Вне протокола

Неверовск-13, среда, 08:15. НИИ биофизики и генетики, лабораторный корпус № 2. Уэнсдей ненавидела утро. Не потому что оно было светлым - в Неверовске-13 свет делился на два вида: серый (днем) и черный (ночью). И не потому что приходилось рано вставать - она почти не спала, сон был роскошью, которую ее нервная система давно перестала себе позволять. Она ненавидела утро, потому что утром приходилось надевать маску. Маска называлась «младший научный сотрудник Аддамс». Она состояла из белого халата, застегнутого на все пуговицы, очков в роговой оправе и особого выражения лица. Выражение было таким: «Я здесь по распределению, мне все равно, я считаю часы до конца смены». Это работало. Коллеги ее не замечали. Или делали вид, что не замечают. В НИИ биофизики и генетики вообще предпочитали не смотреть друг на друга слишком пристально - у каждого был свой скелет в шкафу, свое распределение, по которому он сюда попал, свой страх. Уэнсдей работала в отделе патоморфологии. Проще говоря - с мертвыми тканями. Ее рабочее место находилось на цокольном этаже, куда никогда не заглядывало солнце. Маленькая комната с вытяжным шкафом, микроскопом «Биолам», холодильником для образцов и стеллажами, забитыми банками с формалином. В банках плавало то, что когда-то было живым. Фрагменты органов. Срезы тканей. Иногда - целые эмбрионы, свернутые в позу, с закрытыми глазами и прозрачными веками. Уэнсдей находила в этом успокоение. Мертвые не лгут. Мертвые не предают. Мертвые просто есть - такие, какие были. Сегодня она работала с образцом № 42. Печень подопытной собаки, которой ввели экспериментальную сыворотку. Под микроскопом ткань выглядела... странно. Клетки мутировали, но не хаотично, как при обычной интоксикации, а направленно. Словно кто-то пытался что-то из них построить. Что вы здесь выращиваете? - мысленно спросила она у образца. Образец не ответил. Дверь открылась без стука. - Аддамс, ты опять без света сидишь? Как в склепе. На пороге стояла Любовь Петровна Кислова, старший лаборант и по совместительству соседка Уэнсдей по комнате. Женщина лет сорока, румяная, с вечно влажными глазами и привычкой говорить шепотом даже в пустом коридоре. Партийная. Активистка. Член месткома. Ходячая катастрофа. - Мне нравится полумрак, - ответила Уэнсдей, не отрываясь от микроскопа. - Он соответствует моему внутреннему состоянию. Любовь Петровна хмыкнула и прошла в комнату, бесцеремонно усаживаясь на единственный свободный табурет. - Ох, Уэнсдей, вечно ты со своими шуточками. - Она понизила голос до интимного шепота. - Слушай, я чего зашла-то. Ты вчера поздно вернулась. Уэнсдей медленно подняла голову от окуляра. - Я работала допоздна. Срочные анализы. - В красном уголке? Пауза. Длинная, как игла для спинномозговой пункции. - Я играла на пианино. Вы же знаете, я играю по вечерам. Это помогает мне думать. Любовь Петровна поджала губы. Ее влажные глаза стали еще влажнее - признак того, что она чует добычу. - Одна играла? - А с кем мне играть? С бюстом Ленина? - Не ерничай. - Любовь Петровна подалась вперед. - Ко мне сегодня Зинаида из третьего подъезда подходила. Говорит, видела, как от нашего общежития какая-то девица шла. Поздно. В гражданском. Волосы светлые, распущенные. Не из наших. Уэнсдей ничего не ответила. Смотрела на Любовь Петровну поверх очков - долго, не мигая. Так она смотрела на образцы под микроскопом. Так она смотрела на все, что пыталось вторгнуться в ее мир. Любовь Петровна первой отвела взгляд. - Ты это... осторожнее, Аддамс. - Она встала, одернула халат. - Город у нас маленький. Секретный. Здесь все видят. И все слышат. А у тебя и так... биография не сахар. Ну, сама знаешь. - Я знаю. - Ну, знаешь - и хорошо. - Любовь Петровна двинулась к двери, но на пороге обернулась. - А свет-то все-таки включи. А то люди скажут - Аддамс опять что-то темное замышляет. А тебе это надо? Дверь закрылась. Уэнсдей осталась одна в полумраке. Она сняла очки и медленно протерла