Вне протокола

Неверовск-13, суббота, 09:00. Центральная площадь перед ДК «Юность». Утро субботника выдалось на удивление ясным. Солнце, обычно прятавшееся за химической дымкой, сегодня пробилось сквозь облака и заливало площадь жидким, почти весенним светом. Ветра не было, воздух пах талым снегом, мазутом и коллективным энтузиазмом. Энид стояла на посту. Ее взвод выделили для «обеспечения общественного порядка» - проще говоря, следить, чтобы никто не напился, не подрался и не украл инвентарь. Она стояла у входа в ДК, сжимая автомат, и смотрела, как площадь заполняется людьми. Сотрудники НИИ выходили из автобусов, кутаясь в серые пальто и телогрейки. Мужчины в шапках-ушанках, женщины в платках, все с метлами, лопатами и ведрами. Над толпой колыхались транспаранты: «СУББОТНИК - ДЕЛО ЧЕСТИ КАЖДОГО СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА!» и «ЧИСТЫЙ ГОРОД - ЧИСТАЯ СОВЕСТЬ!». Круглов, как всегда, стоял рядом и травил анекдоты. - ...и говорит Брежнев Картеру: «Ну, ответишь, что ты президент США, и он, конечно, все поймет и уйдет». Милиционер говорит такой Картеру: «Ну-ка, ты, плыви сюда! Что тут делаешь» А он: «Да как вы ко мне обращаетесь! Я - президент США Картер!». Милиционер отвечает: «Угу, сейчас вот тот мордастый подплывет, скажет, что Брежнев» - Круглов заржал, довольный собой. - Поняла, Синклер? - Очень смешно, товарищ лейтенант. - Че ты вечно бука? Улыбнись, субботник же. Энид не улыбалась. Она сканировала толпу. Где ты? Она знала, что Уэнсдей здесь. Все сотрудники НИИ были здесь - явка обязательная, под роспись. Но в этой серой массе одинаковых пальто и платков найти одного человека было почти невозможно. Почти. Энид заметила ее у третьего транспаранта слева. Уэнсдей стояла в стороне от основной группы, опираясь на черенок лопаты. На ней было длинное черное пальто - старое, но хорошо сшитое, явно не из универмага, - и серый пуховый платок, повязанный вокруг головы. Очки в роговой оправе. Лицо бледное, неподвижное, как у фарфоровой куклы. Она смотрела прямо на Энид. Всего мгновение. Одно короткое, обжигающее мгновение, в котором поместилось все: я вижу тебя, я помню, я жду. Потом Уэнсдей отвела взгляд и начала копать мерзлую землю с таким видом, будто делала это всю жизнь. Энид почувствовала, как внутри что-то сжимается. Хотелось подойти. Хотелось сказать хоть слово. Хотелось хотя бы стоять рядом и дышать одним воздухом. Нельзя. Она стояла на посту. В форме, с автоматом. На глазах у Круглова, у Зойки, у всего города. Одно неверное движение - и слухи превратятся в донос, донос - в дело, дело - в приговор. Я должна держаться. Должна. - Синклер, глянь, - Круглов толкнул ее локтем. - Вон та, в черном. Видела? Аддамс ее фамилия. Из патологоанатомов. Странная баба. Говорят, с трупами разговаривает. Энид почувствовала, как кровь приливает к щекам. - Не знаю. Не видела. - Да как не видела? Вон она, лопатой машет. Красивая, кстати. Только холодная, как рыба. Я к ней раз подкатил в столовой - она на меня посмотрела, и у меня яйца в животе спрятались. Серьезно. Как у нее это получается? - Не знаю, товарищ лейтенант. - А ты чего покраснела? - Ветер. Круглов хмыкнул, но, к счастью, отвлекся на кого-то из начальства и отошел. Энид выдохнула. Он смотрел на нее. Он к ней «подкатывал». Внутри поднялась волна чего-то темного, горячего, незнакомого. Ревность? Нет, глупо. Уэнсдей не дала Круглову ни шанса. Но сама мысль о том, что кто-то смотрит на нее, думает о ней, хочет