Вне протокола

Неверовск-13, вторник, 03:30. Казарма Внутренних войск. Энид не спала. Она лежала на койке, одетая, в гражданском - темные брюки, свитер, поверх куртка на ватине. В кармане - компас, спички в непромокаемом пакете, складной нож, который она стащила из оружейки еще неделю назад. Под подушкой - прощальная записка Зойке, всего четыре строчки: «Прости. Я должна. Не ищи. Спасибо за все». Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь барак. Она боялась, что разбудит соседок одним своим дыханием - слишком частым, слишком громким. Тридцать минут. Она смотрела на часы. Стрелки ползли медленно, как будто издевались. 03:31. 03:32. 03:33. В соседней койке заворочалась Зойка. - Энид? - шепот, едва слышный в темноте. - Спи. - Ты куда-то собралась? Молчание. Энид не могла врать Зойке. Не сейчас. Зойка села. В лунном свете, падающем из окна, ее лицо было бледным, встревоженным, но одновременно странно спокойным. - Я знаю, - сказала она тихо. - Про тебя и эту... из НИИ. Я давно знаю. - Зой... - Молчи. - Зойка встала и подошла к ее койке. Села рядом, взяла за руку. - Я не осуждаю. Я же говорила - мы, девки, должны друг друга держаться. Мужики не поймут. А мы - поймем. Энид смотрела на нее и чувствовала, как слезы подступают к горлу. - Ты бежишь, да? Сегодня? - Да. - С ней? - Да. Зойка кивнула и полезла под свою подушку. Достала что-то, завернутое в тряпицу, протянула Энид. - Вот, возьми. Энид развернула. В тряпице лежали деньги - и золотое колечко, тонкое, с маленьким рубином. - Это бабушкино. Больше у меня ничего нет, но вам пригодится. - Я не могу... - Можешь. - Зойка сжала ее руку крепче. - Ты единственная, кто смотрел на меня как на человека, а не как на дуру крашеную. Ты слушала, когда я про маму рассказывала. Ты молчала, когда я плакала. Ты - хорошая, Энид. Самая хорошая из всех, кого я знаю. И ты заслуживаешь быть счастливой. Даже если это... неправильно. Энид всхлипнула и обняла Зойку - крепко, отчаянно. - Я вернусь, - прошептала она в плечо подруги. - Когда-нибудь. Я найду способ дать знать, что мы живы. - Не надо. - Зойка отстранилась и вытерла ей слезы. - Не возвращайся. Никогда. Здесь для тебя ничего нет. Только смерть, медленная, серая. Беги и не оглядывайся. Это единственный способ выжить. Она поцеловала Энид в лоб и встала. - Иди. Пока все спят. Я скажу, что ты в уборную пошла. А потом... что заболела. Что в лазарет увезли. Что-нибудь придумаю. Энид поднялась, ноги дрожали, в груди горело. - Спасибо, Зой. - Не за что. Беги, дура. И будь счастлива, за нас обеих. Энид в последний раз посмотрела на подругу - на ее лицо, на мокрые глаза, на улыбку, дрожащую на губах, - и вышла в коридор. 03:47. Восточный периметр. Уэнсдей ждала в тени заброшенной трансформаторной будки. Она была здесь уже двадцать минут. Пришла заранее - проверить обстановку, убедиться, что путь чист. На ней было теплое пальто, под ним - два свитера, на ногах - армейские ботинки, которые она купила по случаю у дембеля. В рюкзаке за спиной - еда, вода, карта, компас, спички и две ампулы цианида. На всякий случай. Она молилась, чтобы этот случай не наступил. Луна сегодня была узким серпом - почти не давала света. Это хорошо, темнота - их союзник. Периметр тонул во мраке, только прожектора на вышках резали ночь белыми лезвиями. 03:52. Где ты, Энид? Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Уэнсдей прижала руку к груди - туда, где под слоями одежды билось это непривычно живое, горячее сердце. Я жду тебя. Приходи. Шаги. Торопливые, но осторожные. Она узнала их. Энид. Уэнсдей выступила из тени. - Я здесь. Энид бросилась к ней и обняла - крепко, до хруста ребер. - Я боялась, что ты не придешь, - прошептала она. - Я бы пришла. Даже если бы весь особый отдел стоял у меня за спиной. Они отстранились и посмотрели друг на друга. В темноте лица были едва различимы, но им не нужно было видеть. Они чувствовали. - Готова? - спросила Уэнсдей. - Готова. - Тогда слушай. Смена караула в 04:00. Ровно семь минут, когда восточная вышка пуста. Старый караульный уходит, новый еще не поднялся. Я проверяла три ночи подряд. Семь минут. Ни секундой больше. - Поняла. - Бежим на восток, к оврагу. Там ручей, сейчас он замерзший, можно перейти. Дальше - в тайгу, по азимуту сто двенадцать. Через десять километров - охотничья избушка. Я нашла ее по карте. Там передохнем. Энид смотрела на нее и чувствовала, как страх отступает. Уэнсдей все продумала, все рассчитала. - Я люблю тебя, - сказала Энид. - И я тебя. - Уэнсдей взяла ее за руку. - Теперь - тихо. Идем. Они двинулись вдоль периметра, прижимаясь к земле. Колючая проволока в пять рядов. Вышки с прожекторами. Полоса вспаханной земли - контрольно-следовая полоса. 03:58. Они залегли в кустах у самой проволоки и ждали. Уэнсдей смотрела на часы. Секундная стрелка дергалась, как живая. 03:59. На восточной вышке погас прожектор. Старый караульный - они знали его, пожилой прапорщик с больной спиной, - начал спускаться. Новый еще не подошел. 