стекла краем халата. Руки не дрожали, руки никогда не дрожали. Светлые волосы. Распущенные. Энид. Ошибка. Глупая, детская ошибка. Надо было провожать ее через черный ход. Надо было убедиться, что она надела шапку. Надо было... Надо было не начинать. Но было уже поздно. Неверовск-13, среда, 12:30. КПП № 3, главные ворота НИИ. Энид стояла на посту и медленно замерзала. Апрельское солнце пыталось пробиться сквозь облака, но безуспешно. С тайги дул ветер, принося запах чего-то химического - выбросы с производства. Энид куталась в шинель и мечтала о кружке горячего чая. Не того, изысканного, с бергамотом, а простого, грузинского, из жестяного чайника в караулке. Мысли возвращались к прошлой ночи. Она запретила себе думать об этом на посту. Пост - это святое. На посту ты не человек, ты функция. Глаза смотрят. Рука на автомате. Мозг отключен. Но мозг не отключался. Ее губы. Ее руки. То, как она смотрела на меня в лунном свете - будто видела насквозь. Будто я была не старшим сержантом Синклер, дочерью полковника КГБ, а... просто Энид. Просто женщиной, которая хочет, чтобы ее... - Синклер! Энид вздрогнула и вытянулась по стойке смирно. Перед ней стоял лейтенант Круглов с неизменной ухмылкой на рябом лице. - Размечталась, Синклер? О чем? О принце на белом коне? - Никак нет, товарищ лейтенант. Контролирую периметр. - Контролирует она. - Круглов сплюнул на асфальт. - Ладно, иди обедай. Я подменю. Энид отдала честь и направилась в столовую. По дороге ее перехватила Зойка. - Синклер! Ты куда вчера пропала? Я тебя ждала-ждала... - Гуляла. - Гуляла? - Зойка прищурилась. - В десять вечера? В Неверовске? Здесь гулять негде, здесь только колючка и тайга. - Дышала воздухом. - Воздухом она дышала. - Зойка взяла ее под руку и понизила голос. - Слушай, Энид, я тебе как подруга скажу. Ты в последние дни сама не своя. То молчишь, то огрызаешься. Вчера вообще исчезла. Люди замечают. - Какие люди? - Разные. - Зойка покосилась по сторонам. - Круглов вон уже шуточки шутит. Говорит, Синклер, мол, завела себе хахаля из гражданских. А если не хахаля, то... - Что «то»? - Ну... сама понимаешь. - Зойка густо покраснела. - Всякое говорят. Ты же знаешь, как у нас. Если девушка не замужем и не хочет замуж, сразу вопросы. А если еще и дружит с кем-то... близко... Энид остановилась и резко повернулась к Зойке. - Кто говорит? - Да все понемногу. - Зойка опустила глаза. - Ты не злись. Я же предупредить хочу. Ты хорошая, Энид. Правильная. Не надо тебе... неприятностей. Энид смотрела на Зойку - на ее круглое, простодушное лицо, на белые ресницы, на румянец, разлитый по щекам. Зойка не была врагом. Зойка была другом, просто... частью системы. Винтиком, который крутится и не задает вопросов. - Спасибо, - сказала Энид. - Я учту. Она высвободила руку и пошла в столовую одна. За обедом - перловка, котлета из хлеба с мясом, компот из сухофруктов - она села в угол и попыталась есть, но кусок в горло не лез. В голове крутилось: «Люди замечают. Всякое говорят». Она знала, что это значит. Знала с тех пор, как Лену увезли в психушку. В Советском Союзе была статья за «мужеложство», и хотя женщин она не касалась, это ничего не меняло. Достаточно было слуха. Достаточно было намека. Достаточно было, чтобы кто-то «из лучших побуждений» сообщил куда следует. И тогда - психушка. Или увольнение со службы с волчьим билетом. Или разговор с отцом. От одной мысли об отце у Энид свело желудок. Синклер, Михаил. Полковник КГБ. Начальник особого отдела НИИ. Человек, которого боялись даже генералы. Человек, который смотрел на дочь как на строевую единицу, а не как на ребенка. Человек, который сказал, когда ей было четырнадцать: «Если узнаю, что ты - как та рыжая дрянь, своими руками застрелю. Поняла?» Она поняла. Она помнила каждое слово. Каждую интонацию. Каждый удар, которым он вбивал в нее «правильное» понимание жизни. И теперь она сидела в столовой, ковыряла перловку и думала о женщине с ледяными руками, ради которой