Вне протокола

Неверовск-13, воскресенье, 21:45. Энид шла через ночной город, и каждый шаг отдавался в груди глухим набатом. Она снова была в гражданском - темно-синяя юбка, белая блузка, серое пальто, на этот раз в шапке. Меньше заметности. Меньше риска. Так она думала. Город спал. В окнах пятиэтажек горел редкий свет - кто-то смотрел телевизор, кто-то читал, кто-то пил горькую. Из приоткрытой форточки на первом этаже доносился голос Высоцкого: «Кони привередливые...» Хриплый, надрывный, но всеми любимый. Энид ускорила шаг. Она миновала ржавый забор с табличкой «ЗОНА. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», пролезла через пролом, перебралась через бетонные плиты. Луна сегодня была яркой - серебрила развалины, превращая их в декорации к какому-то странному, тревожному спектаклю. На пятом этаже горел огонек. Уэнсдей сидела на расстеленном пальто, прислонившись спиной к стене. Перед ней стояла та самая чашка с синим ободком, заварной чайник, укутанный в полотенце, и два бутерброда с колбасой на газете «Правда». - Вы принесли ужин, - сказала Энид, останавливаясь в дверном проеме. - Я подумала, что вы голодны. В столовой сегодня снова перловка. Энид прошла и села рядом - не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от Уэнсдей холод. Тот самый, который парадоксальным образом согревал. - Как вы узнали про перловку? - У меня свои источники. - Уэнсдей разлила чай по чашкам. - Кроме того, перловка в вашей столовой каждый день. Это не требует разведданных. Энид взяла чашку. Их пальцы соприкоснулись - ледяное и горячее. Обе вздрогнули, но руку не отдернули. - Я скучала, - сказала Энид тихо, глядя в чашку. - Все эти дни. Скучала так, что дышать было трудно. - Я знаю. Я тоже. Энид подняла глаза. Уэнсдей смотрела на нее - не изучающе, как обычно, а... мягче? Теплее? Трудно было сказать. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах, в самой их глубине, что-то менялось. - Расскажите мне о себе, - попросила Энид. - По-настоящему. Не про предков. Про тебя. Уэнсдей отпила чай и долго молчала. Энид уже решила, что ответа не будет, когда она заговорила. - Я не умею рассказывать о себе. Меня никогда не спрашивали. - Я спрашиваю. Уэнсдей поставила чашку и обхватила колени руками. - Я выросла в детском доме. В Ленинграде. Мать умерла при родах. Отец... он выжил. В отличие от деда. В отличие от прадеда. Он залег на дно, работал дворником, грузчиком - кем угодно, лишь бы не светиться. Но меня он отдал в детский дом. - Почему? - тихо спросила Энид. - Потому что одному мужчине с ребенком было не выжить. Потому что на него все еще смотрели косо - сын расстрелянного врага народа, он оставался под подозрением. Потому что он боялся, что его возьмут, и тогда я останусь совсем одна. Он думал, что в детском доме у меня будет хоть какой-то шанс. Крыша над головой. Еда. Школа. Уэнсдей замолчала, глядя на пламя свечи. - Детский дом был... обычным. Холод. Голод. Вши. Воспитатели, которые били за мокрую постель. Дети, которые били за то, что я не плакала. - Ты не плакала? - Нет. Я рано поняла, что слезы ничего не меняют. Они только дают другим оружие против тебя. Покажешь слабость - ударят. Поэтому я научилась не показывать. Энид слушала, боясь пошевелиться. Уэнсдей говорила ровно, без эмоций, как о погоде, но именно это спокойствие разрывало сердце. - Он навещал тебя? Отец? - Раз в год. На день рождения. Приносил книгу, всегда одну книгу. И молчал. Мы сидели в коридоре детдома на жесткой скамье, он смотрел в стену, я листала страницы. Потом он вставал, кивал и уходил, ни разу не обнял. Ни разу не сказал «люблю», но я знала. Он приходил, каждый год. Даже когда его снова начали таскать на допросы - приходил. - За что его допрашивали? - За фамилию. За происхождение. За то, что он был сыном врага народа и мужем женщины с немецкими корнями. Он был живым напоминанием о том, что система не всесильна - если Аддамс выжил, значит, могли выжить и другие. Этого ему не могли простить. Уэнсдей коснулась кулона на шее - маленького черного камня в серебряной оправе. - Он умер, когда мне было девять. Сердце. Врачи сказали - инфаркт. Я думаю - сердце не выдержало, слишком много страха. Слишком