Вне протокола

Неверовск-13, воскресенье, 20:00. Красный уголок общежития № 7. Сегодня Уэнсдей играла Шопена. Ноктюрн № 20 до-диез минор - тягучий, полный такой тоски, что стены красного уголка, казалось, впитывали ее, как губка. Она играла, закрыв глаза, и видела не ноты - видела Энид. Ее светлые волосы, ее голубые глаза, ее руки, которые в прошлый раз держали ее лицо так, будто оно было величайшей драгоценностью. Дверь скрипнула. Уэнсдей не обернулась. Она знала этот звук - третья половица от порога, всегда скрипит, когда на нее наступают определенным образом. Так наступала только Энид - осторожно, будто извиняясь за вторжение. - Я слышала музыку из коридора, - сказала Энид тихо. - Не могла пройти мимо. - Я надеялась, что ты придешь. Уэнсдей повернулась на табурете. Энид стояла в дверях - в гражданском, волосы распущены, щеки раскраснелись от вечернего холода. В руках она держала что-то, завернутое в газету. - Что это? - Пирожки с капустой. Зойка испекла. Я украла два. Подумала, что ты голодная. Уэнсдей почувствовала, как внутри что-то теплеет. Это чувство было все еще непривычным - как мышца, которую давно не использовали. Она атрофировалась за годы одиночества, но теперь, с Энид, начинала оживать. - Садись. - Она подвинулась на табурете, освобождая место. - Здесь хватит для двоих. Энид прошла и села рядом - так близко, что их бедра соприкоснулись. Уэнсдей почувствовала жар ее тела даже сквозь слои одежды. Этот контраст - ее собственный вечный холод и тепло Энид - все еще поражал ее. Как будто она стояла у печки после долгой зимы и не могла поверить, что бывает такое тепло. - Играй дальше, - попросила Энид, разворачивая пирожки. - Я буду слушать. Уэнсдей положила пальцы на клавиши и продолжила ноктюрн. Энид сидела рядом, ела пирожок и смотрела на ее руки - длинные, бледные, с тонкими пальцами, которые двигались по клавишам с какой-то нечеловеческой точностью. - У тебя красивые руки, - сказала Энид, когда музыка стихла. - Это инструмент. Как скальпель. Как микроскоп. Ничего красивого. - Нет. - Энид взяла ее руку и поднесла к губам. Поцеловала каждый палец по очереди - почти благоговейно. - Это руки, которые играют так, что я плачу. Это руки, которые держали меня, когда мне было страшно. Это самые красивые руки в мире. Уэнсдей смотрела на нее и чувствовала, как внутри рушится очередная стена, которую она строила годами. Кирпич за кирпичом. Лед за льдом. - Ты заставляешь меня чувствовать, - сказала она глухо. - Я не привыкла. Это... больно. - Больно? - Как будто оттаивает отмороженная конечность. Сначала - боль. Потом - жжение. Потом - жизнь. Энид отпустила ее руку и коснулась лица. - Я подожду, пока пройдет боль. Пока останется только жизнь. Уэнсдей закрыла глаза и подалась вперед, прижимаясь ближе. - Что ты со мной делаешь, Энид Синклер? - То же, что ты со мной. Ломаю. И собираю заново. Они сидели так, дыша одним воздухом, чувствуя тепло друг друга. Где-то за стеной играло радио. Где-то в коридоре смеялись соседки. Но здесь, в красном уголке, были только они двое. И музыка, которая еще звучала в тишине. - Я хочу тебя поцеловать, - прошептала Энид. - Здесь опасно. Дверь не запирается. - Тогда пойдем туда, где можно запереть. Уэнсдей открыла глаза и посмотрела на нее. В полумраке лицо Энид казалось нарисованным - мягкие черты, припухшие губы, глаза, полные такого желания, что у Уэнсдей перехватило дыхание. - В зону отчуждения? - Нет. - Энид покачала головой. - Слишком далеко. Слишком холодно. Я хочу быть с тобой в тепле. Хотя бы раз. Уэнсдей думала всего секунду. - Моя комната. Соседка сегодня в ночной смене. У нее дежурство до утра. - А если кто-то увидит? - Не увидит. Черный ход. Я знаю, когда тетя Клава спит. У нее есть график - она засыпает ровно в 20:37 после третьей кружки чая с валерьянкой. У нас есть окно в семнадцать минут. - Энид улыбнулась. - Ты все рассчитала. - Я всегда все рассчитываю. Это единственный способ выжить. Общежитие № 7, комната 27. 