Вне протокола

Неделя. Семь дней, которые Энид прожила как в лихорадке. Она несла караул на КПП, отдавала честь офицерам, проверяла пропуска, а перед глазами стояло лицо Уэнсдей в красном полумраке. Сидела на политзанятиях, записывала в тетрадь цитаты из доклада товарища Горбачева об ускорении, а в ушах звучала та самая Токката - неправильная, рваная, живая. Лежала без сна в казарме, слушая ровное дыхание сослуживиц, и прижимала руку к груди - туда, где лежала ледяная ладонь. Место все еще горело. Ей казалось, она чувствует холод даже сейчас, спустя дни. Я схожу с ума. Я точно схожу с ума. Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что она не хотела, чтобы это заканчивалось. В четверг она перехватила Уэнсдей случайно. Просто шла по проспекту Строителей после смены - усталая, в расстегнутой шинели, сбившейся набок фуражке, - и увидела ее. Уэнсдей стояла у газетного киоска, листала «Правду» с таким выражением лица, будто читала некролог. Ветер трепал полы ее длинного черного пальто. Платок - темно-серый, завязанный под подбородком, - делал ее похожей на вдову из итальянского кино, которое Энид никогда не видела, но почему-то знала. Уэнсдей подняла глаза от газеты. Их взгляды встретились. Энид замерла. Сердце ударило в ребра так, что перехватило дыхание. Она хотела подойти, сказать что-нибудь - что угодно, - но ноги приросли к асфальту. Уэнсдей смотрела на нее долго, не мигая. Потом медленно опустила газету, чуть склонила голову - я вижу тебя, я тоже жду - и, не сказав ни слова, пошла в сторону общаги. Энид осталась стоять, глядя ей вслед. Черная фигура удалялась по серому проспекту, прямая, как струна, и Энид вдруг поняла: она тоже считает дни. Она тоже не спит. Эта мысль принесла странное, горькое облегчение - как глоток холодной воды в жару. Я не одна в этом безумии. В воскресенье она снова увидела ее. Из окна дежурки КПП. Уэнсдей шла через площадь перед ДК, и рядом с ней семенил невысокий мужчина в очках - из НИИ, судя по нашивке на халате. Он что-то говорил, размахивал руками, а Уэнсдей смотрела прямо перед собой, не отвечая. Энид почувствовала укол - острый, неожиданный. Кто это? Почему он рядом с ней? Она одернула себя: Какое тебе дело? Ты ей никто. Просто сержант, которая пришла послушать музыку. Но вечером, лежа в постели, она снова и снова прокручивала эту сцену. Мужчина в очках. Уэнсдей, не глядящая на него. Что, если он... что, если она... Прекрати. Ты ведешь себя как дура. Она перевернулась на другой бок, уткнулась лицом в подушку и заставила себя дышать ровно. Во вторник она заступила в дневную смену с семи до девятнадцати. К вечеру нервы были натянуты до предела. Дважды перепроверила один и тот же пропуск у майора из хозчасти, за что получила выговор. Огрызнулась на Круглова, когда тот в очередной раз отпустил сальную шутку про молоденьких лаборанток. А когда в столовой подали пересоленную перловку с жилистым мясом, едва не швырнула поднос в стену. - Синклер, ты какая-то дерганая, - заметила Зойка, соседка по казарме. - Случилось чего? - Ничего. Голова болит. - Может, влюбилась? - Зойка хихикнула. - Вон, лейтенант Петров на тебя который месяц смотрит. Молодой, красивый, квартира в Ленинграде... Энид резко встала из-за стола. - Я сыта. Она вышла из столовой, чувствуя спиной недоуменный взгляд Зойки. Влюбилась. Это слово было из другого мира. Из мира, где девушки влюбляются в лейтенантов с квартирами в Ленинграде, выходят замуж, рожают детей, живут долго и... счастливо? Нет. Правильно. Живут правильно. Она никогда не хотела правильно. Она просто не