Вне протокола

Тайга, восточнее Неверовска-13, 06:45. Рассвет. Солнце вставало медленно, нехотя, будто само не верило, что над этой землей еще можно всходить. Сначала небо на востоке стало серым. Потом - розовым, как разбавленная кровь. Потом - золотым, и этот золотой свет пролился на тайгу, превращая черные стволы сосен в бронзовые колонны. Энид никогда не видела такой красоты. Она выросла в Ленинграде, среди серых фасадов и чугунных решеток. Потом - Неверовск-13, панельные пятиэтажки, колючая проволока. Она не знала, что мир может быть таким - огромным, диким, равнодушным к человеческим законам и человеческой боли. - Красиво, - выдохнула она, останавливаясь. Уэнсдей остановилась рядом. На ее лице разливался румянец от долгой ходьбы. - Да, красиво. Они стояли и смотрели, как солнце поднимается над тайгой. Как тени становятся короче. - Я никогда не видела рассвет вне города, - сказала Энид. - Там он был... серый. Грязный. Заводской. А здесь - как будто мир заново рождается. - Так и есть. - Уэнсдей взяла ее за руку. - Мы заново рождаемся. Энид повернулась к ней. В золотом свете глаза Уэнсдей были не черными - темно-карими, с янтарными искорками на дне. - У тебя глаза теплые, - сказала Энид удивленно. - Я раньше не замечала. Думала, они черные. - Они были замерзшими. Ты их разморозила. Энид засмеялась - тихо, счастливо, и этот смех разлетелся по тайге, вспугивая какую-то птицу с ближней сосны. - Ты говоришь как поэт. - Я говорю как человек, который впервые в жизни чувствует. Это... опьяняет. Как будто я была слепой, а теперь прозрела. Как будто я была мертвой, а теперь живу. Она поднесла руку Энид к своим губам и поцеловала - нежно, благоговейно. - Ты дала мне жизнь, Энид. Вторую жизнь. И я проведу ее всю - каждую минуту, каждую секунду - доказывая, что достойна этого дара. - Ты не должна ничего доказывать. Ты просто должна быть. Тайга, 09:30. Охотничья избушка. Они нашли ее по карте - старую, покосившуюся, но еще крепкую. Сруб из потемневших бревен, мох в пазах, маленькое оконце, затянутое мутным стеклом. Дверь была подперта палкой - не заперто, просто прикрыто от зверья. Внутри оказалось на удивление сухо. Печка-буржуйка в углу. Топчан, застеленный еловым лапником. Стол, грубо сколоченный из досок. На полке - банка с солью, спички, огарок свечи, засохший кусок хлеба. - Здесь кто-то живет? - спросила Энид, оглядываясь. - Охотники. Зимой, наверное. Сейчас весна, сезон закрыт. - Уэнсдей сбросила рюкзак и начала его разбирать. - Нужно растопить печь. Ты вся дрожишь. - Ты тоже. - Я всегда дрожу. Это норма. Энид подошла и обняла ее со спины, прижимаясь всем телом. - Нет, не норма. Ты просто замерзла, как и я. Давай греться вместе. Уэнсдей замерла в ее объятиях. Потом медленно, неуверенно накрыла ее руки своими. - Хорошо, - сказала она. - Мне все еще непривычно. - Привыкай. - Энид поцеловала ее в затылок, туда, где из-под шапки выбивались темные волосы. - У тебя впереди целая жизнь, чтобы привыкнуть. Они растопили печь. Старая береза, которую Уэнсдей нашла под навесом, занялась быстро и жарко. Избушка наполнилась теплом, запахом дыма и смолы. Они сидели на топчане, прижавшись друг к другу, и ели хлеб с тушенкой - Уэнсдей захватила две банки. - О чем ты думаешь? - спросила Энид. - О том, что впервые в жизни мне не хочется думать о настоящем. О том, как пахнет дым, о том, как тепло от печки. О том, что ты рядом. - Это и есть счастье? - Не знаю. Меня никогда не учили, что это такое. Но если счастье существует - оно выглядит так. Энид прижалась к ней крепче. - Расскажи мне что-нибудь. Что угодно. Просто чтобы слышать твой голос. Уэнсдей задумалась. - Когда мне было восемь, я нашла в библиотеке детдома книгу. Старую, потрепанную, без обложки. Это был сборник стихов. Авторы названы не были, просто строчки. - Ты читала? - Каждую ночь. Под одеялом, с фонариком. Я не все понимала, но чувствовала. Там было стихотворение... про завершение жизни, про то, что не вернешься ни в каком другом обличии, про то, что устал окончательно. Я не понимала тогда, о чем это. Теперь понимаю. - Прочитай. - Я не помню точно. Только отрывок. «Но я предупреждаю вас, что я живу в последний раз...» Она замолчала. Энид