Медведь и птичка

Серое бирмингемское утро вползало в спальню Катерины, неохотно цепляясь за плотные занавески. В комнате было зябко, но она, одетая лишь в тонкую хлопковую сорочку, не чувствовала холода. Она сидела перед старым туалетным столиком красного дерева, глядя на его потертую поверхность так, словно перед ней развернулась карта военных действий. Стол был визуально разделен на две половины. Слева лежал аккуратный, пахнущий типографской краской прямоугольник — свежее расписание поездов со станции Нью-Стрит. Поверх него покоилась сберегательная книжка. За годы войны, пока она вела дела «Козырьков» и прятала их от налоговой, набежала сумма, о которой обычная девушка из Смолл-Хита не могла и мечтать. Это был ее билет в один конец. Это был домик на побережье Девоншира, где по утрам пахнет солью и мокрым песком, а не лошадиным навозом и порохом. Это была тихая, безопасная жизнь вдали от лезвий, зашитых в козырьки, и вдали от ледяных глаз Томаса Шелби. Справа, на потемневшем дереве, тускло поблескивали два предмета: серебряное цыганское кольцо с замысловатым узором и стертый медный пенни. Разум Катерины, холодный и практичный, кричал ей взять то, что слева. Собрать чемодан, пока Томас отвлечен войной с Билли Кимбером и сияющей улыбкой новой барменши, и исчезнуть. Оборвать эту мучительную пытку. Спасти себя, пока стук лопат в его голове не свел с ума их обоих. Но затем она медленно подняла взгляд на свое отражение в мутном зеркале. Оттуда на нее смотрела чужая женщина. Бледная кожа, плотно сжатые, бескровные губы, темные круги под глазами от бессонницы и вечного напряжения. Ее густые волосы были стянуты в такой тугой, суровый узел на затылке, что от этого постоянно болела голова. Война сделала ее такой. Чтобы выжить среди букмекеров, пьяных бандитов и продажных копов, пока братья были во Франции, ей пришлось спрятать свою женственность под броней из плотной серой шерсти, глухих воротников и мужской жесткости. Она стала удобной. Стала надежной «мисс Хейс», которая может решить любую проблему с цифрами. Но война закончилась. Томас вернулся. И вместо того, чтобы увидеть в ней женщину, которая спасла его дом, он смотрел сквозь нее, очарованный кукольной чистотой Грейс Бёрджесс. Грейс, которая носила зеленый бархат и распускала светлые кудри. Грейс, которая пахла ландышами и не знала вкуса крови и нищеты. В груди Катерины медленно, неотвратимо начал разгораться пожар. Это была не просто ревность — это была первобытная женская гордость, растоптанная и теперь восстающая из пепла. Она вдруг поняла, что если она возьмет билет и уедет сейчас, она уйдет как проигравшая. Как побитая, старая собака, уступившая место новой игрушке. Томас запомнит ее серой тенью, скучным бухгалтером с поджатыми губами. «Нет, Шелби, — Катерина подалась вперед, вглядываясь в свои темные, вспыхнувшие опасным огнем глаза. — Если я и уйду, то ты будешь помнить, что именно ты потерял. Я заставлю тебя захлебнуться этим воспоминанием». Она резким движением смахнула расписание поездов в верхний ящик стола и захлопнула его. Затем надела цыганское кольцо на безымянный палец левой руки. Металл привычно и холодно обхватил кожу. Битва не окончена. Она только начинается. Часом позже Катерина решительно переступила порог дома на Уотери-лейн. В воздухе витал запах крепкого чая, поджаренного хлеба и дорогих сигарет. Полли Грей сидела во главе обеденного стола, величественно куря, пока Ада лениво ковырялась в тарелке с овсянкой. — Кэтти! — Ада оживилась. — Садись, я принесу еще чашку... — Нет, Ада, — Катерина закрыла за собой дверь и, не снимая пальто, посмотрела прямо на Полли. — Мне не нужен чай. Мне нужна ваша помощь. Обеих. Матриарх семьи Шелби медленно выпустила струю дыма в потолок. Ее темные, пронзительные глаза, видевшие людей насквозь, пробежались по фигуре девушки, задержавшись на ее напряженной, неестественно прямой спине и жестком узле