много лет в молчании, он так и не рассказал, как выжил сам. Просто... исчез. Оставил после себя только фамилию, умение не показывать боль и вот это. Она сжала кулон в пальцах. - Обсидиан. Он подарил мне его в восемь лет. Сказал: «Это камень правды. Он помогает видеть то, что скрыто. Носи его, и тебя не обманут». Я ношу, иногда он помогает. Иногда - нет. Она повернулась к Энид, и в лунном свете ее глаза блестели - может быть, впервые в жизни в них стояли слезы. - В школе меня не любили. Я была странной. Читала книги, которые никто не читал. Интересовалась вещами, которые никого не интересовали. Анатомия. Патология. Смерть. В десять лет я попросила у воспитательницы на день рождения набор для препарирования. Она заплакала и написала докладную. Меня отправили к психиатру. - И что психиатр? - Сказал, что я здорова. Просто «эмоционально холодна». Так это назвали. «Эмоциональная холодность». Как будто это болезнь, как будто чувствовать меньше, чем другие, - значит быть больной. Уэнсдей посмотрела прямо на Энид. - Но я чувствую, Энид. Я чувствую очень много. Просто не умею показывать. Меня не научили, когда я пыталась - в детстве, - меня били. Смеялись. Говорили: «Смотрите, у Аддамс лицо двигается, наверное, сдохнуть собралась». Я перестала пытаться. Энид поставила чашку и взяла ледяные руки Уэнсдей в свои. Сжала их, пытаясь передать все тепло, что у нее было. - Я вижу, - сказала она тихо. - Я вижу, что ты чувствуешь. В музыке. В том, как ты смотришь. В том, как ты касаешься меня. - Потому что ты тоже странная, - ответила Уэнсдей, и в ее голосе впервые прозвучало что-то похожее на нежность. - Ты тоже не вписываешься. Тоже носишь маску. Тоже устала притворяться. - Я не знаю, кто я без маски, - призналась Энид. - Я так долго была... функцией. Солдатом. Дочерью. Я не знаю, какая я настоящая. - Я знаю. Уэнсдей высвободила одну руку и коснулась лица Энид - провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по губам. - Ты - женщина, которая приходит на заброшенную стройку ночью, рискуя всем, чтобы просто... быть рядом. Энид всхлипнула и подалась вперед, утыкаясь лицом в плечо Уэнсдей. Та замерла на мгновение - потом ее руки неуверенно, неловко легли на спину Энид. - Я не умею утешать, - сказала Уэнсдей. - Меня не учили. - Просто... держи меня. Этого достаточно. Они сидели так долго - Энид, уткнувшись в плечо Уэнсдей, вдыхая запах формалина, бергамота и чего-то еще, неуловимого, что было только ее. Уэнсдей неумело, но упрямо гладила ее по спине. - Расскажи мне о той девочке, - попросила Уэнсдей тихо. - О Лене. Энид замерла. Потом выдохнула и заговорила, не поднимая головы. - Она была моей соседкой в Ленинграде. Мы жили в одном дворе, ее родители были инженерами, мои - военными. Она была... другая, смелая. Читала запрещенные книги. Слушала запрещенную музыку. Говорила, что любовь - это единственное, за что стоит бороться. - Ты любила ее? Энид помолчала. - Я не знаю. Мне было четырнадцать, я не понимала, что это. Просто... хотелось быть с ней. Смотреть на нее, слушать, как она читает Булгакова. Она говорила: «Рукописи не горят. Любовь не горит. Что бы они ни делали - это останется». А потом пришел отец. Голос Энид стал глуше. - Он узнал, не знаю как. Может, кто-то донес. Он ворвался в нашу квартиру, когда Лена была у меня. Схватил ее за волосы и вышвырнул в коридор. Кричал: «Чтоб духу твоего здесь не было, дрянь!» А потом... потом бил меня, долго. Я потеряла счет ударам. И заставлял повторять: «Я нормальная. Я советский человек. Я не позор семьи». Уэнсдей молчала. Ее рука замерла на спине Энид. - Лену через месяц увезли в психушку. За «аморальное разложение». Я не знаю, вышла ли она. Я не пыталась узнать, боялась. - Ты была ребенком, - сказала Уэнсдей. - Ты выживала. - Я предала ее. Я могла что-то сделать. Написать. Позвонить. Узнать. Я ничего не сделала. Я просто... забыла, заставила себя забыть. Уэнсдей взяла ее за плечи и отстранила, чтобы заглянуть в лицо. - Посмотри на меня, Энид. Энид подняла заплаканные глаза. - Ты не забыла. Ты помнишь ее имя, помнишь, что она говорила. Помнишь Булгакова. Это не забвение, это память. И ты здесь, со мной, рискуя всем. Это не трусость, это