Держи, держи и отпусти

      Из института он вышел так же быстро, как и зашёл. На следующий год, сказали, приходите. А он ведь слышал и видел, как и в середине года у них принимают, только это если со связями и деньгами. С этим хоть на третий курс и без косых взглядов. Простые смертные тут, видимо, не учатся, в поношенном свитере не приходить! Элите глаза выколешь. Зря только рисунки тащил, портфолио рисунков не деньги — никому не нужны, их смотреть даже не стали. Раскидать их захотелось по сырой заснеженной земле, пройтись грязной подошвой, затоптать.       А всё равно жалко, рисунки — это всё, что у него было, ну и аттестат еще с тройками. Деньги уже почти кончились, потому до общежития идет пешком, пинает снег. С рынка пахнет душистой выпечкой, булочкой с маком, сосиской в тесте, зажаренным до золотистой корки чебуреком. Со вчерашнего вечера он не ел, своя еда закончилась, у соседей стыдно просить, им детей кормить надо. Он пару минут стоит неподалеку, топчется, думает, получится ли быстро убежать, когда под мышкой у него скрученные в трубку большие листы.       Невзначай он подходит к прилавку, внимательно рассматривает выпечку, решает, что будет сытнее. Хватает мигом беляш и дает деру.       — А ну стой! — кричит вдогонку торговка.       Бежал он немало, по узким снежным дорожкам, меж толп людей, спотыкаясь и придерживая крепко рисунки. Завернул в один из дворов, что первый попался там, и сел у подъезда на скамейке. Руку согревает горячий беляш, паром отдает в холодном воздухе, пачкает руку маслом. Сок мяса стекает в ладонь, когда он кусает половину. Ему думается, что это, наверное, самый вкусный беляш в его жизни. Хотя нет, у бабушки все равно лучше.       Воровать было ему не впервой. Они с Варей делали так часто раньше, когда баторская еда приедалась, уже не лезла в горло. Тогда вечером они расходились по большому рынку кто куда. Потом кто что успеет украсть, свитер, игрушку, хотя вещи редко брали, в основном ходили за едой. А потом надо быстро-быстро бежать, чтобы никто не догнал, смеяться. После сесть в укромном месте и в рот запихнуть с таким наслаждением, какого никогда не ощущали.       В общежитии он оставляет вещи и выходит на улицу. Темнота сгущается, когда он доходит до офисного здания, куда отвозил героин. Пальцы на ногах и руках успевают замёрзнуть, немеет кончик носа. Из окон горит желтый свет, вокруг тихо, что даже становится не по себе. Пахнет тут по-другому, сигаретами дорогими или жизнью. Охрана на входе его пасет, Лёша решает ничего не делать и ждать, пока кто-нибудь выйдет. Просто так точно не пустят, да и страх ноги держит. Кроссовками он топчет свежий снег, смешивая его с грязью.       — Космос, это опять к тебе? — косится на друга Витя. С охраной кто-то шепчется, не слышно издалека, а те на Лёшу поглядывают, теперь без прежней подозрительности.       Космос только ладони вверх тянет и, поёжившись от холода, поправляет съехавший воротник нетеплого пальто. Шаги у Лёши неполные, он на них робко решается. Витя идёт к машине, гордыми плечами собирает снежинки, курит. Лёшу подмывало передумать, развернуться и уйти, только поздно теперь: Витя смотрит на него хмуро с немым вопросом.       — Вы мне помочь можете?       — Помочь тебе? Чем же? — щурится и усмехается он, обходит машину и встаёт около водительского. — Садись.       К Лёше осознание только через время приходит, к кому он в машину сел, когда меж сидений он замечает пистолет, что отблёскивает в свете фонарей. Машина с места уже как минуту сорвалась, а Витя молчит и не требует. Смотрит иногда только, словно ищет подвоха, притаившись в своей сдержанности. Лёша, однако, тёмный лес увидеть не желал, и могилу там себе копать тоже не собирался.       — Вы можете…       — Не выкай. — обрывает его Витя и шмыгает.       — Ты можешь занять денег мне? Я быстро верну, обещаю.       