Вне протокола

Неверовск-13, среда- суббота. Время замедлилось. Энид раньше не замечала, как течет время. В казарме, на посту, в столовой - дни сменяли друг друга, похожие как капли воды. Она жила по расписанию: подъем, зарядка, завтрак, караул, обед, политзанятия, ужин, отбой. В этом ритме не было места для мыслей о времени. Оно просто было - фон, шум, неизбежность. Теперь каждая минута имела вес. Она считала их. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Двадцать тысяч сто шестьдесят минут. Каждая утекала, как вода сквозь пальцы, и каждая приближала их к точке невозврата. Успеем? Не успеем? Узнают? Не узнают? Эти вопросы крутились в голове постоянно, как заезженная пластинка. Она просыпалась с ними и засыпала. Они звучали даже во сне - тревожные, неотвязные, липкие. Но были и другие моменты. Моменты, когда она видела Уэнсдей. Они встречались не каждый день - это было слишком опасно. В зоне отчуждения, на пятом этаже. Уэнсдей приходила первой, зажигала свечу, расстилала пальто. Ждала. Энид входила - и время останавливалось. В эти часы не было ничего, кроме них двоих. Кроме рук, сплетенных в темноте. Кроме губ, находящих друг друга с голодной, отчаянной нежностью. Кроме шепота - имен, признаний, обещаний. - Я люблю тебя, - говорила Энид каждую встречу. Ей нужно было произносить это вслух. Слова обретали плоть, становились реальными, осязаемыми. Уэнсдей не отвечала словами. Но отвечала иначе. Она касалась лица Энид - долго, изучающе, будто запоминала каждую черту. Проводила пальцами по бровям, по скулам, по губам. Потом прижималась лбом к ее лбу и закрывала глаза. И в этом молчании было больше любви, чем во всех словах мира. - Ты чувствуешь? - спросила Энид однажды, когда они лежали на жестком бетоне, укрытые вторым пальто. - Что? - Как бьется сердце. Мое. Твое. Они бьются в одном ритме. Слышишь? Уэнсдей прислушалась. Сначала - только тишина и шум ветра в пустых оконных проемах. Потом - да, два сердца. Одно - быстрое, горячее. Второе - медленное, но с каждым днем все более живое. - Слышу, - прошептала она. - Это любовь. Так она звучит. Уэнсдей повернулась и уткнулась лицом в плечо Энид. Плечи ее дрожали - беззвучно, почти незаметно. Энид обняла ее крепче и стала гладить по спине, по острым лопаткам, по позвоночнику. - Я боюсь, - прошептала Уэнсдей куда-то в ее ключицу. - Я никогда так не боялась. Даже в детдоме, даже, когда отец умер. А теперь боюсь. За тебя. За нас. За то, что не успею. - Успеем. Мы все успеем. Я обещаю. - Ты не можешь обещать. Никто не может. - Я могу. Потому что я люблю тебя. А любовь - это обещание. Самое сильное. Уэнсдей подняла голову и посмотрела на нее. В лунном свете ее лицо было мокрым от слез - впервые Энид видела, как она плачет по-настоящему, не скрываясь. - Научи меня, - попросила Уэнсдей. - Научи говорить это. - Что? - То, что ты говоришь. Три слова. Энид взяла ее лицо в ладони и поцеловала - нежно, медленно, вкладывая в поцелуй все, что не могла выразить словами. - Я. Тебя. Люблю. - Она произнесла это раздельно, глядя в глаза. - Повторяй. - Я... - Голос Уэнсдей дрогнул. - Я... тебя... - Люблю. - Люблю. - Она выдохнула это слово, будто оно жгло губы. - Я тебя люблю. Энид засмеялась - тихо, счастливо, сквозь слезы. - Вот видишь, ты умеешь. Всегда умела. Уэнсдей смотрела на нее и чувствовала, как внутри что-то разжимается - последняя стена, последний лед. Она сказала это, впервые в жизни. Тому, кому хотела сказать больше всего на свете. - Я тебя люблю, - повторила она, уже увереннее. - Я люблю тебя, Энид. И будь я проклята, если позволю кому-то разлучить нас. Неверовск-13, вторник. Конец первой недели. Энид стояла на посту и чувствовала на себе взгляд. Она не видела, кто смотрит. Не знала, откуда. Но кожей, затылком, каждым нервом ощущала - за ней наблюдают. Это было как зуд между лопаток, как холодок по позвоночнику. Как тень, которая двигается вместе с тобой, но всегда остается за спиной. Она повернулась - никого. Только серые пятиэтажки, мокрый снег на асфальте, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Показалось? Нет. Она была солдатом, ее учили чувствовать опасность. Опасность была рядом - невидимая, безымянная, но реальная. Вечером она рассказала об этом