ее... Она моя. Энид замерла, пораженная этой мыслью. Моя. Откуда это? Они даже не говорили о том, что между ними происходит. Но она чувствовала это. Чувствовала каждой клеткой. Центральная площадь, 11:30. Перерыв. Субботник шел полным ходом. Площадь очищали от снега и мусора, красили скамейки, белили бордюры. Из громкоговорителя на столбе гремел «Марш энтузиастов»: «Нам нет преград ни в море, ни на суше...» Уэнсдей копала. Физический труд она ненавидела. Не потому что была изнеженной - тело у нее было выносливое, привыкшее к лишениям. Просто копание мерзлой земли казалось ей метафорой всей жизни: делаешь что-то бессмысленное, на холоде, под бодрую музыку, и знаешь, что через месяц это все снова зарастет грязью. Она воткнула лопату в землю и выпрямилась, разминая спину. Взгляд сам собой нашел Энид. Та стояла у входа в ДК - прямая, напряженная, с автоматом на груди. Светлые волосы убраны под шапку, но несколько прядей выбились и падали на лоб. Щеки раскраснелись от холода. Губы сжаты в тонкую линию. Красивая. До боли красивая. Уэнсдей заставила себя отвернуться. - Аддамс! Она обернулась. К ней спешила Любовь Петровна с ведром известки и кистью. - Аддамс, тебя в бригаду по побелке переводят. Иди вон к тому бордюру. Там народу не хватает. Уэнсдей взяла ведро и пошла к указанному бордюру. Он находился в двадцати метрах от поста Энид. Случайность? Или Любовь Петровна что-то заподозрила и проверяет? Она опустилась на корточки и начала макать кисть в известку. Рядом работали еще две женщины - пожилые лаборантки из соседнего отдела. Они болтали о чем-то своем, не обращая на Уэнсдей внимания. Энид смотрела прямо перед собой. Не на Уэнсдей. Хорошо. Правильно. Не смотри. Но каждая клетка ее тела кричала: повернись, посмотри, дай знак. Уэнсдей продолжала белить бордюр. Руки двигались механически. Мысли были далеко. Как долго это продлится? Сколько мы сможем прятаться? Она знала ответ. Недолго. В закрытом городе тайны живут недолго. Слишком много глаз, слишком много ушей, слишком много людей, которым нечем заняться, кроме как следить за другими. Рано или поздно кто-то сложит два и два. Любовь Петровна. Круглов. Зинаида из третьего подъезда. А когда сложит - пойдет в особый отдел. К отцу Энид. И тогда... Уэнсдей макнула кисть в известку с такой силой, что брызги полетели на пальто. - Аддамс, ты чего? - всплеснула руками одна из лаборанток. - Все пальто испортила! - Ничего. Отстирается. Она продолжала белить, глядя на серый бетон бордюра. Но боковым зрением видела Энид. Видела, как та переступила с ноги на ногу. Как поправила ремень автомата. Как сжала и разжала пальцы в перчатках. Она тоже ждет. Тоже мучается. Тоже не может. Уэнсдей почувствовала, как внутри поднимается волна - теплая, почти горячая. Злость? Нет. Решимость. Я не позволю им сломать ее. Не позволю сломать нас. Она макнула кисть и вывела на бордюре ровную белую линию. Потом еще одну. И еще. Линии ложились ровно, параллельно, как нотные строки. Уэнсдей смотрела на них и думала: это наша партитура. Мы еще не начали играть. Мы только настраиваем инструменты. Центральная площадь, 13:00. Окончание субботника. Народ начал расходиться. Усталые, замерзшие, но довольные - выполнили долг перед обществом, можно и по домам. Из громкоговорителя теперь лилась «Надежда» Пахмутовой: «Надежда - мой компас земной...» Энид получила команду сниматься с поста. Она передала автомат Зойке и пошла в сторону казармы, но на полпути свернула - якобы в уборную, а