Вне протокола

Неверовск-13, четверг, 14:30. Столовая НИИ. Уэнсдей сидела в углу столовой и ела гречневую кашу с котлетой. Каша была холодной. Котлета - резиновой. Чай - едва теплым и отдавал хлоркой. Но она ела, потому что организм требовал топлива, а другого топлива в этом городе не было. За соседним столом сидели три лаборантки из отдела вирусологии. Уэнсдей не смотрела на них, но слышала каждое слово - за годы в детдоме она научилась читать по губам и слышать сквозь шум. - ...говорю тебе, Марусь, она какая-то не такая. Ходит, будто аршин проглотила. И молчит все время. - А ты с ней говорила? - Пробовала. Она на меня посмотрела - у меня аж мороз по коже. Как в морг зашла. - Говорят, она из этих... из бывших. Аристократов. У них в роду все с приветом. - Да ну, какие сейчас аристократы? Повывели всех. - Не всех. Некоторые затаились. Фамилии поменяли. Притворяются нормальными. А сами... Уэнсдей аккуратно положила ложку на стол и подняла глаза. Лаборантки разом замолчали, уткнувшись в свои тарелки. Она смотрела на них ровно, не мигая, считая секунды. Раз. Два. Три. - Приятного аппетита, - сказала она ледяным голосом и вышла из столовой. В коридоре ее перехватила Любовь Петровна. - Аддамс! Тебя к телефону. В дежурке. Срочно. Уэнсдей почувствовала, как внутри все сжимается. Телефонный звонок в Неверовске-13 никогда не означал ничего хорошего. Либо вызов к начальству, либо плохие вести извне. Она спустилась в дежурку, взяла трубку. - Аддамс слушает. - Уэнсдей. Голос был мужской. Низкий, с хрипотцой, знакомый до дрожи. Она не слышала его много лет. - Дядя Фестер. В трубке послышался смешок - сухой, как шорох осенних листьев. - Узнала. Хорошо. Значит, не совсем еще окостенела в своем НИИ. Фестер Аддамс был младшим братом ее отца. Единственный, кто выжил из всего рода, кроме них двоих. Он жил в Ленинграде, работал сторожем на кладбище - единственная работа, которую ему доверяли с его лицом и манерами, - и раз в год присылал Уэнсдей открытку на день рождения. Без текста. Только подпись: «Ф.» - Зачем ты звонишь? - спросила Уэнсдей. - У меня мало времени. Здесь слушают. - Знаю. Поэтому буду краток. В Ленинград пришел запрос. На тебя. Из Неверовска-13. За подписью полковника Синклера. Уэнсдей закрыла глаза. - Что в запросе? - Все. Личное дело. Характеристики, особые отметки. Он копает глубоко, племянница, очень глубоко. - Зачем? - А вот это ты мне скажи. - В голосе Фестера послышалась усмешка. - Что ты там натворила? Перешла дорогу КГБ? Или... что-то более личное? Уэнсдей молчала. Фестер вздохнул. - Ладно. Не говори. Твое дело, но я предупредил, будь осторожна. Синклер - опасный человек. Я навел справки, он из тех, кто сначала стреляет, а потом спрашивает. Или не спрашивает вообще. - Спасибо. - Не за что. Мы, Аддамсы, должны держаться друг за друга. Больше некому. - Пауза. - Если что - у меня есть связи. Могу вывезти тебя, но только если будет совсем край. - Я учту. - Береги себя, племянница. Ты последняя, кто у меня остался. Короткие гудки. Уэнсдей медленно положила трубку и вышла из дежурки. В коридоре было пусто. Она прислонилась спиной к стене и несколько минут стояла неподвижно, глядя в одну точку. Полковник Синклер копает под меня. Он знает. Или догадывается. Или просто проверяет на всякий случай. Он отец Энид. Если он узнает правду... Она отогнала эту мысль. Не сейчас. Сейчас нужно думать о другом - о том, как защитить себя и Энид. Неверовск-13, четверг, 19:30. Казарма Внутренних войск. Энид сидела на койке и читала книгу. Книгу ей дала Зойка - потрепанный томик Булгакова, «Мастер и Маргарита», самиздат, перепечатанный на папиросной бумаге. Та самая книга, которую когда-то читала ей Лена. «Рукописи не горят». Она перечитывала эту фразу снова и снова, и каждый раз внутри что-то отзывалось - болью, надеждой, памятью. - Синклер, к тебе гости. Энид подняла