Уэнсдей. - Я тоже чувствую, - сказала та. - Уже несколько дней. Кто-то ходит за мной. Не близко, держит дистанцию. Но я знаю - он там. - Кто? Люди отца? - Скорее всего. Или особый отдел. Или и те, и другие. - Что нам делать? Уэнсдей достала из кармана сложенный лист бумаги - карту, перерисованную от руки, с пометками на полях. - Ускориться. У нас осталось шесть дней. Нужно подготовить тайник в лесу - еда, теплая одежда, спички, компас. Я начну готовить вещи. Ты тоже. То, что не вызовет подозрений. Дядя Фестер будет ждать нас в городе. - А если нас поймают до побега? - Не поймают. - Уэнсдей сжала ее руку. - Мы будем осторожны. Мы не дадим им повода. Мы станем тенями. Энид смотрела на нее - на это бледное, решительное лицо, на горящие глаза, - и чувствовала, как страх отступает. Не уходит совсем, но становится меньше, терпимее. Рядом с Уэнсдей даже страх был не таким страшным. - Хорошо. Что мне делать? - Ничего подозрительного. Жить как обычно. Ходить на службу. Есть перловку. Улыбаться Круглову. Но каждую ночь - думать о том, что через шесть дней мы будем свободны. - Я думаю об этом каждую минуту. - Я знаю. Я тоже. Неверовск-13, четверг. Пять дней до побега. В столовой НИИ было шумно. Уэнсдей сидела в своем углу и ела гречневую кашу. Сегодня каша была горячей - почти вкусной. Или ей просто так казалось, потому что все вокруг приобрело новый вкус. Вкус надежды. Вкус скорой свободы. - Аддамс, можно к тебе? Она подняла глаза. Перед ней стояла женщина из отдела вирусологии - та самая, что шепталась о ней с подругами. Сейчас она смотрела виновато, теребя в руках край халата. - Садитесь. Женщина села напротив и наклонилась вперед, понизив голос. - Я это... хотела сказать. Ты это... осторожнее будь. За тобой следят. Уэнсдей замерла с ложкой в руке. - Кто? - Не знаю. Люди какие-то. В штатском. Я их у лабораторного корпуса видела. И у твоего общежития. Они не из наших. Из особого отдела, наверное. - Почему вы мне это говорите? Женщина отвела глаза. - Потому что у меня дочь. Тоже... странная, не как все. Я ее в Ленинград отправила, к тетке. Подальше отсюда. - Она подняла глаза. - Я не знаю, что ты сделала, Аддамс. И знать не хочу. Но ты живая. А живых тут не любят. Так что... береги себя. Она встала и ушла, не дожидаясь ответа. Уэнсдей осталась сидеть, глядя в тарелку. Каша остыла, есть расхотелось. За мной следят. Уже не просто чувство - факт. Она аккуратно доела кашу, встала и пошла в лабораторию. По дороге заметила его - человека в сером пальто, который стоял у входа и читал газету «Правда». Слишком долго читал одну страницу. Слишком часто поднимал глаза. Уэнсдей прошла мимо, не ускоряя шага, не показывая страха. Внутри все дрожало, но лицо оставалось неподвижным. Пять дней. Пять дней, и мы исчезнем. Неверовск-13, пятница. Четыре дня до побега. Энид сидела в казарме и чистила автомат. Руки двигались механически - разобрать, протереть, смазать, собрать. Это успокаивало. Давало иллюзию контроля. Хотя контроль был иллюзией - она понимала это теперь яснее, чем когда-либо. - Синклер, тебя к телефону. Опять. Зойка стояла в дверях, и лицо у нее было бледное. - Кто? - Полковник Синклер. Энид отложила автомат и пошла в дежурку. Трубка лежала на столе. Она поднесла ее к уху. - Сержант Синклер слушает. - Энид. Голос отца. Холодный. Ровный. Без эмоций. - Слушаю, товарищ полковник. - Я знаю. Два слова. Всего два слова, а внутри у Энид все оборвалось. - Что вы знаете? - Все. Про Аддамс. Про ваши встречи. Про заброшенный корпус. Про то, что ты врешь мне. Энид молчала. Сердце колотилось где-то в горле. - Я даю тебе шанс, дочь. Один. Прекрати это. Сегодня же. И я забуду. Уничтожу рапорт. Все останется как было. - А если я не прекращу? Пауза. Долгая. Тяжелая. - Тогда я сделаю то, что должен. Не как отец. Как офицер. В трубке раздались короткие гудки. Энид медленно положила ее на рычаг и вышла из дежурки. Ноги были ватными. В глазах темнело. Он знает. Все знает. Она дошла до казармы и села на койку. Зойка смотрела на нее с тревогой, но ничего не спрашивала. Просто села рядом и взяла за руку. - Что бы ни случилось, - сказала Зойка тихо, - я с тобой. Поняла? Энид кивнула, не в силах говорить. Четыре дня. Всего четыре дня. Мы должны