на самом деле за ДК, где стояли мусорные баки и никого не было. Она прислонилась к холодной кирпичной стене и закрыла глаза. Я видела ее. Целых четыре часа видела. И не могла подойти. Не могла заговорить. Не могла даже посмотреть. Это было хуже, чем не видеть совсем. Это была пытка близостью. - Сержант. Энид вздрогнула и открыла глаза. Уэнсдей стояла в двух шагах от нее. В черном пальто, с серым платком на голове, с ведром известки в одной руке. Лицо неподвижное, но глаза - живые, горящие. - Вы... что вы здесь делаете? - выдохнула Энид, оглядываясь. - Здесь могут увидеть. - Здесь никого нет. Я проверила. - Уэнсдей поставила ведро на землю. - У нас тридцать секунд. Может, минута. Я должна была вас увидеть. - Мы же договорились... - Я знаю. - Уэнсдей сделала шаг к ней. - Но я не могу. Не могу не видеть вас. Энид почувствовала, как слезы подступают к горлу. - Я тоже, - прошептала она. - Я тоже не могу. Я стояла там четыре часа и думала только о вас. О нас. О том, что я схожу с ума. Уэнсдей протянула руку и коснулась ее щеки. Ледяные пальцы на горячей коже. Энид прикрыла глаза, впитывая этот холод, это прикосновение, этот момент. - Завтра, - сказала Уэнсдей тихо. - Завтра вечером. В зоне отчуждения. В то же время. Я найду способ уйти незамеченной. - А если за вами следят? - Я умею уходить от слежки. Меня учили. Энид открыла глаза и посмотрела на нее. - Я приду. Уэнсдей убрала руку, подняла ведро и, не оглядываясь, пошла прочь - туда, где собирали инвентарь. Энид осталась стоять у стены, прижимая руку к щеке, где все еще горел след от ледяных пальцев. Завтра. Завтра я снова ее увижу. Завтра я снова буду жить. Она вытерла глаза рукавом и пошла в казарму. Неверовск-13, суббота, 19:00. Казарма. Вечером в казарме было шумно. Девушки отдыхали после субботника - кто-то читал, кто-то играл в карты, кто-то просто лежал на койке, глядя в потолок. Зойка сидела на своей койке и красила ногти лаком, добытым по блату из Ленинграда. - Энид, иди сюда, я тебе тоже накрашу. - Не надо. Мне не положено по уставу. - Да кто увидит? В казарме свои. Иди, говорю. Энид вздохнула и пересела к Зойке. Та взяла ее руку и начала аккуратно наносить бледно-розовый лак. - Слушай, Энид... - Зойка говорила тихо, не поднимая глаз от работы. - Я тут слышала кое-что. - Что? - Про ту... ну, из НИИ. Аддамс которую. Говорят, у нее допуск пересматривают. Энид замерла. Зойка продолжала красить, будто ничего не замечая. - И еще говорят, что твой отец этим занимается. Ну, проверкой. Внутри у Энид все оборвалось. - Откуда ты знаешь? - Сорока на хвосте принесла. - Зойка наконец подняла глаза. - Ты только не говори никому, что это я сказала. Но будь осторожна, ладно? Твой отец... он, конечно, полковник и все такое, но если ты с этой Аддамс... ну, дружишь или что... лучше пока не дружи. Энид смотрела на Зойку и не знала, что сказать. В горле стоял ком. Зойка - простая, болтливая, иногда надоедливая - сейчас смотрела на нее с искренним беспокойством. Она знала. Или догадывалась. И молчала. - Спасибо, - выдохнула Энид. - Да не за что. - Зойка вернулась к ногтям. - Мы, девки, должны друг друга держаться. Мужики-то нас не поймут. А мы - поймем. Энид молчала. Зойка докрасила последний ноготь и дунула на него. - Все. Красиво. Только сохнет долго, так что руками пока не маши. - Зой... - Не говори ничего. - Зойка подняла на нее глаза, и в них Энид увидела что-то, чего не замечала раньше: понимание. Печальное, тихое понимание. - Я все