волос. Полли не нужно было объяснять ситуацию. Слухи о новой барменше и о том, как Томми на нее смотрит, уже дошли до нее. Полли затушила сигарету и медленно, хищно улыбнулась. В ее взгляде вспыхнуло мрачное, торжествующее одобрение. — Наконец-то, — промурлыкала она, поднимаясь из-за стола. — Я уж думала, ты так и будешь носить эти монашеские лохмотья до самой старости. Ада, бросай кашу. Мы идем наверх. Нашей девочке нужна помощь. Следующие два часа спальня Ады напоминала поле боя, усыпанное шелком, бархатом и кружевами. Серая шерстяная юбка и глухая блузка Катерины были безжалостно отправлены Полли в мусорную корзину. — Ты прячешься за тканью, Кэтти, — приговаривала Полли, обходя ее кругом. — Ты красивая женщина с кровью, в которой есть огонь. Хватит притворяться приходской учительницей. Если Томми ослеп от этой белобрысой ирландки, мы вернем ему зрение. Ада вытаскивала из своих бездонных сундуков одно платье за другим. — Вот это! Красное! — предлагала она, размахивая ярким шелком. — Слишком вульгарно, — отрезала Катерина. — Я не собираюсь выглядеть как девка из мюзик-холла, пытающаяся привлечь внимание. Мне нужно что-то... мое. Наконец, на дне одного из сундуков Ады они нашли его. Это было платье из тонкой, струящейся ткани глубокого, насыщенного цвета бургундского вина. На подоле и по краям летящих рукавов была вышита мелкая, едва заметная россыпь полевых цветов. У него не было того вызывающего декольте, которое носили актрисы, но его крой был безупречен: мягкий V-образный вырез открывал тонкие ключицы, ткань мягко облегала грудь и талию, спускаясь вниз тяжелыми, текучими складками, которые повторяли каждое движение бедер. Когда Катерина надела его, Ада восхищенно ахнула. — Боже мой, Кэт... Ты выглядишь так, будто сошла с картины. Но Полли не была удовлетворена до конца. Она подошла к туалетному столику, открыла сумочку и достала оттуда пару хрустящих пятифунтовых банкнот — огромные деньги. Она вложила купюру в руку Катерины и сжала ее пальцы. — Сходишь к мадам Одри на Булл-стрит, — приказным тоном сказала тетя Полл. — Купишь там настоящие шелковые чулки со стрелкой сзади и тонкую кружевную комбинацию. Я знаю, что этого никто не увидит под платьем. Но шелк, касающийся голой кожи, меняет то, как женщина ходит. Он меняет взгляд. Поняла меня? Катерина благодарно, коротко кивнула. Затем Полли подошла к ней со спины и безжалостно, одну за другой, начала вытаскивать шпильки из ее тугого пучка. Катерина закрыла глаза, чувствуя, как с каждым вытащенным куском металла уходит напряжение четырех лет. Тяжелая, густая волна темных волос водопадом рухнула ей на плечи и спину, рассыпаясь блестящими прядями. Ада принесла свои румяна и помаду. Никаких кричащих цветов — только легкий румянец, чтобы скрыть бледность, и помада глубокого ягодного оттенка, делающая губы чувственными и влажными. Катерина посмотрела в огромное напольное зеркало. На нее больше не смотрела уставший бухгалтер «Козырьков». На нее смотрела та самая Кэтти, в которую Томас Шелби влюбился до войны, только теперь эта Кэтти стала взрослой, опасной и ослепительно красивой женщиной. Последний штрих она нанесла сама. Достав из сумочки маленький хрустальный флакончик с гравировкой, она замерла. Томас привез ей эти духи из Лондона в тысяча девятьсот тринадцатом году. Это был не дешевый цветочный одеколон. Это был сложный, дорогой аромат: запах дикой кустовой розы, нагретой на послеполуденном солнце луговой травы и теплого летнего ветра. Запах того самого поля за городом, где они лежали в высокой траве, целовались до головокружения и обещали друг другу, что мир будет принадлежать им. Она нанесла по капле на запястья, за уши и в ложбинку между грудей. Аромат раскрылся на теплой коже, окутывая ее шлейфом забытого счастья. — Ну всё, — Полли отошла на шаг, скрестив руки на груди, и ее глаза опасно блеснули. — Иди и покажи этому слепому идиоту, что он потерял.

