Вне протокола

Неверовск-13, понедельник, 12:30. Лабораторный корпус № 2, цокольный этаж. Уэнсдей работала. После прошлой ночи все изменилось. Краски стали ярче. Звуки - отчетливее. Даже формалин пах иначе - не так резко, с какой-то сладковатой нотой, которую она раньше не замечала. Она смотрела в микроскоп на образец № 42, но думала только об Энид. Ее руки. Ее губы. То, как она прошептала «я люблю тебя» перед тем, как заснуть. Уэнсдей повторила эти слова про себя - «я люблю тебя» - и почувствовала, как внутри что-то теплеет. Она все еще не могла произнести их вслух - язык не слушался. Губы не складывались в нужную форму, но она чувствовала. Впервые в жизни - чувствовала так сильно, что это почти причиняло боль. Дверь открылась. - Аддамс, ты здесь? - В комнату заглянула Любовь Петровна. - Обедать идешь? Сегодня в столовой суп с фрикадельками, пока не разобрали. - Я не голодна. - Как это не голодна? Ты и так кожа да кости. Вон, смотреть страшно. - Любовь Петровна прошла в комнату и бесцеремонно уселась на табурет. - Слушай, я чего зашла-то. Ты, это, вчера поздно вернулась? Уэнсдей медленно подняла голову от микроскопа. - Я была в красном уголке. Играла. - Одна? - Одна. Любовь Петровна поджала губы. Ее влажные глаза стали еще влажнее. - А мне Зинаида из третьего подъезда сказала, что видела, как к тебе кто-то приходил. Поздно. Свет у тебя горел до утра. - Зинаида из третьего подъезда слишком много смотрит в чужие окна. Это вредно для зрения. - Опять ерничаешь. - Любовь Петровна подалась вперед. - Я же о тебе забочусь, Аддамс. Ты девка хорошая, работящая. Только странная очень. А странных у нас не любят. Сама знаешь. - Знаю. - Ну вот. - Любовь Петровна встала и направилась к двери, но на пороге снова обернулась. - Ох, чует мое сердце, доведет тебя эта дружба до беды. Помяни мое слово. Дверь закрылась. Уэнсдей осталась одна. Она знает. Или догадывается. Или просто проверяет. Она сняла очки и потерла переносицу. В висках начинало стучать. Нужно было что-то решать. Любовь Петровна была опасна не сама по себе - она была передаточным звеном. Ее донос мог уйти куда угодно. В особый отдел. К полковнику Синклеру. В Москву. Мы не можем больше здесь оставаться. Нужно бежать. Но как? Неверовск-13 - закрытый город. Периметр. Колючая проволока в пять рядов. Вышки с прожекторами, собаки, патрули. Уехать отсюда можно только по спецпропуску или в цинковом гробу. Нужен был план. Неверовск-13, понедельник, 17:00. КПП № 3. Энид стояла на посту и смотрела на дорогу. Через КПП проезжали редкие машины - грузовики с продовольствием, автобус с сотрудниками НИИ, черная «Волга» какого-то начальника. Она проверяла пропуска, отдавала честь, говорила «Проезжайте». Руки делали привычную работу. Мысли были далеко. Прошлая ночь. Она помнила каждое мгновение. Каждое прикосновение. Каждый вздох. То, как Уэнсдей смотрела на нее - будто видела впервые. То, как ее ледяное тело постепенно теплело под руками Энид. То, как она сама заснула в ее объятиях - доверчиво, беззащитно. Я люблю ее. Я люблю ее так, что дышать больно. Она никогда не говорила этих слов никому. Даже Лене - в четырнадцать лет, на чердаке, над запрещенным Булгаковым - не говорила. Боялась, стеснялась, не понимала. А теперь слова вырвались сами. Просто, естественно, как дыхание. - Синклер! Энид вздрогнула. Перед ней стоял Круглов с неизменной ухмылкой. - Размечталась опять? О чем на этот раз? Снова о принце? - Никак нет, товарищ лейтенант. Контролирую периметр. - Контролируешь, ага. - Круглов сплюнул на асфальт. - Ладно, смена через час. Готовься сдавать пост. Он отошел, но через несколько шагов обернулся. - Синклер, а ты что, с этой Аддамс, дружишь что ли? Энид почувствовала, как внутри все холодеет. - Мы знакомы. А что? - Да ничего. - Круглов почесал щеку. - Просто странная она. И ты в последнее время странная. Может, совпадение. Он ушел, насвистывая «Марш энтузиастов». Энид осталась стоять, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Они все знают. Или догадываются. Круглов. Любовь Петровна. Зинаида из третьего подъезда. Скоро узнает отец. Если уже не узнал. Нужно было что-то делать. Но что? Она была солдатом. Ее учили выполнять приказы, а не принимать решения. Я должна поговорить с Уэнсдей. Сегодня же. Неверовск-13, понедельник, 22:00. Зона отчуждения. Они сидели на расстеленном пальто и молчали. Луна сегодня была узким серпом - тонким, острым, как скальпель. Она почти не давала света, и развалины тонули в густой, вязкой темноте. Только свеча между ними рисовала дрожащий круг. - За нами следят, - сказала Энид. - Я знаю. - Что будем делать? Уэнсдей долго молчала, глядя на пламя свечи. - Бежать. - Куда? Это закрытый город. Периметр. Собаки. Вышки. - Я знаю. - Уэнсдей подняла на нее глаза. - Но есть способ. В НИИ разрабатывают новый штамм. Биологическое оружие. Мой отдел изучает его воздействие на ткани. Я видела документы. Не