была готова рискнуть всем. Я сошла с ума. Я точно сошла с ума. НИИ биофизики и генетики, среда, 17:45. Цокольный этаж. В конце рабочего дня Уэнсдей вызвали к заведующему отделом. Профессор Морозов, Илья Григорьевич, был человеком-функцией. Маленький, сутулый, с вечно слезящимися глазами и желтыми от курева пальцами. Он носил очки с толстыми линзами, за которыми его глаза казались рыбьими - выпуклыми и безразличными. - Аддамс, проходите. Садитесь. Уэнсдей села на жесткий стул перед его столом. Кабинет был завален папками, журналами, пустыми чашками с засохшей заваркой. Пахло табаком «Беломор» и формалином. - Я ознакомился с вашим отчетом по образцу 42. - Морозов снял очки и принялся протирать их краем халата. - У вас интересные наблюдения. Вы пишете, что мутации носят направленный характер. Поясните. Уэнсдей сложила руки на коленях. - Клетки печени подопытного животного демонстрируют не хаотичное перерождение, а организованную трансформацию. Они не умирают и не превращаются в раковую опухоль. Они... перестраиваются. Как будто кто-то отдает им приказы. - Кто-то? - Или что-то. Сыворотка. Или то, что в ней содержится. Морозов долго смотрел на нее сквозь протертые очки. Рыбьи глаза ничего не выражали. - Вы понимаете, Аддамс, что ваши выводы выходят за рамки поставленной задачи? - Понимаю. - И что подобные выводы могут быть... неверно истолкованы? - Понимаю. Морозов откинулся на спинку стула. Скрипнули пружины. - Вы умная женщина, Аддамс. Слишком умная для этой работы. И у вас дурная привычка смотреть глубже, чем требуется. Я помню ваше дело. Помню, почему вас перевели к нам из Ленинграда. «Формализм и упаднический взгляд на советскую действительность». Красивая формулировка. Уэнсдей молчала. - Я не буду спрашивать, что вы на самом деле думаете о нашей действительности, - продолжил Морозов. - Мне это неинтересно. Но я дам вам совет, Аддамс. Бесплатный. Перестаньте задавать вопросы, на которые у вас нет допуска. Делайте свою работу, смотрите в микроскоп, а не по сторонам. И тогда, возможно, вы доживете здесь до пенсии. Он придвинул к себе папку и открыл ее - аудиенция закончена. Уэнсдей встала. - И еще, Аддамс, - сказал Морозов, не поднимая головы. - Ваш допуск пересматривают. Плановая проверка. Ничего личного. Уэнсдей вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене. Сердце билось ровно. Руки не дрожали. Плановая проверка. Это могло означать что угодно. Могло означать, что кто-то наверху решил перетряхнуть личные дела. Могло означать, что Любовь Петровна уже написала куда следует. Могло означать, что отец Энид - полковник Синклер, начальник особого отдела, - уже держит ее дело в руках. Уэнсдей закрыла глаза и увидела Энид. Ее светлые волосы. Ее голубые глаза, полные страха и решимости одновременно. Ее губы - теплые, живые, настоящие - на своих ледяных губах. Я не могу это прекратить. Я не хочу это прекращать. Она открыла глаза и пошла в свой подвал - к мертвым тканям, которые не лгут. Неверовск-13, среда, 19:30. Казарма Внутренних войск. Энид сидела на койке и чистила автомат. Это успокаивало. Запах ружейного масла. Холод металла под пальцами. Простые, понятные движения: разобрать, протереть, смазать, собрать. Автомат не задает вопросов, автомат не смотрит осуждающе, автомат - это функция, как и она сама. - Синклер, тебя к телефону. В дежурке. Энид подняла голову. В дверях стояла Зойка, и лицо у нее было странное - встревоженное. - Кто звонит? - Не знаю. Сказали - срочно. Энид отложила автомат и пошла в дежурку. Трубка лежала на столе, придавленная чьей-то фуражкой. Она поднесла ее к уху. - Сержант Синклер слушает. - Энид. Голос Уэнсдей. Низкий, холодный, но с собранностью, как перед прыжком. - Да, - сказала Энид, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. В дежурке сидел Круглов и демонстративно ковырял в зубах спичкой. - Сегодня не приходите. В красный уголок. И... никуда не приходите. Несколько дней. - Почему? - Пересматривают мой