успеть. Неверовск-13, суббота. Три дня до побега. Они встретились в зоне отчуждения. Уэнсдей пришла первая, как всегда. Зажгла свечу. Расстелила пальто. Ждала. Когда Энид вошла, она сразу все поняла - по лицу, по глазам, по тому, как та двигалась. - Он звонил тебе. - Да. - Что сказал? - Что знает все. Что дает шанс прекратить. Что если не прекращу - сделает то, что должен. Уэнсдей подошла и взяла ее лицо в ладони. - Ты боишься? - Да. Очень. - Я тоже. - Она поцеловала ее в лоб. - Но мы все равно пойдем. Потому что остаться - значит умереть. Может, не телом. Душой. Энид прижалась к ней и закрыла глаза. - Я люблю тебя. Это единственное, что имеет значение. - И я тебя. Больше жизни. Они стояли так долго - две женщины в пустой бетонной коробке, под светом единственной свечи, в городе, который был тюрьмой. Стояли и дышали одним воздухом, и слушали, как бьются их сердца - в одном ритме, в одном обещании. - Три дня, - прошептала Уэнсдей. - Три дня, и мы свободны. - Три дня, - эхом отозвалась Энид. - Я дождусь. Я выдержу. - Мы выдержим. Неверовск-13, воскресенье. Два дня до побега. Полковник Синклер сидел в кабинете и смотрел на рапорт. Он лежал перед ним - заполненный, подписанный, готовый к отправке. Нужно было только поставить дату и отдать адъютанту. Он не мог. Энид. Моя дочь. Моя кровь. Он вспомнил, как она родилась. Крошечная, сморщенная, с белым пушком на голове. Он взял ее на руки и почувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше. Любовь? Страх? Ответственность? Он не знал названия. Но знал, что теперь его жизнь принадлежит не только ему. Он вспомнил, как она делала первые шаги. Как сказала первое слово - «папа». Как смотрела на него с обожанием, когда он впервые надел парадную форму. Когда все сломалось? Он не знал. Может, когда умерла жена, и он остался один с ребенком, которого не понимал. Может, когда решил, что дочь должна быть солдатом - потому что солдатами легче управлять. Может, когда избил ее за дружбу с рыжей девчонкой и заставил повторять: «Я нормальная». Я сломал ее сам. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед глазами стояло лицо дочери - взрослой, усталой, с голубыми глазами, полными страха и решимости. Она не сломалась. Она просто научилась прятаться. Как я. Как все мы. Он открыл глаза и посмотрел на рапорт. Потом медленно разорвал его пополам. Еще раз. Еще. Пока в руках не осталась горсть бумажных клочков. Он высыпал их в мусорную корзину и закурил. - Беги, дочь, - сказал он в пустоту. - Беги, пока я не передумал. Неверовск-13, понедельник. Один день до побега. Они сидели на пятом этаже и смотрели на тайгу. Солнце садилось - огромное, красное, как рана в небе. Оно заливало развалины кровавым светом, и в этом свете лицо Уэнсдей казалось почти живым - не бледной маской, а настоящим, теплым, человеческим лицом. - Завтра, - сказала Энид. - Завтра. - Мне страшно. - Мне тоже. - Но я готова. - Я тоже. Они замолчали, глядя, как солнце медленно уходит за горизонт. Где-то внизу, в городе, зажглись первые огни. Где-то завыла сирена - учебная тревога или настоящая, кто разберет. - Что ты сделаешь первым делом, когда мы выберемся? - спросила Энид. Уэнсдей задумалась. - Куплю что-нибудь... цветное. Красное, может быть. Маленькую деталь. - Тебе пойдет красное. - А ты? - Я... - Энид улыбнулась. - Я отведу тебя в Ленинграде в кафе. Настоящее кафе, с пирожными и кофе. И мы будем сидеть у окна и смотреть на прохожих. И никто не будет знать, кто мы. Никто не будет следить. Мы будем просто двумя женщинами, которые пьют кофе. - И любят друг друга. - И любят друг друга. Уэнсдей взяла ее руку и поднесла к губам. Поцеловала. Солнце село. Небо стало темно-синим, потом черным. Зажглись звезды - редкие, бледные, едва видимые сквозь химическую дымку. - Пора, - сказала Уэнсдей. - Нужно выспаться. Завтра тяжелый день. - Я не смогу уснуть. - Я тоже. Но нужно попробовать. Они встали и постояли еще минуту, глядя друг на друга. - Завтра в это время мы будем в тайге, - сказала Энид. - Завтра в это время мы будем свободны. Они поцеловались - долго, нежно, как будто в первый и последний раз одновременно. Потом разошлись в разные стороны: Уэнсдей - в общежитие, Энид - в казарму. Ночь перед побегом была самой длинной в их жизни.