20:40. Комната Уэнсдей была маленькой - пятнадцать квадратных метров на двоих. Две железные кровати, два стула, стол, шкаф, книжная полка. На стене - репродукция Шишкина «Утро в сосновом лесу» и вымпел «Ударник коммунистического труда», принадлежавший соседке. Но Уэнсдей умудрилась сделать этот угол своим. На ее половине царил порядок, граничащий с аскетизмом: книги, выстроенные по алфавиту, микроскоп на подоконнике, банка с засушенными цветами, фотография отца - единственная, черно-белая, с обгоревшим краем. На столе лежала старая перчатка из тонкой бежевой кожи. Правая. Пальцы у нее были набиты ватой и странно топорщились, будто она кого-то ловила. Энид стояла посреди комнаты и оглядывалась. - Здесь... уютно. - Здесь казенно. Но я пыталась. Уэнсдей закрыла дверь на щеколду и повернулась к Энид. В неярком свете настольной лампы она казалась бледнее обычного - почти прозрачной, как привидение. - Ты дрожишь, - заметила Энид. - Я всегда дрожу. Это норма. - Нет. - Энид подошла и взяла ее руки в свои. - Ты дрожишь от волнения. Как я. - Я не волнуюсь. Я... - Не лги мне. Мы договорились. Уэнсдей замолчала. Энид смотрела на нее - терпеливо, нежно, без тени насмешки. - Я волнуюсь, - призналась Уэнсдей наконец. - Я никогда... у меня никогда не было этого. Того, что происходит между нами. Я не знаю правил. Не знаю, что делать. Не знаю, как не испортить. - Здесь нет правил. - Энид поднесла ее руки к своим губам и поцеловала. - Есть только мы. И то, что мы чувствуем. - А если я сделаю что-то не так? - Сделаешь. Я тоже сделаю. Мы будем ошибаться вместе. И учиться вместе. Энид отпустила ее руки и сняла пальто. Повесила на спинку стула. Потом сняла блузку - медленно, не сводя глаз с Уэнсдей. Осталась в простой белой сорочке, через которую просвечивало тело. Уэнсдей смотрела, не в силах отвести взгляд. Она видела сотни обнаженных тел - в анатомичке, под скальпелем, под микроскопом. Но это было другое. Это было живое. Теплое. Желанное. - Теперь ты, - сказала Энид. Уэнсдей расстегнула черное платье. Оно упало к ее ногам. Под ним оказалась простая комбинация - темно-серая, почти черная, старая, с заштопанным кружевом. - Красиво, - прошептала Энид. Они стояли друг напротив друга - две женщины в нижнем белье, в казенной комнате советского общежития, под портретом медведей в сосновом лесу. И в этом было что-то до абсурда правильное. Что-то настоящее. Энид сделала шаг. Еще один. Протянула руку и коснулась плеча Уэнсдей - там, где тонкая бретелька держала комбинацию. - Можно? - Да. Она спустила бретельку. Потом вторую. Комбинация соскользнула вниз, открывая бледное тело - худое, с выступающими ключицами и ребрами, которые можно было пересчитать. - Ты красивая, - сказала Энид. - Энид... - Ты красивая. Замолчи и дай мне на тебя смотреть. Уэнсдей замолчала. Энид смотрела - долго, внимательно, изучая каждый изгиб, каждую тень, каждый шрам. А их было много - детдом, драки, неосторожные эксперименты в лаборатории. - Откуда этот? - Энид коснулась длинного шрама на левом боку. - В детдоме. Мальчишка постарше. Хотел отобрать книгу. Ударил заточкой. - Сколько тебе было? - Десять. - ... он потом ходил? - Месяц в больнице. Перелом ключицы и сотрясение. Энид наклонилась и поцеловала шрам. Уэнсдей вздрогнула. - Щекотно? - Нет. Я просто подсчитываю. - Что? - Уровень окситоцина в крови. Судя по частоте пульса, он превышает мою месячную норму. Это... необычно. Энид улыбнулась и поцеловала ее снова, Уэнсдей отвечала, руки блуждали по телам, прижимая ближе, исследуя. Уэнсдей стояла, закрыв