допуск. И ваша соседка по комнате слишком любопытна. Нужно затаиться. Энид почувствовала, как внутри все холодеет. - Поняла. - И еще. - Пауза. - Если к вам придет ваш отец... или кто-то из его людей... вы ничего не знаете. Вы меня не знаете. Мы незнакомы. Вы поняли? - Да. - Хорошо. До связи. Короткие гудки. Энид медленно положила трубку. Круглов перестал ковырять в зубах и уставился на нее. - Че такая бледная, Синклер? Кто звонил-то? - Мать, - соврала Энид. - Заболела. - У тя же мать умерла. Энид встретилась с ним взглядом. Круглов смотрел на нее с интересом - нехорошим, липким, как болотная жижа. - Я имела в виду тетю. Она мне как мать. - А-а. - Круглов снова занялся зубами. - Ну, бывает. Энид вышла из дежурки и пошла обратно в казарму. Ноги были ватными. В голове билось: «Он знает. Он что-то знает. Или догадывается. Или просто проверяет». Она села на койку и взяла автомат. Продолжила чистить. Руки двигались механически, а мысли неслись вскачь. Пересматривают допуск. Это плохо. Очень плохо. Если ее допуск аннулируют - ее вышлют из Неверовска. Или посадят. Или... Нет. Не думать. Затаиться. Ждать. Сколько? День? Неделю? Месяц? Она не знала, выдержит ли. Каждая минута без Уэнсдей казалась вечностью. А теперь - несколько дней. Может, больше. Я подожду. Я выдержу. Я сильная. Меня учили ждать. Она открыла глаза и продолжила чистить автомат. Неверовск-13, среда, 22:00. Красный уголок общежития № 7. Уэнсдей сидела за пианино и не играла. Она просто сидела в темноте, положив пальцы на клавиши, и думала. Она думала о том, что допустила ошибку. Не в том, что позвала Энид. Не в том, что поцеловала ее. Ошибка была в том, что она позволила себе чувствовать. Чувства - это роскошь, чувства - это уязвимость. Чувства - это то, за что в этом городе убивают. Ее предки - Аддамсы - умирали за свои чувства. За любовь к старой России. За веру в справедливость. За нежелание молчать, когда молчание было единственным способом выжить. Уэнсдей научилась молчать. Научилась прятать чувства под слоем льда. Научилась быть функцией. А потом пришла эта девушка - сержант с голубыми глазами, которая плачет от Баха и помнит имя своей первой подруги, сломанной системой. И лед треснул. Я не могу ее потерять. Я только что ее нашла. В дверь постучали. Уэнсдей замерла. Стук повторился - три удара, пауза, еще два. Не Энид. Энид стучала бы иначе - или не стучала бы вовсе. - Открыто. Дверь приоткрылась. В щель просунулась голова Любови Петровны. - Аддамс, ты здесь? А я смотрю - свет не горит. Думаю, ушла куда. А ты здесь. В темноте. Одна. - Я медитирую, Любовь Петровна. Это помогает мне сохранять душевное равновесие. - Медитируешь? - Любовь Петровна протиснулась в комнату и включила верхний свет. Уэнсдей зажмурилась. - Это что ж такое? Не по-советски как-то. У нас физкультура для равновесия, а не медитация. - Я учту. Любовь Петровна прошлась по комнате, поправила плакат на стене, зачем-то заглянула под пианино. - А я к тебе с новостью, Аддамс. Хорошей новостью. - Слушаю. - Скоро субботник. Все сотрудники НИИ обязаны явиться. Уборка территории. И ты в том числе. - Она улыбнулась, но глаза остались влажными и цепкими. - Заодно с людьми пообщаешься. А то все одна да одна. Нехорошо. - Я приду. - Вот и славно. - Любовь Петровна направилась к двери, но на пороге обернулась. - И знаешь что, Аддамс? Ты бы замуж вышла. Вон, холостяков у нас сколько. И возраст у тебя уже... критический. Двадцать пять - это не шутки. Потом поздно будет. Уэнсдей посмотрела на нее долгим, неподвижным взглядом. - Я подумаю над вашим предложением, Любовь Петровна. Дверь закрылась. Уэнсдей выключила свет и снова осталась в темноте. Субботник. Она будет там. И Энид, возможно, будет там - охранять периметр или просто проходить мимо. И они увидят друг друга при свете дня, на глазах у всего города. И нужно будет сделать вид, что они незнакомы. Уэнсдей положила пальцы на клавиши и начала играть. Тихо-тихо, чтобы не разбудить соседей.