знала, что можно иначе. Неверовск-13, вторник, 21:30. В 21:30 она уже стояла перед дверью в красный уголок. На этот раз - без формы. В гражданском: темно-синяя юбка ниже колена, белая блузка с воротом, серое пальто, которое она сняла и перекинула через руку. Волосы распущены - впервые за долгое время. Она потратила на них полчаса перед зеркалом в умывальной, пока Зойка не начала барабанить в дверь. Она выглядела... обычно. Как простая советская девушка, идущая на свидание. Не как старший сержант Внутренних войск. Это не свидание. Это просто... музыка. Дверь открылась прежде, чем она успела постучать. Уэнсдей стояла на пороге - в том же черном платье с белым воротником, с волосами, убранными в две косы. Только сегодня на шее у нее был кулон - маленький черный камень в серебряной оправе. Обсидиан, догадалась Энид. Или оникс. Что-то темное и блестящее, как глаза его хозяйки. - Вы без формы, - заметила Уэнсдей вместо приветствия. - Я не на службе. - Это заметно. Она отступила, пропуская Энид внутрь. В красном уголке ничего не изменилось - та же лампа с красным платком, то же пианино, тот же запах пыли и старых газет. Но сегодня на подоконнике стояли две чашки - фаянсовые, с синим ободком, - и заварной чайник, прикрытый вафельным полотенцем. - Вы ждали меня, - сказала Энид, глядя на чашки. - Я допускала вероятность вашего прихода. - Уэнсдей прошла к пианино, но не села. Остановилась, опершись рукой о крышку. - Вероятность была высокой. Вы производите впечатление человека, который держит слово. - Я всегда держу слово. - Это опасно. - Почему? Уэнсдей повернулась к ней. В красном свете ее лицо выглядело прекрасно и пугающе одновременно. - Потому что однажды вы дадите слово тому, кто использует это против вас. Энид хотела возразить, но поняла, что нечего. Уэнсдей была права. Она всегда держала слово - отцу, командирам, системе. И посмотрите, к чему это привело. Она стоит в красном уголке секретной общаги и ждет, что женщина с ледяными руками сыграет ей Баха, чтобы она снова могла заплакать. - Садитесь, - сказала Уэнсдей. - Чай почти готов. Я завариваю его особым способом. Энид села на стул - тот же, что в прошлый раз. Уэнсдей разлила чай по чашкам. Протянула одну Энид. Их пальцы соприкоснулись - ледяное и горячее, - и Энид снова почувствовала этот разряд, пробежавший по руке до самого плеча. - Что за способ? - спросила она, чтобы скрыть дрожь. - Я добавляю в заварку бергамот. Это считается излишеством. Мне присылают из Ленинграда. Энид сделала глоток. Чай был горьковатым, с незнакомым пряным привкусом - ничего похожего на грузинский, который они пили в казарме из жестяных кружек. - Вкусно, - сказала она честно. - Вы удивлены. - Я... да. Не ожидала. - Чего именно? Что я умею заваривать чай? Или что во мне есть что-то, кроме холода? Энид подняла глаза. Уэнсдей смотрела на нее поверх края своей чашки, и в ее взгляде был вызов. - И того, и другого, - ответила Энид тихо. В комнате повисла пауза. Где-то за стеной играло радио - передавали «Мелодию» Муслима Магомаева. Голос, полный тоски и надежды, просачивался сквозь тонкие стены, мешаясь с тишиной между ними. «Ты моя мелодия. Я твой преданный Орфей». - Почему вы здесь, сержант? - спросила Уэнсдей наконец. - Вы уже спрашивали. - Сегодня другой день. Ответьте, по-настоящему. Энид опустила взгляд в чашку. Чай был темным, почти черным, с маслянистыми разводами на поверхности. - Я не знаю, как ответить по-настоящему. Я не умею... говорить о себе. Меня не учили. - А чему вас учили? - Подчиняться. Выполнять приказы. Не задавать вопросов. Уэнсдей