Держи, держи и отпусти

      На Вадиме всё заживало как на собаке, быстро и легко, а у Лёши вот фингал четыре дня слезал, держался зелёным, фиолетовым. Сам не знал, зачем согласился работать на него, оправдывал тем, что других вариантов не было. Хотя мог пойти уборщиком или на рынок, напроситься к торговцам, продавать вещи и отмораживать пальцы. Был вариант и к бандитам, пусть руки перед ними трясутся, но есть же что-то надо, платить за комнату.       Идти в детский дом не хотелось, ноги еле переступали по снегу и грязи, но с Варей-то увидеться надо. Она его ждёт, наверное. Скучает, отсиживая в этом месте последний год. Поскорее бы она выпустилась, тогда они смогут видеться чаще, переживать жизнь вместе.       Не был тут с месяц как и не появился бы никогда, если бы не она. На входе сидит Николай Васильевич, охранник, по этажу снуют дети — сейчас время обеда. Со столовой несло гороховым супом, киселем. И всё так, словно он отсюда не уходил.       В коридоре стояло по несколько стульев около стен, в свободное от дел время они сидели там. Лёша замечает Варю, она болтает со своими девочками из группы, лицо её веселое, он тому усмехается. Вместе они росли бок о бок пять лет. Ни с кем больше он тут не общался. И выглядит она сейчас совсем как тогда в тринадцать, заводная и весёлая. Дети, проживая тут вместе, очень привыкали друг к другу, становились близкими людьми и пусть по крови не родня, по душе ближе любых родственников. Это касалось всех, особенно если попадали сюда с раннего возраста.       Варя, когда его видит, то сразу вскакивает со стула, бежит. Обнимает, но сразу отходит. Губы трогает улыбка. Варе семнадцать, ростом была ему по плечо, раньше шутили, что она каши мало в детстве ела. Она была татаркой: каштановые волосы доходили до талии, карие глаза светились медовым в свете солнца. У Лёши же были зелёные, каким бывает цвет таёжного леса, а тёмные прямые волосы касались ушей.       — Лёша, где же ты пропадал? Я тут помру скоро без тебя, — толкает в плечо и, взяв за руку, ведёт вглубь коридора от посторонних глаз.       — Прости, времени совсем не было, — он ладонь крепко сжимает в ответ, а она тут же отпускает. — Я тебе конфеты принёс, хочешь? — тянет он ей «Холодок».       — Давай, — забирает, а потом опирается о подоконник, рассматривая улицу за окном. — Как на воле-то?       — Ну… — Она на него смотрит внимательно, хмурится. — Деньги нужны, — пожимает Лёша плечами, Варя поднимает брови. — Там… за комнату заплатить надо просто. Всё нормально.       — Блин, сейчас совсем нет, я ведь уволилась с месяц как, сигареты вон стрелять приходится, гляди брошу так.       Мимо них проходит компания из группы Вари, тоже ещё не выпустились. Как его замечают, так давай сразу мерзкую лыбу давить, улюлюкать. Бритые, в спортивных костюмах, руки в ссадинах, сбитые от драк костяшки, смурные лица, в кармане баночка клея — это на вечер.       — О! Кто к нам пожаловал! А не псих ли это к нам заглянул? — Лёша нехотя переводит внимание на них, но решает молчать. — Что, на воле-то уже не такой кайф вешаться? Решил обновить воспоминания?       Лёша тыкает им средний палец руки, те сжимают кулаки. Варя тянет его за рукав и кричит.       — Нахуй идите! — Они уходят ближе к туалетам под гогот прокуренных голосов. — Не обращай внимания.       — Да мне без разницы, — твердит он, уводя взгляд в сторону. — Я-то уйду отсюда, а ты останешься, будь аккуратнее.       Варя не отвечает, вновь поглядывая в окно. Она, задумавшись, крутит серебряное кольцо на пальце, его ей отец подарил, пока жив был. Это Лёше было непонятно, тот её по детству пиздил как умалишённый, её к ним синюю привезли, а она вон кольцо носит и вспоминает ласково «папа». Сама она это объясняла тем, что это просто память ему и ничего больше, мол, он хотя бы какое-то время рядом был, пусть и вот так.       — Я тут слышала про агентство какое-то, — она ловит его взгляд. — Ну как его… Во! Модельное! Ты сходи, говорят, платят много, с твоим-то личиком тебя точно взять должны.       — Ну-ну и с этим, — он протягивает ей запястья и улыбается.       — Да ладно, — тянет она, — их не сильно видно, может, прокатит.       — Ладно, телефон-то дашь? Или адрес?       — Ай, блин, ты давай на днях зайди, а я у девок как раз спрошу.       — Как на днях? Варь, мне быстрее надо, меня прессуют там жёстко.       — Прости, Ленка сбежала, ищи свищи её теперь, это ж она нам про это рассказывала.       На улицу он выходит вприпрыжку, он потом ещё посмотрит на этих додиков, когда моделью станет, вот тогда черти заскулят жалостливо и погано. Останутся тут и дальше клей нюхать или уедут в тюрьму, пока он будет пить дорогое шампанское и отдыхать за бугром на пляжах, как из журналов. Сигарету захотелось выкурить, даже две. Права была Варя, когда говорила, что всё наладится и заживут они хорошо, подождать только надо.       Он отошёл уже далеко от корпуса, но сзади услышал зов одного парня из его группы. Антон не выпустился ещё, был чуть младше него. Пацан доставал Лёшу с того момента, как он приехал из психбольницы в детский дом. Всё то ему не нравилось, что он жить не хотел. Лёша не знал, какое тому дело, его ведь жизнь. Но самоубийцы считались слабаками, людьми греховными, потому никто не стремался ему в это тыкнуть, напомнить. Он, привыкший к деревенской жизни, первое время тут ощущал себя чужим, сидел в стороне от всех. Дети его сторонились, косились после попытки, мол, он шизофреник и ближе метра к нему подходить нельзя — заразный.       — Лёха! Стой, говорю!       Сунув руки в карманы, он ускоряет шаг, оглядывается мимоходом, замечая, что от него не отрываясь идут. Если Антон догонит, то точно все оставшиеся копейки вытрясет, не раз бывало. Лёша срывается на бег, пацан сзади него тоже.       — Догоню ведь! — кричит.       Пришлось бежать через несколько улиц, не снижая скорости. Горло пересохло, ноги уже были готовы попасть в ямку снега и повалить его на землю. Остановился он только когда забежал на рынок, тут можно было затеряться среди людей.       С приближением зимы темнело рано, а в темноте людей плохо видно, особенно в тонированных машинах. Шёл, озираясь по сторонам, когда глаза вдруг цепляли тени движения. Ему весь смрад, все шорохи прокуренного коридора общежития шептали быстрее скрыться в комнате и не попасться под взгляд Вадима. Тот с водкой сидел ещё с утра, когда Лёша из комнаты вылез.       Шагал быстро и тупил взгляд в пол, стыдно бояться, не маленький ведь уже. А он всё как мальчик, страшится нагоняя, как руки отца. Сердце быстро бьётся, вдогонку вторя мыслям. В комнату в свою влетает, как только проворачивается ключ и отпирается дверь.       Дождавшись очереди в душ в полвторого ночи, он заходит в кабинку. Людей посторонних не стеснялся, привык уже. В детском доме они мылись вместе, там уж не до смущения. Сняв одежду, он ступает на плитку, открывает кран. Рядом пробегает таракан, что вылез из сливного отверстия, что-что, а к ним он привыкнуть никогда не сможет.       Проходясь ладонями по предплечью, он задевает выступающие полоски. Несмотря на Варин позитив, никуда его, скорее всего, не возьмут. Там таких не берут. Раны были слишком глубокими, чтобы не оставить следа. И ноги рядом с пахом он успел испортить, а там ведь, наверное, кожа важна, такое в глаза сразу бросается. А как по-другому? Навсегда теперь с ним, чтобы помнить чётко и ясно о каждой своей ошибке.       