должна была, но видела. - И что? - Через две недели они будут испытывать его на людях. На заключенных из колонии строгого режима. Их привезут на спецполигон за восточным периметром. В тот день охрана будет усилена, но... будет одно окно. Смена караула в четыре утра. Семь минут, когда восточная вышка останется без наблюдения. Энид смотрела на нее, не веря своим ушам. - Откуда ты знаешь про окно? - Я работаю в этом НИИ. Я слушаю. Наблюдаю. Запоминаю. Люди говорят при мне то, чего не должны говорить. Они думают, что я не человек, а функция. Мебель. А мебель не слышит. - Ты... ты все это время готовилась к побегу? - Я готовилась к выживанию. - Уэнсдей взяла ее за руку. - Я всегда знала, что рано или поздно мне придется бежать. Из-за фамилии. Из-за происхождения. Из-за того, что я не вписываюсь. Но теперь... теперь я хочу бежать не одна. С тобой. Энид сжала ее ледяные пальцы. - Через две недели? - Да. Нужно подготовиться. Теплая одежда, еда, компас, карта. У меня есть карта - я скопировала ее из архива НИИ. Тайга на востоке, сто двадцать километров до Транссиба. Там есть полустанок «Забытый». Грузовые составы останавливаются для дозаправки. Можно сесть на поезд и доехать до ближайшего открытого города. А оттуда - куда угодно. - А если нас поймают? Уэнсдей посмотрела ей прямо в глаза. - У меня есть цианид. Две ампулы. На случай, если побег не удастся. Энид почувствовала, как внутри все холодеет. - Ты... ты серьезно? - Я серьезно. Я не вернусь в Неверовск. Не дам им сломать меня. И тебя не дам. - Она сжала ее руку крепче. - Но я верю, что у нас получится. Я все рассчитала. Все продумала. Семь минут - достаточно, чтобы пересечь периметр и уйти в тайгу. Дальше - только вперед. Энид долго смотрела на нее. На это бледное, решительное лицо. На глаза, горящие в темноте. На губы, сжатые в линию. - Я с тобой, - сказала она. - До конца. Уэнсдей выдохнула - едва заметно, но Энид почувствовала. Словно она все это время держала дыхание. - Спасибо. - Не за что. Я люблю тебя. А когда любишь - идешь до конца. Уэнсдей наклонилась и поцеловала ее. Отчаянно, жадно, как будто это был последний поцелуй в их жизни. - Я тоже, - прошептала она, оторвавшись. - Тоже... это самое. Энид улыбнулась сквозь слезы. - Я знаю. Неверовск-13, вторник, 09:00. Кабинет полковника Синклера. Полковник сидел за столом и смотрел на докладную. Она лежала перед ним - написанная аккуратным почерком, на листе в клеточку, без подписи. Анонимка. Такие приходили каждый день - соседи доносили на соседей, жены на мужей, дети на родителей. Обычное дело. Но эта была другой. «Довожу до Вашего сведения, что гражданка Аддамс У. и военнослужащая Синклер Э. регулярно встречаются в неустановленном месте за пределами жилой зоны. Встречи происходят в темное время суток. Характер встреч вызывает подозрения в аморальном поведении. Прошу принять меры». Полковник перечитал трижды. Потом достал из сейфа фотографию - ту самую, где две фигуры шли по двору общежития. Положил рядом с анонимкой. Совпадает. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед глазами стояло лицо дочери - маленькой, с белыми бантами, на первомайской демонстрации. Она держала его за руку и смотрела на него с обожанием. «Папа, а я буду как ты? Военным?» - «Будешь. Ты у меня сильная. Ты у меня боец». Боец. Он открыл глаза и посмотрел на портрет Дзержинского. - Я знаю, что делать, - сказал он в пустоту. - Я всегда знал. Он снял трубку телефона и набрал номер. - Особый отдел? Синклер. Подготовьте группу наблюдения. Объект - Аддамс Уэнсдей. Круглосуточно. Докладывать лично мне. Он положил трубку и достал из ящика стола чистый лист бумаги. Начал писать - медленно, аккуратно, выводя каждую букву. «Рапорт. Настоящим докладываю, что мною, полковником Синклером М., выявлен факт аморального поведения военнослужащей Внутренних войск Синклер Э. и гражданского лица Аддамс У. Прошу Вашего разрешения на проведение оперативных мероприятий по пресечению...» Он остановился. Перо зависло над бумагой. Энид. Моя дочь. Он вспомнил, как она плакала в четырнадцать лет - после того, как он избил ее за дружбу с рыжей девчонкой. Как стояла в углу и повторяла: «Я нормальная. Я советский человек. Я не позор семьи». Как он тогда подумал: «Сломалась. Но это ничего. Сломанное можно починить. Сделать правильным». Он думал, что починил. Оказалось - нет. Полковник дописал рапорт, поставил подпись и убрал в сейф. Пока - в сейф. Еще не время. Еще нужны доказательства. Неопровержимые. Такие, чтобы никто не усомнился. Он встал и подошел к окну. За стеклом шел снег - мокрый, весенний, перемешанный с дождем. Тайга за периметром тонула в серой мгле. Две недели. Я даю тебе две недели, дочь. Если за это время ты одумаешься - я уничтожу рапорт. Если нет... Он не закончил мысль. Вместо этого достал из кармана пачку «Беломора», закурил и долго стоял у окна, глядя, как снег заметает следы на асфальте.