смотрела на нее, затаив дыхание. - Ты живешь в первый раз, - сказала она. - Со мной. И это не последний, это только начало. Уэнсдей повернулась к ней и поцеловала - медленно, глубоко, будто пила ее тепло, ее жизнь, ее любовь. - Ты - мое начало, - прошептала она, оторвавшись. - И мой конец. Все, что между, - только ты. Тайга, 14:00. Охотничья избушка. Они проспали несколько часов - впервые за долгое время по-настоящему, без страха, без оглядки. Энид проснулась первой. Уэнсдей лежала рядом, свернувшись калачиком, прижавшись к ней всем телом. Во сне ее лицо было другим - мягче, беззащитнее. Как будто все стены, которые она строила годами, рушились, когда она засыпала. Красивая. Самая красивая на свете. Энид лежала и смотрела на нее, боясь пошевелиться, боясь разбудить, боясь спугнуть это хрупкое, драгоценное мгновение покоя. Потом Уэнсдей открыла глаза. - Ты смотришь на меня, - сказала она хриплым со сна голосом. - Да. - Давно? - Не знаю. Время остановилось. Уэнсдей потянулась и прижалась к ней крепче. - Я видела сон. Впервые за много лет - не кошмар. Мне снилось море. Я никогда не видела море, только на картинках. Оно было синее-синее, и волны бились о скалы, и пахло солью. И ты стояла рядом и держала меня за руку. - Мы увидим море. Обещаю. Когда доберемся до Ленинграда - сразу поедем на Финский залив. Там, конечно, не синее, серое обычно, но все равно море. - Я хочу увидеть с тобой все. Море. Горы. Степь. Все, что есть в этом мире. Я хочу прожить с тобой столько жизней, сколько получится. Энид поцеловала ее в лоб. Уэнсдей закрыла глаза и улыбнулась - той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у Энид каждый раз перехватывало дыхание. Тайга, следующий день, 11:00. Они шли уже несколько часов. По карте до Транссиба оставалось с десяток километров. Нога Энид держалась, Уэнсдей сверялась с компасом, тайга расступалась перед ними, как море перед кораблем. А потом они услышали звук. Далеко. Едва различимый. Но безошибочный. Лай собаки. Они замерли одновременно. Переглянулись. - Погоня? - выдохнула Энид. - Не знаю. Может, охотники. Может... Она не договорила. Лай повторился - ближе. И к нему добавился еще один звук. Гул мотора. - За мной. Быстро. - Уэнсдей схватила Энид за руку и потянула в сторону, к густому ельнику. Они бежали, пригибаясь, петляя между деревьями. Лай становился громче. Гул мотора - ближе. Энид чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как боль в ноге возвращается - острая, пульсирующая. - Не могу... - выдохнула она. - Нога... - Можешь. - Уэнсдей обхватила ее за талию и почти потащила на себе. - Еще немного. Вон там, в овраг. Там нас не найдут. Они скатились в овраг - узкий, глубокий, заросший кустарником. Упали на мерзлую землю, прижались друг к другу, замерли. Лай звучал где-то наверху. Совсем близко. Потом - голоса. Мужские, грубые. - След взяла! Сюда! - Да куда сюда? Тут ельник непролазный! - Я говорю, сюда! Тузик, ищи! Собака залаяла снова - прямо над их головами. Энид зажмурилась и прижалась к Уэнсдей. Та обняла ее крепко и зашептала в ухо: - Тихо. Не дыши. Они пройдут. Они лежали, не дыша, вжавшись в мерзлую землю. Собака лаяла. Мужчины перекрикивались. Вездеход тарахтел где-то рядом. - Да ну ее, собаку дурную! Белку гоняет, а мы за ней как дураки! Поехали обратно, замерз я! - А приказ? - Какой приказ? Сказали - отставить преследование. А мы чего? На всякий случай. Но я на всякий случай жопу морозить не нанимался. Поехали! Голоса стали удаляться. Лай - тоже. Вездеход взревел и покатил прочь. Тишина. Энид выдохнула - длинно, прерывисто, со всхлипом. - Ушли? - Ушли. - Уэнсдей села и помогла ей подняться. - Ты как? - Жива. Ты? - Тоже. - Уэнсдей посмотрела на свои руки - они дрожали. - Я боялась. Очень. За тебя. - За меня? А за себя? - За себя я боюсь только потому, что если со мной что-то случится, ты останешься одна. А ты не должна быть одна. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Каждый день. Всю жизнь. Энид всхлипнула и уткнулась лицом в ее плечо. Они сидели в овраге, обнявшись, и слушали, как тайга возвращается к жизни. Птицы снова запели. Ветер зашумел в кронах. Мир, который чуть не рухнул, снова встал на место.