поставила чашку на подоконник и подошла к пианино. Села, положила пальцы на клавиши, но играть не стала - просто держала их там, легко касаясь пожелтевшей кости. - Меня тоже учили не задавать вопросов, - сказала она, глядя на клавиши. - В нашей семье вопросы были... нежелательны. Отец говорил: «Чем меньше знаешь, тем дольше живешь». Он выжил, потому что молчал. Дед - нет. Прадед - нет. Они задавали вопросы. Знаете, о чем? - О чем? - О справедливости. О том, почему одни имеют все, а другие ничего. О том, можно ли построить рай на костях. - Она нажала одну клавишу - низкую, темную ноту. - Их расстреляли за эти вопросы. Отца не расстреляли только потому, что он вовремя понял: справедливости не существует. Есть только выживание. Энид слушала, боясь пошевелиться. Уэнсдей говорила о расстрелянных предках так, будто речь шла о погоде, но в ее голосе - в самой глубине, под слоем льда - Энид слышала что-то еще. Боль? Гнев? Тоску? - А вы? - спросила она тихо. - Вы задаете вопросы? Уэнсдей повернулась к ней. Черные глаза блестели в красном свете. - Постоянно. Но я научилась не произносить их вслух. Я задаю их музыкой. Вот так. Она заиграла. На этот раз это был не Бах. Что-то другое - Энид не знала этой мелодии. Медленная, тягучая, с долгими паузами, в которых слышалось что-то невысказанное. Вопросы без ответов. Крики, задавленные в горле. Любовь, которую нельзя назвать по имени. Энид закрыла глаза и позволила музыке войти в нее. Она видела: снег над тайгой, бесконечный, как время. Колючую проволоку в пять рядов. Лицо матери, которую она почти не помнила - та умерла, когда Энид было семь, отец запретил вспоминать ее. «Не смей говорить о ней. Она была слабой. Ты не будешь слабой». Она видела себя - маленькую, в форме военного училища, с автоматом, который был тяжелее ее самой. Отец стоит за спиной и говорит: «Стреляй. Стреляй, я сказал. Мишень - враг. Враг не человек. Враг - функция». Она стреляет. Попадает в «девятку». Отец кивает - скупо, без похвалы. «Сойдет. Завтра повторим». Она видела ту девочку. Соседскую. Как ее звали? Лена? Лена с рыжими волосами и веснушками на носу. Они сидели на чердаке и читали запрещенного по инерции Булгакова - потрепанный самиздатовский томик, который Лена стащила у старшего брата. «Слушай, - говорила Лена, - "Рукописи не горят". Понимаешь? Что бы они ни делали - правда останется. Любовь останется». Потом отец узнал. Избил Энид до крови. Заставил стоять в углу и повторять: «Я нормальная. Я советский человек. Я не позор семьи». А Лену через месяц отправили в психушку. За «моральное разложение». Энид не знала, вышла ли она оттуда. Музыка оборвалась. Энид открыла глаза. По щекам текли слезы - она даже не заметила, когда они начались. Уэнсдей смотрела на нее с непроницаемым лицом. - Что вы видели? - спросила она. - Себя, - прошептала Энид. - Маленькую. Сломанную. И... одну девочку. Лену. - Кто такая Лена? - Первый человек, который сказал мне, что любовь остается. - Энид горько усмехнулась, вытирая щеки. - Ее отправили в психушку за то, что она... любила неправильно. А я стояла и молчала. Отец сказал: «Если проболтаешься, отправлю туда же». И я молчала. В комнате стало очень тихо. Даже радио за стеной замолчало - передача кончилась. Уэнсдей встала и подошла к Энид. Остановилась перед ней. Протянула руку - не к щеке, как в прошлый раз, а к подбородку. Взяла ее лицо в ладонь и заставила поднять голову. - Посмотрите на меня, сержант. Энид подняла глаза. Черные провалы зрачков смотрели прямо в душу. - Вы не виноваты, - сказала Уэнсдей твердо. - Вы были ребенком. Вас