***

Время близилось к полудню. В нелегальной букмекерской конторе на Уотери-лейн стоял привычный хаос. Телефоны надрывались, букмекеры хриплыми голосами выкрикивали ставки, воздух был плотным, как кисель, от дыма дешевых папирос, запаха пота, мокрой шерсти и эля. Мужчины толкались у досок с мелом, матерились из-за проигрышей и обсуждали шансы лошадей. Томас сидел в самом конце длинного помещения, за своим столом, заваленным гроссбухами. Он был мрачен. Воротник рубашки расстегнут, кепка отброшена в сторону. Он методично делал пометки в книге, не обращая внимания на стоящий вокруг гвалт. Вдруг звук начал исчезать. Это произошло не в одно мгновение, а словно по цепочке. Сначала заткнулись завсегдатаи у входа. Затем замолчали букмекеры на ближнем ряду. Замер с занесенным мелком над доской Финн. Раздался глухой стук — это Артур, сидевший на краю стола, выронил из рук карандаш, и тот покатился по полу. Гудящий улей Смолл-Хита затих так резко, что стала слышна капающая вода из трубы в углу. Томас раздраженно сжал челюсти. Вскипев от того, что его люди перестали работать, он вскинул свой тяжелый, холодный взгляд, готовый рявкнуть на них так, чтобы стены задрожали. Слова застряли у него в горле. Воздух выбило из легких. Она шла по проходу между столами. Не серая тень в мешковатом кардигане. И не та покорная, зажатая девушка, которая молча глотала обиду в пабе. Это была богиня из его прошлого, шагнувшая в грязное настоящее. Винное платье из струящегося шелка облегало ее фигуру, перетекая по бедрам при каждом шаге, скрытый под ним шелк чулок диктовал совершенно иную, плавную и уверенную походку. Ее густые, тяжелые волосы, которые он так любил когда-то наматывать на кулак в порыве страсти, свободно лежали на плечах, блестя в тусклом свете ламп. Ее губы были яркими, а подбородок — гордо вздернутым. Бандиты, рабочие и букмекеры расступались перед ней, как Красное море перед Моисеем, забыв, как дышать. Джон, стоявший у сейфа, присвистнул, но тут же захлопнул рот, поймав на себе убийственный взгляд Томаса. Томми не мог пошевелиться. Его пальцы, сжимавшие ручку, побелели. Он смотрел на Катерину так, словно увидел призрака, который вдруг обрел плоть и кровь и пришел забрать его душу. Она подошла к его столу грациозно, без спешки. В ее руках была зажата стопка документов — идеальное, железобетонное деловое прикрытие. Она остановилась в полуметре от него. И тут Томаса накрыло. Сквозь едкий дым сигарет, сквозь вонь дешевого пива и немытых тел, до него долетел запах. Дикая роза. Нагретая солнцем трава. Лето тысяча девятьсот тринадцатого. Аромат ударил его прямо в грудь, минуя контузию и ПТСР. Он пробил защиту, перебросив его в те дни, когда он еще умел улыбаться без иронии, когда он еще не убивал людей ради бизнеса. На долю секунды перед его глазами вместо пыльной конторы возникло зеленое поле, а в ушах зазвенел ее смех. Его зрачки расширились. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Томас, — ее голос прозвучал ровно, прохладно и невероятно мелодично. Ни капли дрожи. Ни тени истерики. Она положила бумаги на его стол, прямо поверх его гроссбуха, и ее длинные пальцы, лишенные чернильных пятен, задержались на гладкой бумаге. — Здесь выписка со счетов моей лавки за прошлый месяц. Как ты и просил, я подготовила отчет для легального перевода в семейный фонд. Томас смотрел на нее снизу вверх. Он пытался зацепиться взглядом за цифры в документах, но его глаза, вопреки любой логике и воле, скользили по глубокому вырезу ее платья, по нежной линии ключиц, по влажному блеску ее губ. Он молчал. Катерина чуть склонила голову набок. Темная волна волос соскользнула с ее плеча, и волна аромата дикой розы снова накрыла его с головой. Она не улыбалась. В ее темных глазах плескалась холодная, осознанная власть женщины, которая точно знает силу своей красоты. Она наклонилась чуть ближе, опершись одной рукой о край его стола, и произнесла достаточно громко, чтобы услышали стоящие поблизости Артур и Джон, но интонация была предназначена только для него: — Проверьте цифры, мистер Шелби. Ошибок там нет. Я умею считать свое, и я знаю цену своей работы. Постарайтесь не потерять это. Выпрямившись, она окинула его последним, долгим взглядом, развернулась и пошла к выходу. Под легкий шелест шелка и звонкое цоканье каблучков. Томас остался сидеть, оглушенный, опьяненный ее запахом и окончательно сбитый с толку. Впервые с момента возвращения из Франции он понял, что не контролирует ситуацию. Война с Билли Кимбером вдруг показалась детской игрой по сравнению с тем, что только что объявила ему эта женщина. Цоканье ее каблуков по деревянному полу затихло, сменившись тяжелым скрипом входной двери, а затем — оглушительной, неестественной тишиной, которая повисла в букмекерской конторе. Казалось, даже телефоны перестали звонить, уважительно замолкнув вслед за людьми. Запах ее духов медленно растворялся в тяжелом мареве табачного дыма, но он успел сделать свое дело. Он проветрил это проклятое место, напомнив всем присутствующим, что за пределами их грязного бизнеса существует другой мир — мир, где есть лето, красота и женщины, ради которых