Первые сделал после психбольницы, как вышел, потом дело дальше пошло. Он их прятал, закрывал рукавом свитера, дабы кто не прознал. Сам старается на них не смотреть, думает, что раньше был просто дураком, раз занимался этим, портил своё тело. Больше такого никогда не повторится. Хотя тянется к лезвию иногда, словно на автомате, привыкший решать проблемы таким способом.       То, что мужчин любит, он тоже скрывал. Таких обычно хотят стрелять, отношение к гомосексуалистам было похуже, чем к убийцам. С детства слышал, как о них отзывались с отвращением, говорили, что это повадки тюрьмы, что только там есть такие люди: «опущенные», «петухи». Что они умирают быстро от спида. Не понимал сначала, что это вообще значит. Потом, как подрос, узнал лучше, ощутил, что с ним что-то не так. Позже любой намёк на это он переводил в шутку, старался замять тему. Боялся, что многие в нём это читали, догадывались, хотя внешне от обычных парней не отличался, просто взгляд его не на тех падал.       Он поцеловал как-то девочку на дискотеке. От нее пахло сладкими духами, она прятала влюбленные глаза, осторожно к нему притронулась и, встав на носочки, поцеловала первая. Им было по четырнадцать, гремела музыка, он же не слышал ничего, кроме стуков сердца. Их потом быстро разогнал учитель, пригрозил пальцем, а он подумал, что целоваться — это не прикольно.       Позже с ним случился Саша, парень из другой группы, на год старше его. Лёшу влекло к нему, но долгое время он не понимал, как вообще происходят такие отношения. Связь между парнем и девушкой понятна, о ней говорится в школе, проводятся неловкие, но беседы, шутят шутки, кто кому и куда сунет. А тут он поначалу и представить боялся, как это, отпирался от своих же мыслей.       Лёша в первый раз почувствовал, что это такое, когда тебе нравится парень. Саша Морозов был высоким, красивым, с карими глазами, от него вечно пахло сигаретами. Мужчиной. Дружеские игры в один момент перешли границу, общение и взгляды между ними стали другими. Оба избегали сделать лишний шаг, понять, что подумали не то, и издевательств не миновать. Всё случилось в один момент, в закрытом туалете корпуса. Инициативу на себя взял Морозов.       — Штаны снимай, — проговорил он, и когда Лёша помедлил, тот развернул его лицом к стене, стянул брюки и трусы, зажал рот рукой, которая на вкус была как горечь от табака и пот. Боль и удовольствие смешалось в одно.       После он чувствовал себя другим, не мог смотреть себе в глаза в зеркале, словно бы его запятнали и никогда ему не вернуться к прежнему себе. Однако пламя любви разгорелось в нем сильнее. Взрослым себя ощутил, мол, теперь и таким может заниматься. Сейчас стыдно вспоминать свои мысли. Всегда ли любовь пропитана стыдом и глупостью или бывает по-другому, он до сих пор не понял. Светлы чувства лишь в голове, в реальности это грязно, неловко.       Потом это стало происходить регулярно. Саша никогда не давал себя целовать, считал это бабским делом, только если быстро и в щеку. Леша, однако, с ним этого отчаянно желал. Никто ничего, конечно, не знал, они скрывались, боялись. Саша встречался с девушками, Лёша в это время прятал в глазах обиду.       Морозова потом старшие отловили и избили: по корпусу пошел слух за симпатию к парням. Потом узнали, что пустила его бывшая Саши, сказала, мол, у него не встает, сложила два и два. Он пролежал в больнице несколько дней с черепно-мозговой травмой и умер. Не выдержал, что-то важное ему там поломали, у него до свадьбы не зажило. Убивать-то, может, никто не хотел, просто вышло так. Умер молодым, в шестнадцать, и никого не посадили даже, так, условное дали. Их последний разговор был ссорой, но, когда Лёша узнал о смерти, слезы брызнули из глаз.       Время лечит, говорят, заставляет забывать, а он до сих пор помнил и лицо его, и глаза, что заплыли от синяков. Просто знать теперь нужно всегда, чем его влечение закончиться может. Жизнь по-разному всех учит.