сломали. Всех нас сломали. Вопрос в том, что мы делаем с этими обломками. Складываем в ровную стопку и притворяемся, что все в порядке? Или пытаемся построить что-то новое? - Я не умею строить, - прошептала Энид. - Меня учили только разрушать. - Значит, нужно учиться. Уэнсдей наклонилась и коснулась губами ее лба. Легко, почти невесомо. Жест заботы, почти детский. Энид замерла, боясь дышать. Ледяные губы на горячей коже - этот контраст снова пронзил ее насквозь, оставляя за собой след из огня и дрожи. - Почему вы это делаете? - выдохнула она. - Я... я никто. Простая солдатка из закрытого города. Что вы во мне нашли? Уэнсдей отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. - Я видела вас на этой неделе, - сказала она. - Дважды. Энид вздрогнула. - В четверг, у киоска. Вы шли со смены и смотрели на меня так, будто я - ответ на вопрос, который вы боитесь задать. - Голос Уэнсдей был ровным, но в нем появилась новая нота - что-то теплое, почти живое. - А в воскресенье я видела вас в окне КПП. Вы стояли и смотрели, как я иду с коллегой. И знаете, что я подумала? - Что? - прошептала Энид, чувствуя, как горят щеки. - Что мне не нравится идти с коллегой. Мне хотелось стоять там, в КПП, рядом с вами. Энид не знала, что ответить. Слова застряли в горле. Она смотрела в черные глаза и видела там - впервые - не холодное любопытство. - Вы - единственный человек в этом городе, который плачет от музыки, - продолжила Уэнсдей. - Который помнит имя девочки из детства. Который пришел сюда во второй раз, зная, чем рискует. Который думал обо мне всю неделю - я знаю, вы думали. Я тоже думала о вас. Постоянно. И это... раздражает. И восхищает одновременно. Вы не «никто», сержант. Вы - Энид. Она впервые назвала ее по имени. Энид. И от звука своего имени в этом низком, холодном голосе Энид почувствовала, как внутри что-то разжимается. Как пружина, которую держали годами, наконец освобождается. - Уэнсдей, - сказала она. Тоже впервые, просто имя. Без званий, без «вы». - Я... - Не говорите ничего. - Уэнсдей остановила ее. - Слова все испортят. Просто... будьте. Идемте. Она отступила на шаг и протянула руку. - Куда? - Туда, где нас никто не найдет. В зону отчуждения. Они шли по темному коридору, потом вниз по лестнице, мимо вахты (тетя Клава спала, уронив голову на журнал дежурств), через черный ход - в ночь. Апрельский воздух был еще холодным и колючим. С неба сыпалась ледяная крупа - не то снег, не то дождь. Энид поежилась в своем пальто. Уэнсдей, казалось, не замечала холода - она шла в одном платье, прямая, как струна, увлекая Энид за руку в темноту. Они миновали ржавый забор с табличкой «ЗОНА. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», прошли через пролом в сетке, перелезли через груду бетонных плит. Энид узнала это место - недостроенный корпус НИИ, который забросили лет десять назад. Ходили слухи, что там что-то случилось. Авария или эксперимент. Или и то, и другое. С тех пор сюда никто не ходил. - Здесь безопасно? - спросила Энид, оглядываясь. - Безопаснее, чем в общаге, - ответила Уэнсдей. - Здесь нет доносчиков. Только крысы и воспоминания. Они вошли внутрь. Под ногами хрустело битое стекло. Пахло сыростью, бетонной пылью и чем-то еще - сладковатым, химическим. Уэнсдей зажгла зажигалку - на мгновение выхватила из темноты голые стены, арматуру, свисающую с потолка, и лестницу, уходящую вверх. - На пятый этаж, - сказала она. - Там сухо. И вид на тайгу. Они поднимались в полной темноте, держась за руки. Ступени крошились под ногами, где-то внизу капала вода. Энид считала этажи - раз, два, три, четыре, пять. На пятом этаже было почти светло - луна пробивалась сквозь пустые оконные проемы, заливая бетонный пол серебром. Ветер гулял по этажу, завывая в пустотах, принося с собой запах тайги - хвои, прелой листвы, чего-то дикого и свободного. Уэнсдей подвела ее к окну, выходящему на восток, и остановилась. Энид выглянула. Под ними, внизу, лежал Неверовск-13 - серые коробки пятиэтажек, редкие огни в окнах, колючая проволока по периметру, вышки с прожекторами. А за ними - тайга. Бескрайняя, темная, живая. Море деревьев, уходящее за горизонт. - Красиво, - выдохнула Энид. - Уродливо, - возразила Уэнсдей. - Но в этом уродстве есть своя красота. Как в нас. Она повернулась к Энид. Прислонилась плечом к бетонному косяку и замерла. Смотрела - долго, не мигая. Лунный свет падал на ее лицо, выбеливая и без того бледную кожу, делая глаза двумя черными провалами. В них не было ни вызова, ни насмешки. Только ожидание, терпеливое, спокойное, бесконечное. Энид почувствовала, как под этим взглядом внутри все начинает дрожать. Не от холода - от чего-то огромного, безымянного, что росло в груди всю эту неделю и теперь требовало выхода. Она открыла рот, закрыла. Слова не шли. Вернее, шли - но не те. Неправильные, казенные. Она столько лет училась говорить «положено» и «не положено», что теперь, когда нужно было сказать что-то настоящее, язык отказывался слушаться. - Я... - начала она и запнулась. Сцепила руки в замок, чтобы унять дрожь. - Я всю неделю пыталась понять, что это. Я ведь... я даже не знаю, как это называется. У нас этому нет названия. В учебниках нет, в уставах нет. Может, это я сама придумала? Уэнсдей молчала. Только смотрела. И в этом молчании было что-то такое, от чего хотелось говорить дальше - или провалиться сквозь землю. - Когда я тебя не вижу, - Энид запнулась на «тебя», но не стала поправляться, - я думаю о тебе. Постоянно. Стою на посту - думаю. Ем перловку в столовой - думаю. Слушаю, как Круглов орет про бдительность, - думаю. Это как... как будто ты поселилась у меня в голове и не уходишь. И я не знаю, хорошо это или плохо. Я не знаю, что мне с этим делать. Я не знаю, что ты с этим делаешь. Может, я себе напридумывала, а ты просто... играла мне музыку. Может, тебе скучно, и я - просто развлечение, как ты сказала в первый раз. Я пойму. Правда пойму. Только... Она замолчала, потому что Уэнсдей сделала шаг вперед. Потом еще один. Она подошла вплотную - так близко, что Энид почувствовала запах: аптечная чистота, старые книги, горьковатый бергамот. - Ты слишком много говоришь, сержант, - прошептала Уэнсдей. - И все не о том. Она наклонилась и поцеловала ее. Без предупреждения, без разрешения, без единого лишнего слова. Губы Уэнсдей были холодными, но поцелуй - нет. Он был медленным, внимательным, почти осторожным, будто она пробовала на вкус каждое невысказанное слово, каждый страх, который Энид только что вывалила в лунный свет. Энид замерла на мгновение - а потом ответила. Неумело, отчаянно, вкладывая в это движение все, что не смогла сказать. Вот. Вот что я чувствую. Вот кто я. Вот где я хочу быть - с тобой. Руки Уэнсдей скользнули с на плечи, притягивая ближе. Пальцы сжали ткань пальто - крепко, почти до боли. И в этом жесте было больше слов, чем в любом признании. Я тоже. Я тоже думала. Я тоже ждала. Я тоже не знаю, как это называется, и мне все равно. Где-то внизу, за колючей проволокой, завыла сирена - тревога, учебная или настоящая. Но Энид не слышала ее. Она слышала только стук своего сердца и тихое, прерывистое дыхание Уэнсдей у своих губ.