стоит жить. Мужчины стояли, словно впав в ступор. Те, кто держал в руках квитанции, забыли о ставках. Те, кто собирался выругаться, прикусили языки. Все взгляды были устремлены на закрытую дверь, за которой скрылась винная вспышка шелка. Первым опомнился Джон. Он громко, по-мальчишески выдохнул, качая головой, и перевел взгляд на старших братьев. — Матерь Божья... — пробормотал он, и в его голосе смешались восхищение и суеверный страх. — Я уже и забыл, что Кэт может проклясть нас всех одним своим видом. Артур, всё еще держащий руки на бедрах, медленно повернулся к Томасу. На его лице, обычно искаженном яростью или пьяным весельем, сейчас застыло странное, серьезное выражение. Он посмотрел на застывшего брата, затем на пачки денег на столе, которые Катерина так небрежно накрыла своими документами. — Томми... — тихо, непривычно мягко произнес Артур. — Полли была права. Мы идиоты. Мы все. Но ты... ты самый большой идиот из нас, брат, если думаешь, что барменша из «Гаррисона» стоит хотя бы одного мизинца этой женщины. Томас не ответил. Он сидел неподвижно, словно статуя. Ручка в его руке треснула, чернила брызнули на пальцы, но он этого даже не заметил. Гнев, который обычно кипел у него внутри, заставляя действовать жестко и безжалостно, вдруг сменился другой, гораздо более опасной и удушающей эмоцией. Это была собственническая ярость, смешанная с паникой. Она пришла на его территорию. В его мир. Показала ему ту девушку, которую он похоронил в окопах Франции. И сделала это не для того, чтобы умолять его вернуть всё назад. Она сделала это, чтобы показать ему цену потери. Ее слова звенели у него в ушах, заглушая шум возвращающейся к жизни конторы. Букмекеры снова закричали, телефоны зазвонили, жизнь потекла по привычному руслу, но для Томаса мир сузился до этого запаха дикой розы, который всё еще витал над его столом. Он медленно поднял руку с перепачканными чернилами пальцами к лицу. Вдохнул. Запах был слабым, но отчетливым. Запах того поля. Запах их юности. Запах женщины, которая была его частью, даже если он пытался это отрицать. Взгляд его упал на принесенные ею документы. Идеальный почерк. Ни единой помарки. Она была безупречна во всём, за что бралась. И теперь она объявила ему войну на его собственном поле. Войну, в которой его главным врагом был он сам. Артур и Джон всё еще смотрели на него, ожидая какой-то реакции. Томас медленно, с трудом сглотнул. Ярость в его глазах сменилась ледяным, расчетливым блеском. Он резко выпрямился, отбрасывая сломанную ручку. Чернильные пятна на пальцах выглядели как следы крови, но ему было плевать. — Артур, — его голос прозвучал тихо, но в нём была такая сила, что старший брат мгновенно подобрался. — Проверь, чтобы все ставки на третий заезд были приняты. Джон, собери деньги для Полли. Живо. Братья, привыкшие к этому тону, мгновенно бросились выполнять приказы. Шум в конторе усилился. Томас снова сел, придвинув к себе гроссбух. Но он не видел цифр. Перед его глазами стояла Кетрин в винном платье, с распущенными волосами и холодным, властным взглядом. Он зажег новую сигарету, глубоко затянулся. Дым на мгновение скрыл его лицо. Грейс Бёрджесс со своей светлой красотой и ирландскими песнями вдруг показалась ему бледной, фарфоровой куклой, не имеющей ничего общего с реальностью. Она была сном. А Кетрин... Кетрин была жизнью. Его жизнью. Грязной, сломанной, жестокой, но его. И он только что понял, что если он не сделает что-то прямо сейчас, эта жизнь уйдет от него навсегда, оставив после себя лишь запах дикой розы в прокуренной букмекерской конторе.

***

Катерина вышла на улицу, и резкий порыв бирмингемского ветра тут же подхватил подол её винного платья, заставляя шелк ласкать ноги. Она шла по тротуару, и каждый её шаг отдавался звонким, уверенным цоканьем каблуков по булыжнику. Только отойдя на приличное расстояние от конторы «Козырьков», она позволила себе остановиться в узком проулке между двумя кирпичными складами. Катерина прислонилась спиной к холодной стене, и её наконец накрыло. Пальцы мелко дрожали, сердце колотилось в ребра так сильно, что, казалось, его стук слышен на всей Уотери-лейн. Адреналин бурлил в крови, смешиваясь с чистым, концентрированным восторгом. — Боже... — прошептала она, прикрыв глаза. Она видела его лицо. Видела, как расширились его зрачки, как он буквально задохнулся её ароматом, как дрогнула его маска ледяного спокойствия. В этот момент она не была «верной подругой», «бухгалтером» или «удобной тенью». Она была женщиной, которая заставила Томаса Шелби забыть, как дышать. Внутри неё пел триумф — тихий, но всепоглощающий. Она не просто вернула себе свой образ, она вернула себе право на власть над его чувствами. Сделав глубокий вдох, Катерина расправила плечи. Дрожь в руках сменилась приятным теплом. Она больше не была жертвой обстоятельств — она была игроком. Когда она дошла до своей лавки и повернула ключ в замке, колокольчик над дверью прозвенел как-то особенно радостно. Она вошла в своё царство, и привычный запах полыни, коры дуба и сушеной мяты встретил её, как старый друг. Но сегодня к этому ансамблю примешивался её собственный