это безрассудно! — выдохнул он. — На кону карьера и твоё имя. — Пусть так, — тихо ответила Этери. — Иногда появляется человек, рядом с которым понимаешь, что работа — это ещё не вся жизнь. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — И поверь мне, окажись ты на моём месте... ты бы, скорее всего, поступил так же. Или хотя бы понял, почему я не могу иначе.