голову. В дверях стояла Зойка, и лицо у нее было встревоженное. - Кто? - Отец. Книга выпала из рук. Энид встала, одернула гимнастерку, проверила, ровно ли сидит ремень. Руки дрожали. Она заставила их замереть. - Где он? - В дежурке. Ждет. Энид вышла в коридор и направилась к дежурке. Каждый шаг отдавался в груди глухим ударом. Она не видела отца полгода - с тех пор, как он последний раз приезжал с проверкой. Тогда он ограничился сухим кивком и вопросом: «Служба идет?» - «Так точно». - «Хорошо». И уехал. Сегодня все было иначе. Она чувствовала это. Полковник Синклер стоял у окна, заложив руки за спину. В штатском - серый костюм, белая рубашка, галстук. Но выправка выдавала военного за версту. Услышав шаги, он обернулся. - Здравствуй, дочь. - Здравия желаю, товарищ полковник. - Оставь. Мы не на службе. Он прошел и сел на стул, жестом указав ей на второй. Энид села, стараясь держать спину прямо. - Как служба? - Хорошо. Нарушений нет. Поощрений нет. Служу Советскому Союзу. - Вижу. - Он помолчал, разглядывая ее. - Ты изменилась. - Не замечала. - Похудела. Глаза другие. Усталые. Энид молчала. Отец никогда не говорил о ее внешности. Никогда не замечал, как она выглядит. Это было... странно, тревожно. - Я слышал, у тебя появилась подруга, - сказал он ровным голосом. Внутри у Энид все оборвалось. Но лицо осталось неподвижным - годы тренировки. - У меня много товарищей по службе. - Я не о службе. Я о гражданских. Сотрудница НИИ. Аддамс. Он произнес эту фамилию так, будто что-то горькое. - Мы знакомы, - сказала Энид осторожно. - Она играет на пианино в красном уголке. Я иногда захожу послушать. - На пианино. - Отец кивнул, будто это все объясняло. - И о чем вы говорите? С ней? - О музыке. О книгах. О погоде. - О погоде. - Так точно. В комнате повисла тишина. Отец смотрел на нее - долго, изучающе, как на допросе. Энид выдержала взгляд. - Я помню ту девочку, - сказал он вдруг. - Лену. Твою соседку. Энид почувствовала, как кровь отливает от лица. - Я надеялся, что ты извлекла урок, из той истории. Что ты поняла: есть вещи, которые нельзя. Не потому что я так сказал, потому что это противоестественно. Потому что это разрушает. Тебя. Семью. Все, что мы строили. - Я извлекла урок, товарищ полковник. - Хорошо. - Он встал. - Я рад, что ты меня не разочаровала. Пока. Он направился к двери, но на пороге остановился. - Энид. - Да? - Я знаю, что ты врешь мне. Пока не знаю, в чем именно, но узнаю. И тогда... - Он не договорил. - Будь осторожна. Ты моя дочь. Я не хочу тебя потерять. Дверь закрылась. Энид осталась сидеть, глядя в стену. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Он знает. Почти знает. Еще немного - и узнает все. Она встала и пошла в казарму. Зойка сидела на койке и смотрела на нее с тревогой. - Все хорошо? - Да. Все хорошо. - Ты бледная как смерть. - Просто устала. Она легла на койку и закрыла глаза. Перед глазами стояло лицо отца - ледяные голубые глаза, как у нее самой, только без тепла. «Я не хочу тебя потерять». Он говорил это как угрозу. Не как признание в любви. Неверовск-13, четверг, 22:30. Лабораторный корпус № 2, цокольный этаж. Уэнсдей сидела за микроскопом и смотрела на образец № 42. Клетки продолжали мутировать. Но теперь она видела то, чего не замечала раньше: в хаосе мутаций проступал узор. Не случайный, направленный. Как будто кто-то писал послание на языке белков и нуклеотидов. Она оторвалась от окуляра и потерла глаза. Ночное дежурство - единственное время, когда она могла работать спокойно, без Любови Петровны, без любопытных коллег, без страха, что кто-то заглянет через плечо. Но сегодня сосредоточиться не получалось. Звонок Фестера. Визит полковника к Энид - она узнала об этом от Зойки, с которой успела наладить осторожный контакт через третьи руки. Все сходилось, петля затягивалась. Она встала и подошла к холодильнику с образцами. Открыла