аромат — дикая роза и нагретое солнце поле. Этот запах стал её знаменем. Весь рабочий день прошел под знаком этого преображения. Катерина летала по лавке. Она не завязывала волосы обратно — они так и лежали на плечах густыми, темными волнами, мешаясь, когда она наклонялась над весами, но даря ей забытое ощущение свободы и дикости. Каждый раз, когда прядь касалась её щеки, она вспоминала, как Томас смотрел на эти волосы. Посетители, уже привыкшие к строгой, почти бесцветной «мисс Хейс», замирали на пороге. Старый угольщик Билл, зашедший за мазью для спины, неловко снял кепку и замялся. — Мисс Хейс... вы сегодня... — он замялся, подбирая слова, — вы сегодня выглядите так, будто само лето решило заглянуть в Смолл-Хит. Катерина ослепительно улыбнулась ему, и Билл окончательно засмущался, уходя с мазью и странным ощущением, что мир не так уж и сер. Женщины, приходившие за успокоительными сборами, смотрели на неё с нескрываемым восхищением и легкой завистью. Они замечали всё: и глубокий цвет платья, подчеркивающий её фигуру, и ягодный блеск губ, и ту особую грацию, с которой она теперь двигалась. Катерина чувствовала их взгляды и подпитывалась ими. Её настроение было на пике. Она поймала себя на том, что напевает под нос какую-то старую цыганскую мелодию, пока растирала имбирь в ступке. Работа спорилась. Цифры в книгах учета, которые она вела между делом, казались легкими, а проблемы клиентов — решаемыми. Она то и дело подходила к маленькому зеркалу за прилавком. Поправляла волосы, проводила пальцем по губам, проверяя макияж. И каждый раз она видела в отражении не измученную войной девушку, а ту Кэтти, которая знала свою цену. Которая знала, что она — сокровище Бирмингема, а не приложение к братьям Шелби. Сила текла по её жилам. Это была сила красоты, осознанной и направленной, как оружие. Она больше не боялась Грейс. Она не боялась Лиззи. Она даже не боялась Томаса. Она знала: сегодня вечером, когда Томас закроет глаза, пытаясь уснуть под стук лопат в своей голове, он не увидит ирландские кудри. Он почувствует ее запах. Он увидит винный шелк её платья. Он будет вспоминать её — свою Кэт, которую он так глупо вычеркнул из своей жизни. Триумф был сладким, как те засахаренные фрукты из их детства. И Катерина намеревалась насладиться этим вкусом сполна, прежде чем сделает свой следующий ход. Она была красива, она была сильна, и впервые за очень долгое время она была по-настоящему счастлива быть самой собой. Сумерки опустились на Смолл-Хит густым, влажным одеялом. Катерина зажгла керосиновые лампы, и лавка наполнилась теплым, золотистым светом, который играл на стеклянных боках банок и заставлял винный шелк её платья переливаться, словно рубин. Триумф сегодняшнего дня приятно грел изнутри, но она знала, что расслабляться рано. Колокольчик над дверью звякнул тихо, без обычной суеты. На пороге стоял Артур. Но это был не тот шумный, пьяный старший брат, который тащил её в «Гаррисон». Артур был абсолютно трезв. Он снял кепку, обнажив аккуратно зачесанные волосы, и его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, выглядело пугающе серьезным. — Закрываешься? — хрипло спросил он, проходя внутрь и прикрывая за собой дверь. — Почти, — Катерина смахнула травяную пыль с прилавка, внимательно глядя на него. — Что-то случилось, Артур? Ты выглядишь так, будто увидел призрака. — Не я, — он тяжело оперся о деревянную стойку, глядя на неё не с привычным братским снисхождением, а с глубоким, почти тяжелым уважением. Его глаза скользнули по её распущенным волосам и платью. — А Томми. Ты бы видела его, Кэт. Катерина замерла. Сердце сделало кульбит, но она заставила себя спокойно отложить тряпку. — Что с ним? — Когда ты ушла, он словно перестал дышать, — тихо сказал Артур, и в его голосе прозвучала искренняя тревога. — Он сломал ручку в пальцах. Заляпал всё чернилами и даже не заметил. Я знаю своего брата, Кэт. Он никогда не терял контроль. А сегодня... сегодня ты выбила из-под него землю одним своим видом. Артур тяжело вздохнул и потянулся через прилавок, чтобы накрыть её ладонь своей шершавой, теплой рукой. — Полли была права, сказав тебе скинуть те серые тряпки. Но я пришел предупредить тебя, сестренка. Ты разбудила зверя. Томми сейчас как загнанный волк. Он запутался, он злится на себя, а больше всего — на тебя, потому что ты показала ему, как он слаб. Будь осторожна, Кэт. Волк, загнанный в угол, может больно укусить. — Я не боюсь его укусов, Артур, — тихо, но твердо ответила она. — Я сама умею кусать. Артур криво усмехнулся, похлопал её по руке и, надев кепку, вышел в промозглую ночь. Катерина осталась одна. Слова Артура эхом отдавались в голове. Она подошла к окну, чтобы задернуть плотные шторы, когда на улице послышались тяжелые, шаркающие шаги. Дверь лавки не открылась — её буквально вышибли ударом тяжелого ботинка. Колокольчик жалобно звякнул и оторвался, со звоном отлетев в угол. Внутрь ввалились трое. Это не были цыгане Ли и не местные пьяницы. Дорогие, но грязные пальто, лондонский акцент, грубые, побитые лица. Люди Билли Кимбера. Они пришли в Смолл-Хит, чтобы передать послание Острым Козырькам, и