знаю. Или догадываюсь. И я никому не скажу. Но ты будь осторожна. Очень осторожна. Твой отец... он страшный человек. Энид кивнула, не в силах говорить. Зойка похлопала ее по руке и вернулась к своему лаку. А Энид осталась сидеть, глядя на свои розовые ногти, и думала о том, что мир сложнее, чем ей казалось. Что в нем есть не только враги и доносчики, но и те, кто понимает. Кто молчит. Кто держит тебя за руку, когда ты падаешь. Неверовск-13, суббота, 22:00. Квартира полковника Синклера. Михаил Синклер сидел за столом в своем кабинете и просматривал личное дело. На столе лежала папка с грифом «СЕКРЕТНО». На обложке - фамилия: АДДАМС У. Полковник листал страницы медленно, вдумчиво, как делал все в жизни. Сухой, поджарый, с седыми висками и ледяными голубыми глазами - точь-в-точь как у дочери, только без проблеска тепла. Он был человеком системы. Страница первая: анкетные данные. Родилась в 1961 году в Ленинграде. Отец - Аддамс Гомес (умер в 1970). Мать - Аддамс Мортиша (умерла при родах). Воспитывалась в детском доме. Страница вторая: характеристика из школы. «Замкнута. Необщительна. Проявляет интерес к предметам, не входящим в школьную программу (анатомия, иностранные языки). Идеологически незрела». Страница третья: характеристика из Ленинградского университета. Биологический факультет. «Способна. Трудолюбива. Склонна к формализму и упадническим настроениям. Рекомендовано отчисление из аспирантуры». Страница четвертая: причина перевода в Неверовск-13. «В ходе неформальной беседы с сокурсниками допустила высказывания, порочащие советскую действительность. Учитывая происхождение и отсутствие идеологической сознательности, рекомендовано направить на работу в закрытое учреждение с ограниченным доступом к информации». Полковник закрыл папку и откинулся на спинку стула. Очередной гнилой интеллигент. Очередной потомок врагов народа. Что она здесь делает? Работает с биообразцами. Смотрит в микроскоп. Играет на пианино в красном уголке. Он достал из ящика стола другую папку - тоньше, с грифом «ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА». Открыл. «Довожу до Вашего сведения, что младший научный сотрудник Аддамс У. была замечена в неуставное время в общежитии № 7 в компании неустановленной женщины. Женщина покинула общежитие поздно ночью. Внешние приметы: светлые волосы, рост выше среднего, одета в гражданское. Со слов свидетелей, может являться военнослужащей Внутренних войск». Полковник перечитал предпоследнее предложение трижды. Светлые волосы. Рост выше среднего. Военнослужащая. Он знал только одну женщину, подходящую под это описание. Свою дочь. Михаил Синклер закрыл папку и долго сидел неподвижно, глядя в стену. На стене висел портрет Дзержинского и грамота «За безупречную службу». Потом он встал, подошел к сейфу, открыл его и достал бутылку коньяка. Налил полстакана. Выпил залпом. Если это правда... Он не закончил мысль. Вместо этого налил еще и снова выпил. Я предупреждал ее. Я говорил: «Если узнаю, что ты - как та рыжая дрянь, своими руками застрелю». Она была его единственным ребенком. Его продолжением. Его надеждой на то, что род Синклеров не прервется. Он растил ее как солдата. Как себя. И теперь... Он поставил стакан на стол и сжал кулаки. Я должен проверить. Должен узнать точно. И если это правда... Он посмотрел на портрет. Железный Феликс смотрел на него с укоризной: «Чего медлишь? Враг рядом. Враг в твоем доме». Полковник кивнул своим мыслям и потянулся к телефону.