глаза, и чувствовала тепло, близость, дрожь. - Энид... - Тсс. - Энид подняла голову. - Не говори ничего. Просто чувствуй. Она потянула Уэнсдей к кровати. Они легли - узкая железная койка, скрипящая при каждом движении, но им было все равно. Энид целовала ее - медленно, тщательно. Губы у нее были горячие и мягкие. Целовала шею, задержалась там, где билась жилка, провела языком по ключицам, собирая солоноватый вкус, и Уэнсдей шумно выдохнула, вцепившись пальцами в ее плечи. Мышцы под кожей дрожали. Энид гладила, успокаивая, шептала что-то, и от ее дыхания все покрывалось мурашками. Уэнсдей почувствовала, как пальцы Энид скользнули по внутренней стороне бедра, туда, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Дыхание обожгло, Энид опустила голову, и Уэнсдей перестала понимать, где заканчивается она сама и начинается этот жар, этот влажный, тягучий ритм, который нарастал внизу живота, как прилив. Она слышала свой собственный стон - глухой, сорванный, уткнувшийся в подушку, - и не могла поверить, что этот звук принадлежит ей. Уэнсдей доверилась. Впервые в жизни. Полностью. Без остатка. Она позволила Энид вести. Позволила ее рукам и губам открывать в себе то, о чем она даже не подозревала. Позволила себе стонать - тихо, чтобы не разбудить соседей. Позволила себе чувствовать - жадно, отчаянно, как умирающий от жажды пьет воду. Они стали одним. Одним дыханием. Одним сердцебиением. Одной волной, которая поднималась все выше и выше, чтобы в какой-то момент разбиться о берег и отхлынуть, оставив после себя звенящую, наполненную светом пустоту. Они лежали, обессиленные, сплетенные в один узел, и смотрели друг на друга. Лампа на столе все еще горела, отбрасывая желтый круг на потолок. - Я люблю тебя, - сказала Энид. Уэнсдей смотрела на нее и молчала. Слова застревали в горле. Она не умела их произносить. Ее никогда не учили. - Не говори ничего, - улыбнулась Энид. - Я знаю, я вижу. Она прижалась к ней крепче и закрыла глаза. Через минуту ее дыхание стало ровным - она заснула. Уэнсдей лежала без сна, обнимая ее, и смотрела в потолок. Снег за окном все падал и падал. Где-то в коридоре скрипнула половица - тетя Клава проснулась и пошла в туалет. Я тоже тебя люблю. Она произнесла это мысленно. Не вслух. Но когда-нибудь - обязательно произнесет. Когда научится. Неверовск-13, понедельник, 07:00. Кабинет полковника Синклера. Полковник сидел за столом и читал ответ из Ленинграда. Перед ним лежала папка - толстая, с грифом «АБСОЛЮТНО СЕКРЕТНО». Личное дело Аддамс Уэнсдей. Он читал медленно, вдумчиво, делая пометки на отдельном листе. Особые отметки: замечена в неуставное время вне общежития. Контакты с военнослужащей Внутренних войск Синклер Э. Полковник отложил папку и откинулся на спинку стула. Контакты с военнослужащей Синклер Э. Это было написано черным по белому. В секретном документе. Он посмотрел на портрет. Железный Феликс смотрел на него с укоризной: «Чего ты ждешь? Враг рядом. Враг касается твоей дочери». Полковник закрыл папку и запер в сейф. - Еще немного, - сказал он в пустоту. - Еще немного, и я буду знать все. И тогда... Он не закончил. Вместо этого достал из ящика стола чистый лист бумаги и начал писать план наблюдения. Пункт первый: установить график встреч. Пункт второй: найти место встреч. Пункт третий: зафиксировать факт. Пункт четвертый: принять меры. Он писал и чувствовал, как внутри что-то холодеет. Не гнев, не ярость. Что-то похожее на... боль? Нет. Боль - это для слабых. Я не слабый. Он дописал план и убрал в сейф. Потом встал, подошел к окну и долго смотрел на серый город, на колючую проволоку, на тайгу за периметром. Энид. Моя дочь. Моя кровь. Как ты могла? Ответа не было. Только весенний снег за окном - белый, чистый, равнодушный.