решили начать с самого уязвимого, по их мнению, места — с лавки, принадлежащей семье Шелби. — Ну что, ведьма? — оскалился главарь, здоровяк со сломанным носом, стряхивая дождевую воду с воротника. Он пнул сапогом стойку с сушеными травами. Дерево хрустнуло, пучки лаванды полетели на пол. — Говорят, ты подстилка Томми Шелби? Передай своему боссу, что мистер Кимбер... Он не договорил. Катерина даже не вздрогнула. Паника — это роскошь, которую она оставила. Её лицо превратилось в непроницаемую маску. Пока главарь говорил, её правая рука плавно и бесшумно скользнула под прилавок, туда, где на специальной полке лежал заряженный Webley. Когда здоровяк сделал шаг к ней, Катерина молниеносно вскинула руку. Раздался сухой, зловещий щелчок взводимого курка. Тяжелое дуло револьвера смотрело ровно в пах лондонскому бандиту. Трое мужчин замерли как вкопанные. Они ожидали увидеть визжащую аптекаршу. Вместо этого перед ними стояла красивая женщина с рукой, сжимающей рукоять револьвера. — В Смолл-Хите принято стучать, прежде чем войти, — её голос был тихим, шелковистым, но в нём звенела смерть. — И если ты назовешь меня «подстилкой» еще раз, мистеру Кимберу придется искать себе нового евнуха. Главарь сглотнул, его глаза округлились. Он медленно поднял руки. — Эй, милая, полегче... мы просто пришли передать... — Шаг назад. Все трое. К двери, — процедила Катерина. Она вышла из-за прилавка, не опуская пистолета. Шелк платья заструился по её ногам. В этой хрупкой женственности, вооруженной тяжелым револьвером, было что-то пугающе завораживающее. В этот самый момент с улицы раздался визг шин и топот ног. Дверь, и без того едва державшаяся на петлях, распахнулась настежь. В лавку ворвался Томас Шелби. Его пальто было распахнуто, кепка слетела с головы, в руке был зажат пистолет, а в глазах полыхал первобытный, дикий ужас, смешанный с жаждой убийства. Ему донесли, что люди Кимбера свернули на её улицу. Он бежал сюда, готовый разорвать любого голыми руками, ожидая увидеть разгром и кровь. Но картина, представшая перед ним, заставила его застыть на месте. Его Кэт. В её сногсшибательном платье. С гордо поднятой головой, абсолютно спокойная, держит на мушке троих амбалов Кимбера, заставив их жаться к стене, как побитых псов. За спиной Томаса выросли Артур и Джон. — Выведите этот мусор, — хрипло, не отрывая взгляда от Катерины, приказал Томас. Братья Шелби молча сгребли лондонских бандитов за шкирки и вышвырнули их в ночной дождь. Артур, поймав взгляд Томаса, лишь тихо прикрыл за собой дверь, оставляя их одних. В лавке повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Томаса. Грудь Катерины тоже начала быстро вздыматься — адреналин наконец-то ударил в кровь. Она медленно опустила револьвер, и только сейчас её пальцы предательски задрожали. Томас убрал свой пистолет в кобуру. Он подошел к ней медленно, как хищник, подкрадывающийся к добыче. В его глазах больше не было того холодного равнодушия, с которым он смотрел на неё в пабе. Там была буря. Собственническая, темная, сжигающая всё на своем пути буря. Он подошел вплотную. Осторожно, безапелляционно забрал из её дрожащих рук револьвер и со стуком положил его на прилавок. А затем он сделал то, от чего у Катерины перехватило дыхание.Томас обхватил её за талию обеими руками и одним резким, властным движением прижал спиной к высокому дубовому стеллажу с травами. Баночки тихо звякнули. Расстояние между ними исчезло. Катерина ахнула, почувствовав сквозь тонкий шелк платья жар его тела, твердость его мышц и то, как колотится его сердце — быстро, бешено, совсем как у неё. Он не стал её целовать. Вместо этого Томас наклонил голову и зарылся лицом в изгиб её шеи, туда, где пульсировала венка. Он глубоко, судорожно втянул носом воздух. Аромат девушки смешался с запахом пороха и дождя на его пальто. — Ты сегодня свела меня с ума, — выдохнул он прямо в её кожу. Его голос вибрировал, пробирая до самых костей. Это было не признание в любви, это была констатация факта. Признание поражения. Его губы обжигающе скользнули по её челюсти. Одна рука Томаса запуталась в её густых, свободных волосах, крепко сжимая пряди на затылке, не давая ей отстраниться, а вторая собственнически скользнула по винному шелку на её бедре. — Ты пришла в мою контору. И ты думала, я позволю тебе просто уйти после этого? — он поднял голову и посмотрел в её расширенные, потемневшие глаза. В его взгляде полыхал опасный огонь. — Ты выиграла этот раунд, Кэт. Ты заставила меня захлебнуться тобой. Но не смей думать, что я сдамся. Катерина тяжело дышала, глядя прямо в его ледяные глаза. Власть, которую она чувствовала весь день, сейчас пульсировала между ними электрическим разрядом. Она не попыталась вырваться. Она подняла руки и положила их ему на грудь, чувствуя, как напряжены его мускулы под рубашкой. — А кто сказал, Шелби, — прошептала она, и на её губах цвета ягод заиграла дерзкая, победительная улыбка, — что я собираюсь сдаваться? Его зрачки расширились. Томас глухо зарычал, окончательно теряя контроль, и жестко, жадно впился в её губы, стирая грань между наказанием и абсолютным, сводящим с ума желанием.