смелость. - Я боюсь, - прошептала Энид. - Я так боюсь, Уэнсдей. Боюсь отца. Боюсь системы. Боюсь, что с тобой случится то же, что с Леной. - Со мной ничего не случится. - Откуда ты знаешь? - Потому что я не Лена. - Голос Уэнсдей стал жестким. - Я не дам себя сломать. И тебя не дам. Мы уедем отсюда. Когда-нибудь. Вместе. Энид смотрела на нее - на это бледное, решительное лицо, на горящие в темноте глаза, - и чувствовала, как страх отступает. Не уходит совсем, но становится меньше. Терпимее. - Расскажи мне еще, - попросила она. - Что ты любишь? Кроме мертвых тканей и Баха? Уэнсдей чуть наклонила голову, обдумывая вопрос. - Я люблю тишину. Настоящую тишину - не ту, что бывает в библиотеке или ночью в общаге, а ту, что наступает после хорошей музыки. Я люблю запах старых книг. Я люблю смотреть на тайгу из этого окна и думать, что где-то там, за горизонтом, есть другая жизнь. Я люблю чай с бергамотом. Я люблю... Она замолчала. - Что? - Энид подалась вперед. - Я люблю смотреть, как ты краснеешь. Это происходит каждый раз, когда я касаюсь тебя. Даже сейчас. Энид почувствовала, как щеки заливает жаром. - Вот. Опять. - В голосе Уэнсдей послышалось что-то похожее на удовлетворение. - Это... красиво. Как северное сияние. Только теплое. - Ты невозможна, - выдохнула Энид, но губы сами растянулись в улыбке. - Я знаю. Мне говорили. Они замолчали, глядя друг на друга. Свеча догорала, тени на стенах становились длиннее. - Мне пора, - сказала Энид, но не двинулась с места. - Да. Пора. - Я не хочу уходить. - Я знаю. Уэнсдей наклонилась и поцеловала ее - легко, почти невесомо, в уголок губ. - Иди. Завтра я не смогу прийти. У меня ночное дежурство в лаборатории. Послезавтра - здесь же. Энид кивнула и встала. Уэнсдей тоже поднялась, отряхивая пальто. - Энид. - Да? - То, что ты рассказала о Лене... Спасибо. За доверие. Энид сглотнула ком в горле. - Ты первая, кому я это рассказала. - Я сохраню это. - Уэнсдей прижала руку к груди, туда, где под черным платьем билось сердце. - Здесь. И еще... я не умею любить, Энид. Меня не научили. Но я хочу научиться. С тобой. Энид смотрела на нее - на эту странную, ледяную, невозможную женщину, которая говорила о чувствах как о научном эксперименте, - и чувствовала, как сердце разрывается от нежности. - Ты уже умеешь, - сказала она. - Просто не знаешь об этом. Они встали и пошли к лестнице. Неверовск-13, понедельник, 10:00. Кабинет полковника Синклера. Михаил сидел за столом и смотрел на фотографию. Фотография лежала перед ним - черно-белая, мутная, сделанная, судя по ракурсу, из окна третьего этажа. На ней были две женские фигуры. Одна в черном пальто, с платком на голове. Другая - в сером пальто, в шапке. Они шли по двору общежития № 7. Поздно вечером. Почти ночью. Лиц не разобрать. Но полковнику не нужно было разбирать лица. Он узнал походку дочери. Узнал ее плечи. Узнал то, как она чуть наклоняет голову, когда слушает собеседника. Дружба? Он мысленно пробовал это слово на вкус. Дружба между женщинами - дело обычное. Подруги ходят друг к другу в гости, пьют чай. Разговаривают о своем, о женском. Энид всегда была одиночкой, но рано или поздно это должно было случиться - ей нужна была подруга. Но подруги не ходят в гости поздно ночью. Подруги не встречаются тайком. Подруги не прячутся в заброшенных зданиях. Он знал о заброшенном корпусе. Знал, что туда кто-то ходит. Его люди доложили - следы на снегу, пустая бутылка из-под портвейна. Он думал - молодежь, романтика, поцелуи на пятом этаже. Обычное дело. Теперь он думал иначе. Но он не был дураком. Он был профессионалом, слухи - не доказательство. Фотография - не приговор. Дружба - не преступление. Пока не доказано обратное. Он убрал фотографию в папку и запер в сейф. - Наблюдаем, - сказал он в пустоту. - Только наблюдаем. Без действий. Он не знал, кому это говорит - себе, портрету Дзержинского или тени дочери, которая стояла у него перед глазами. Если это просто дружба - я ничего не сделаю. Если это то, о чем я думаю... Он не закончил мысль. Вместо этого достал из ящика стола чистый лист бумаги и начал писать запрос в Ленинград - на личное дело Аддамс Уэнсдей, дочери врага народа. Нужно знать врага в лицо.