дверцу. Внутри, в банках с формалином, плавали фрагменты тканей, органов, эмбрионы. Мертвые, неподвижные, спокойные. Вам хорошо. Вам уже не больно. Неверовск-13, суббота, 22:00. Зона отчуждения, пятый этаж. Они сидели на расстеленном пальто, пили чай с бергамотом и смотрели на тайгу. Луна сегодня была полной - огромной, желтой, висящей низко над горизонтом. Она заливала развалины светом, превращая их в руины какого-то древнего храма. - О чем ты думаешь? - спросила Энид. - О том, что тайга бесконечна. - Уэнсдей сделала глоток чая. - Что где-то там, за горизонтом, есть мир, в котором можно быть собой. Не прятаться, не бояться. Просто... жить. - Ты веришь в такой мир? - Я хочу верить. С тобой - хочу. Энид придвинулась ближе и положила голову ей на плечо. Уэнсдей замерла на мгновение, потом ее рука легла на плечо Энид, притягивая ближе. - Мой отец приходил, - сказала Энид тихо. - Спрашивал о тебе. - Я знаю. - Откуда? - У меня свои источники. - Уэнсдей помолчала. - Что ты ему сказала? - Что мы знакомы. Что ты играешь на пианино. Что мы говорим о погоде. - Он поверил? - Нет. Он сказал: «Я знаю, что ты врешь. Пока не знаю, в чем. Но узнаю». Уэнсдей прижала ее крепче. - Мы уедем, Энид. Я обещаю. Когда-нибудь мы сядем на поезд и уедем отсюда. В Ленинград. Или дальше - в Прибалтику, в Среднюю Азию, куда угодно. Туда, где нас не найдут. - А если найдут? - Не найдут. Я умею исчезать. Энид подняла голову и посмотрела на нее. Лунный свет отражался в черных глазах. - Расскажи мне об отце. Уэнсдей долго молчала. - Он был сломанным человеком, - сказала она наконец. - Система сломала его. Сначала отняла отца - моего деда. Потом жену - мою мать. Потом имя. Потом достоинство. Он работал дворником, хотя был инженером. Молчал, хотя хотел кричать. Он приходил ко мне раз в год и смотрел в стену, потому что боялся - если посмотрит на меня, заплачет. А плакать ему было нельзя. Плачущих добивают. - Ты похожа на него? - Не знаю. Иногда я смотрю в зеркало и вижу его глаза. Такие же темные. Такие же... пустые. Но я не хочу быть пустой, Энид. Я хочу быть живой. Как ты. Энид взяла ее лицо в ладони. - Ты живая. Ты самая живая из всех, кого я знаю. Просто твоя жизнь спрятана глубоко. Подо льдом. Но я чувствую ее. Вот здесь. Она прижала ладонь к груди Уэнсдей, туда, где билось сердце. - Оно бьется. Оно теплое. Оно живое. Уэнсдей накрыла ее руку своей. - Оно бьется только с тобой. Раньше я не слышала его. Думала, что у меня его нет. - Есть и было. Они замолчали, глядя друг на друга. Луна медленно плыла над тайгой. Где-то внизу, в городе, завыла сирена - учебная тревога. - Мне страшно, - прошептала Энид. - За нас. За то, что будет дальше. - Мне тоже. - Уэнсдей коснулась ее щеки. - Но с тобой мне легче бояться. Страх перестает быть одиночеством. Он становится... общим. И от этого меньше. Энид подалась вперед и поцеловала ее. На этот раз - не отчаянно, как в прошлые разы, а медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Губы Уэнсдей были холодными, теплели под ее прикосновением. - Останься сегодня, - прошептала Уэнсдей, когда они оторвались друг от друга. - До рассвета. Я хочу увидеть солнце с тобой. - Это опасно. - Все в нашей жизни опасно. Но этот риск стоит того. Энид кивнула и прижалась к ней крепче. Они сидели на пятом этаже заброшенной стройки, две женщины в советском закрытом городе, и смотрели, как луна плывет над тайгой, как звезды медленно гаснут одна за другой, как на востоке начинает светлеть небо. Когда первый луч солнца пробился сквозь облака и позолотил верхушки сосен, Уэнсдей повернулась к Энид. - Спасибо, - сказала она. - За это. - За что? - За то, что я увидела рассвет. С тобой. Впервые мне не хочется закрыть глаза и забыться. Впервые мне хочется жить. Энид ничего не ответила. Только взяла ее ледяную руку. Я научу тебя жить. Я научу тебя любить. Я спасу нас обеих.