***

Утро обрушилось на Катерину ледяным, отрезвляющим холодом. Она открыла глаза в своей спальне над лавкой. За окном уже занимался бледный, серый рассвет. Катерина инстинктивно потянулась рукой на другую половину кровати, но пальцы нащупали лишь смятые, остывшие простыни. Томас ушел. Он исчез до рассвета, как призрак, оставив после себя лишь терпкий запах табака на подушке, пульсирующую боль в её зацелованных губах и темно-бордовые синяки от его жестких пальцев на её бедрах. Винное шелковое платье сиротливо валялось на полу, словно сброшенная змеиная кожа. Катерина села на кровати, обхватив плечи руками. Ночной триумф, когда он рычал её имя, сжимая в объятиях, испарился, уступив место горькому, тягучему похмелью. Он взял своё. Доказал свою власть. А затем просто встал, застегнул пальто и вернулся в свою войну, оставив её одну в пустой постели. Накинув плотный шерстяной халат, она спустилась вниз. И тут её ждал второй удар. Выглянув в окно, сквозь пелену утреннего тумана она увидела двоих парней в кепках с козырьками. Они стояли по обе стороны от входа в её лавку, куря и переминаясь с ноги на ногу. Один из них был Скудбоут, верный пес Шелби. Катерина резко распахнула дверь. Холодный воздух ворвался внутрь. — Что вы здесь делаете? — её голос прозвучал резче, чем она планировала. Скудбоут вытянулся по стойке смирно, пряча самокрутку. — Приказ Томми, мисс Хейс. После вчерашнего визита людей Кимбера... мы глаз с вас не спустим. Никто не подойдет к лавке ближе чем на ярд. — А где сам Томас? — процедила она, чувствуя, как внутри закипает гнев. Он приставил к ней охрану. Как к породистой лошади. Как к ценному имуществу, которое нужно запереть в сейф. Скудбоут замялся, отводя взгляд. — Так он... это... уехал, мисс. На скачки в Челтнем. Встречается там с Билли Кимбером, чтобы обсудить дела. Катерина прищурилась. Томас Шелби никогда не ездил на такие встречи один. — С кем он поехал, Скудбоут? И не смей мне врать. Парень нервно сглотнул под её тяжелым взглядом. — Он взял с собой эту новенькую. Грейс из паба. Сказал Артуру, что для такого места нужен красивый фасад. Что она... ну, вроде как наживка для Кимбера, чтобы тот расслабился. Катерина медленно закрыла дверь и повернула ключ в замке. Она прислонилась лбом к холодному стеклу. Внутри всё заледенело. Разум — холодный, расчетливый разум женщины, выросшей в криминальном мире — понимал логику Томаса. Кимбер падок на красивых, утонченных женщин. Грейс с её фарфоровым личиком и манерами леди идеально подходила на роль отвлекающего маневра. Томас использовал ирландку как инструмент. Но разбуженная женская гордость выла от унижения. Он обладал ей ночью, сгорая от страсти, но утром он надел лучший костюм, посадил в свою машину сияющую Грейс и вывел её в свет. Для всего мира, для высшего общества на скачках в Челтнеме, женщиной Томаса Шелби сегодня была Грейс Бёрджесс. А Катерина Хейс сидела под замком в пропахшем травами Смолл-Хите, охраняемая малолетними бандитами. Весь день прошел как в тумане. Катерина работала механически, её мысли были отравлены ядом ревности и обиды. Она представляла, как Томас и Грейс стоят рядом на трибунах, как Кимбер смотрит на ирландку, а Томас играет роль её кавалера. Наступила ночь. На Бирмингем обрушился тяжелый, беспросветный ливень. Капли барабанили по стеклам, словно горсти гравия. Катерина сидела на кухне в своей квартире, не зажигая света. На столе стоял нетронутый стакан виски. Часы пробили два ночи. Скачки давно закончились. Где он сейчас? Празднует удачную сделку с Кимбером в постели Грейс? Внезапно раздался звук. Глухой, тяжелый удар, словно кто-то просто навалился всем телом на её входную дверь. Затем еще один. И тихий, почти звериный стон. Катерина вскочила. Забыв про гордость и обиду, она выхватила из ящика револьвер и бросилась к двери. Распахнув ее, она едва успела отступить назад — тяжелое мужское тело буквально ввалилось в прихожую, рухнув на колени прямо на грязный коврик. — Томми! — Катерина отбросила пистолет и упала на пол рядом с ним. Он был насквозь промокшим. Дорогой костюм, в котором он ездил в Челтнем, был измят и перепачкан в грязи, кепка потеряна. Но страшнее всего было его лицо. Оно было белее мела. По скулам стекали капли