Тот улыбнулся, потом на него посмотрел. Леша тут же сделал вид, что рассматривает свои руки. Подумал, что школьница и то посмелее него будет. Просить о деньгах стыдно, тем более такого человека, как этот. Рядом с ним он чувствовал себя совершенно маленьким и ничего не смыслящим человеком. Золотая цепь на шее, большие часы на твёрдых руках, пахло от него дорогим одеколоном. От Леши только если мылом пахло, духи закончились в прошлом году. Взгляд у него был борзой и уверенный, каким Лёша никогда не смотрел. От него веяло силой, но какой ценой заработал он всё, что имел? Осуждает его образ жизни, но притом просит денег и готов кланяться в ноги.       — А что в ответ? Я просто так ничего не даю. — спокойно говорит он, вновь осматривая чужую фигуру. — Чем отдавать-то будешь?       — Деньгами, я заработаю. — Витя усмехается.       — Нет, так дело не пойдёт, деньги возьмёшь и пропадёшь.       Лёша замолчал, потупив взгляд, сжал руки. Перебрал в голове варианты и понял, что у него нет ничего, что он мог бы ему предложить. У такого человека, как Витя, наверняка были все блага, которых он мог пожелать, что может дать ему он?       — Я телом могу, — проговорил Лёша быстро, щёки обдало красным, захотелось взять слова обратно.       Витя засмеялся, потом затих и на него больше не смотрел. Ехали дальше меж домов и машин. Лёша спрашивать не умел, ловил взглядом незнакомые улицы, что оставались позади. Темнота впереди усиливалась, редели фонари. Его в лес убивать завезли, а он на улицы смотрит. Потухли фары, в салоне стало совсем темно. Оставалось стуки быстрого сердца считать до последнего в его жизни выстрела.       — Ну давай, — повернулся к нему Витя. — Попробуй.       Лёша посмотрел в глаза, стараясь найти там подвох, но встретил лишь уверенность. Протянул руку к брюкам, провёл по бедру резко и с надрывом, совсем не как девушки из элитных заведений, которые делают это эротично и с грацией. Не успел он дойти до паха, как чужая рука схватила его за клок волос на затылке. Лёша зажмурился с приподнятым кверху подбородком, не смог вдохнуть.       — Ты меня тут на хуй не разводи, тебя кто заслал? — закричал Витя. — Вадимка?       — Нет, я один, сам, — прошептал он.       Сердце забилось под горло, готовое выскочить, лезло наружу немеющей тошнотой. Затылок ныл от сильной хватки, в секунду захотелось и отпираться, и закричать. Зачем полез. Сам виноват. Посмотрев в глаза, Витя его отпускает.       Машина снова завелась, они развернулись и выехали на дорогу. Витя молчал, а Лёша не знал, куда приткнуть взгляд, на него смотреть не смел.       — У нас теперь и парни собой торгуют? И не стыдно тебе? — Витя не получает ответа и, отвлекаясь от дороги, смотрит на Лёшу теперь другим взглядом, не как на пацана, а как на шалаву. Выглядел он неопытным в этом деле, закрыт был и осторожен. В глаза не смотрит, руки комкают край куртки. В прошлый раз, когда пацан смотрел на него из щели двери, казался намного смелее. Лёша боится его, Витя за тем наблюдает.       Лёше захотелось возразить: «Это тебе должно быть стыдно!» — но в голове он не смог сформулировать, за что конкретно. Да и так наверняка бы разозлил его, а его злость — это страшно, он видел.       — Тебя зовут как?       — Лёша, — ответил он. — Так денег займёте? Займёшь? — Витя усмехнулся, качнул головой.       — Борзая молодёжь пошла, однако.       Витя довозит его до общежития, Лёша выдыхает. Как только останавливаются, он дёргает за ручку двери, но его толкают в плечо.       — Сколько там тебе надо?       — Двести.       Витя достаёт кошелёк, и Лёша уводит взгляд в окно.       — Отдашь двести пятьдесят. — улыбается Витя, наблюдает за тем, как тот раздумывает, решается. Всё же пацан берет купюры и суёт в карман.       — Спасибо, — кивает.       — Да пиздуй уже отсюда. — жаль, плюнуть в салоне некуда.       Лёша не стал медлить и выскочил из машины, зашагал под звуки рёва двигателя. По пути на лестнице остановился, разделил деньги на те, что отдаст Вадиму за комнату, и на свои, их спрятал в поясе брюк.       — А сдачу? Там ведь должна была остаться!       — Без сдачи, — кинул Вадим.