04:00. Пора. - Сейчас! - выдохнула Уэнсдей. Они рванули к проволоке. Уэнсдей достала кусачки - она стащила их из лаборатории, - и начала резать первый ряд. Руки дрожали, но движения были точными, выверенными. Щелк. Щелк. Щелк. Проволока поддавалась. Первый ряд. Второй. Третий. - Быстрее! - шептала Энид, оглядываясь. - Не мешай. Четвертый ряд. Пятый. Готово. Они протиснулись в прореху. Острые концы проволоки рвали одежду, царапали кожу. Энид почувствовала, как по руке течет теплая кровь, но даже не замедлилась. - В овраг! - скомандовала Уэнсдей. Они побежали. Сначала пригнувшись, потом во весь рост. Земля под ногами была мерзлой, скользкой. Где-то сзади залаяла собака - но далеко, на другом конце периметра. Овраг встретил их темнотой и запахом прелых листьев. Ручей действительно замерз - тонкий лед хрустел под ногами, но держал. Они перешли его и начали подниматься на другой берег. И тут Энид поскользнулась. Нога ушла в промоину. Лед треснул. Она вскрикнула - не от боли, от неожиданности - и упала на колено. - Вставай! - Уэнсдей была рядом в ту же секунду, тянула ее за руку. - Вставай, Энид, быстрее! - Нога... подвернула... - Потом. Сейчас - бежать. Энид стиснула зубы и встала. Боль была острой, пульсирующей, но терпимой. Она оперлась на Уэнсдей, и они захромали дальше - вверх по склону, в спасительную темноту тайги. Сзади, на периметре, зажегся прожектор. Потом второй. Послышались крики - далекие, пока не опасные. - Заметили? - выдохнула Энид. - Не знаю. Не останавливайся. Они бежали, пока ноги не начали подкашиваться. Пока крики за спиной не стихли. Пока тайга не сомкнулась вокруг них - черная, бескрайняя, равнодушная. Уэнсдей остановилась первой, прислонилась к сосне и тяжело дышала. - Все. Дальше - шагом. Нужно беречь силы. Энид опустилась на землю и схватилась за лодыжку. Боль стала тупой, ноющей. - Дай посмотрю. - Уэнсдей опустилась рядом, расшнуровала ботинок, осторожно ощупала ногу. - Вывиха нет, растяжение. Нужно перевязать. Она достала из рюкзака бинт - она предусмотрела все, даже это, - и начала туго бинтовать лодыжку. Энид смотрела на ее руки - ледяные, но такие уверенные, такие заботливые - и чувствовала, как слезы текут по щекам. - Ты плачешь, - сказала Уэнсдей, не поднимая головы. - От счастья. Мы сделали это, мы сбежали. - Мы еще не сбежали. Мы только начали. - Все равно. - Энид взяла ее лицо в ладони и заставила поднять глаза. - Мы свободны. Уэнсдей смотрела на нее - на заплаканное, грязное, исцарапанное лицо, - и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, теплое, всепоглощающее. Они поцеловались - солено, горько, с привкусом крови из разбитой губы. Но это был самый сладкий поцелуй в их жизни. - Вставай. - Уэнсдей помогла ей подняться. - Нужно идти. До рассвета мы должны быть как можно дальше. Энид оперлась на ее плечо, и они двинулись в темноту - две женщины в бескрайней тайге, с одним рюкзаком на двоих, с одной надеждой на двоих, с одной любовью на двоих. 04:47. Кабинет полковника Синклера. Михаил сидел за столом и смотрел на телефон. Он знал. Знал, что сегодня. Знал, что она уйдет. Он мог остановить - приказать усилить караулы, выставить дополнительный пост, запереть дочь в казарме. Мог. Не стал. Телефон зазвонил. Он снял трубку. - Товарищ полковник, докладываю. Побег с восточного периметра. Прорыв проволоки. Двое. Предположительно - гражданское лицо и военнослужащая. - Приметы? - Женщины. Одна блондинка, вторая брюнетка. Ушли в тайгу. Собаки след взяли. Полковник молчал. В трубке потрескивало. - Прикажете начинать преследование? Он закрыл глаза. Перед глазами - дочь. Маленькая, с белыми бантами. Взрослая, с усталыми глазами. Сломанная им. Собранная заново - кем-то другим. - Нет. - Товарищ полковник? - Отставить преследование. Повторяю: отставить. Пусть уходят. - Но... - Это приказ. Выполняйте. Он положил трубку и открыл глаза. Портрет Дзержинского смотрел на него с укоризной. Грамота «За безупречную службу» висела криво - надо поправить. Он встал и поправил грамоту. Потом подошел к сейфу, открыл его и достал бутылку коньяка. Налил полный стакан, выпил залпом. - Беги, дочь, - сказал он в пустоту. - Беги и не оглядывайся. И прости меня. Если сможешь. Он налил еще. Тайга, 05:12. Они шли уже час. Нога Энид болела, но терпимо. Уэнсдей держала ее под руку и сверялась с компасом. Тайга вокруг была черной и безмолвной - только снег хрустел под ногами да где-то далеко ухала сова. - Как ты? - спросила Уэнсдей. - Жить буду. Куда мы идем? - На восток, к избушке. Еще около семи километров. - А если нас ищут? - Не ищут. - Откуда ты знаешь? Уэнсдей остановилась и посмотрела на нее. - Потому что твой отец - не монстр. Он человек. И он любит тебя. По-своему, неправильно, но любит. Он дал нам уйти. Энид смотрела на нее и чувствовала, как в груди что-то разжимается. Огромный, тугой узел, который она носила годами. - Ты правда так думаешь? - Я надеюсь. Энид всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Уэнсдей. Они постояли так еще минуту. Потом Уэнсдей мягко отстранилась. - Идем. Нужно уйти как можно дальше.