дождя, смешиваясь с потом. Его зрачки были расширены до такой степени, что голубой радужки почти не было видно. От него исходил тошнотворно-сладкий, тяжелый запах. Опиум. — Кэт... — его голос был слабым, хриплым, он задыхался, словно ему на грудь положили бетонную плиту. Он вцепился ледяными, трясущимися пальцами в лацканы её халата. — Кэтти... они здесь. Сделка в Челтнеме прошла успешно. Он переиграл Кимбера. Но напряжение этого дня, необходимость улыбаться врагам, когда внутри всё кричало от ненависти, и воспоминания, нахлынувшие после... Всё это сломало его. Он не поехал к Грейс. Он поехал в китайский квартал. Выкурил трубку черного опиума, надеясь заглушить стук лопат, но наркотик сыграл с ним злую шутку, не стерев воспоминания, а сделав их пугающе реальными. И в этом опиумном аду инстинкт привел его только к одному месту. К ней. — Тише, Томми, тише, я здесь, — Катерина обхватила его ледяное лицо горячими ладонями. Вся её злость испарилась, выжженная этим зрелищем. — Слышишь? — он безумно озирался по сторонам в полутемной прихожей, его глаза были полны первобытного ужаса. — Они копают. Прямо под нами. Стена сейчас рухнет... Грязь, Кэт... столько грязи. Дэнни мертв... Фредди разорвало... Он закричал — страшно, надрывно, пытаясь закрыть голову руками. Катерина стиснула зубы, чувствуя, как слезы обжигают глаза. Она обхватила его поперек груди и, напрягая все свои силы, потащила его по полу, подальше от входной двери, в тепло кухни. Он был тяжелым, обмякшим, совершенно не способным контролировать свое тело. Она усадила его на пол, прислонив спиной к кухонному шкафчику, и рухнула на колени рядом. — Посмотри на меня, Томас Майкл Шелби! — её голос зазвенел властно, пытаясь пробиться сквозь дурман наркотика и ужас контузии. — Никакой грязи нет. Ты в Смолл-Хите. Ты живой! Он замотал головой, по его лицу текли слезы, смешиваясь с дождевой водой. Непроницаемый, ледяной босс, пугавший весь город, сейчас плакал, как потерянный мальчишка. — Я не живой, — прорыдал он, и это признание разорвало Катерине сердце. Он схватил её за руки, прижимая их к своей груди, туда, где бешено билось сердце. — Я остался там, во Фландрии. Тот Томми... он умер в туннеле. Зачем я вернулся, Кэтти? Зачем меня вытащили? Во мне одна гниль! — Замолчи! — Катерина не выдержала. Слезы хлынули по её щекам. Она резко подалась вперед и крепко, отчаянно прижала его к себе. Она обхватила его плечи, зарываясь лицом в его мокрые, грязные волосы. Томас вцепился в неё мертвой хваткой. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи и зарыдал в голос. Его плечи сотрясались от мощных, болезненных рыданий, которые он копил в себе четыре года. Вся боль, весь ужас войны, смерти друзей, страх за семью — всё это выливалось сейчас на её кухне. Катерина сидела на холодном полу, раскачиваясь вместе с ним из стороны в сторону, как мать укачивает больного ребенка. — Ты вернулся ко мне, — шептала она сквозь слезы, целуя его в мокрый висок, гладя его напряженную спину. — Ты обещал вернуться, и ты сдержал слово. Ты не гниль, Томми. Ты мой. Я держу тебя. Она не знала, сколько они так просидели. Час. Может, два. Постепенно действие наркотика начало отпускать. Рыдания стихли, сменившись тяжелым, рваным дыханием. Томас полностью обессилел. Катерина с трудом подняла его. Он опирался на неё всем своим весом. Она дотащила его до спальни, раздела, стянув мокрую грязную одежду, и уложила на кровать, укрыв теплым одеялом. Он уснул мгновенно, провалившись в глубокий, изнеможденный сон. Катерина легла рядом, прямо поверх одеяла. Она притянула его голову к своей груди, и Томас, даже во сне, инстинктивно прижался к ней, обхватив её талию рукой. Она смотрела в темный потолок. Сегодняшнее утро казалось далеким прошлым. Она злилась на него из-за Грейс, из-за Челтнема. Но теперь, чувствуя его прерывистое дыхание на своей коже, она поняла одну страшную вещь. Грейс была для него иллюзией нормальной жизни, в которую он пытался играть. Но когда иллюзия разбивалась, когда демоны приходили за ним в темноте, он полз не к ангелу, поющему ирландские песни. Он полз к Катерине. Потому что только она могла спуститься за ним на самое дно его личного ада и не испугаться того монстра, в которого он превратился.