Медведь и птичка

Свет в спальне Катерины был беспощадным. Он не ласкал, а выставлял напоказ всё: разбросанную по полу одежду, пустые флаконы из-под лекарств и бледные, как саван, лица. Томас проснулся не от звука, а от собственного ужаса, который всё еще пульсировал в висках остатками опиумного бреда. Он резко сел, и одеяло соскользнуло с его обнаженного торса, обнажая шрамы — и те, что оставила война, и те, что оставила жизнь. Его кожа была холодной и липкой от пота. Он обнаружил Катерину в кресле. Она не спала. Она сидела, скрестив ноги, окутанная в тяжелый шелковый халат, и курила одну из его сигарет — редкое зрелище. Дым медленно поднимался к потолку, закручиваясь в причудливые спирали. Он начал одеваться. Молча. Рубашка, запонки, жилет... С каждой застегнутой пуговицей он выстраивал стену между ними. Когда он потянулся за кобурой, Катерина наконец заговорила. — Ты помнишь, как звал меня ночью? — её голос был хриплым, глубоким, пропитанным горечью. — Ты звал Кэтти. Томас замер, застегивая ремень. Его лицо превратилось в маску, высеченную из мерзлого грунта. — Ночью говорил опиум, Катерина. Наркотик всегда ищет то, что проще всего достать из памяти. Это механика мозга, не более. Катерина медленно поднялась. Она подошла к нему, и запах её духов смешался с едким запахом его вчерашнего страха. — Механика? — она горько рассмеялась, и этот смех был похож на хруст битого стекла. — Ты — трус, Томас Шелби. Ты боишься меня больше, чем виселицы. Ты боишься смотреть мне в глаза, потому что в них ты видишь не великого Томаса Шелби, лидера банды, а напуганного мальчишку, который не может спать без отравы. Томас резко обернулся, его глаза вспыхнули ледяным пламенем. Он схватил её за плечи, сдавливая пальцами ткань халата. — Тебе не нужна любовь, Томми. Тебе нужно зеркало, которое не показывает твои шрамы, — она ударила его по рукам, заставляя отпустить себя. — Уходи. Посмотрим, как долго ты сможешь обманывать её... и себя. Он ушел, не обернувшись. Грохот закрывшейся двери отозвался в её груди физической болью. Весь день Смолл-Хит задыхался в смоге. Катерина работала в лавке как заведенная. Она перетирала корни в ступке с такой яростью, что костяшки пальцев побелели. Каждое движение было наполнено ядом. В полдень пришла Полли. Она молча наблюдала, как Катерина нервно расставляет банки. — Значит, в курсе про Челтнем, — коротко хмыкнула Полли, закуривая. — Артур говорит, Томми сам не свой. Злой, как побитый пес. — Мне плевать, Полли, — соврала Катерина, и голос её дрогнул. — Пусть берет хоть весь кордебалет Бирмингема. — Нет, не плевать, — Полли подошла ближе. — Если он хочет играть в игры — покажи ему, кто здесь хозяйка правил. Вторая половина дня превратилась в лихорадочное преображение. Ада и Полли кружили вокруг неё, как жрицы перед жертвоприношением. Изумрудный бархат обволакивал её тело, подчеркивая каждый изгиб. Это был цвет яда и весеннего леса одновременно. Катерина распустила волосы, позволив им тяжелыми волнами падать на плечи. Она накрасила губы густым, вишневым цветом, который на фоне её бледности казался следом от поцелуя смерти. Внутри неё росло холодное, яростное спокойствие. Она не думала о побеге — в этот момент весь её мир сузился до одной цели: сокрушить его ледяное безразличие. Она чувствовала себя натянутой струной, готовой лопнуть и полоснуть по рукам любого, кто посмеет прикоснуться.

***

Паб «Гаррисон» гудел, как потревоженный улей. Запах эля, дешевого табака и мужского пота забивал ноздри. Грейс пела. Её голос, чистый и тонкий, парил над толпой, создавая иллюзию чего-то возвышенного в этой выгребной яме. Томас сидел в своей кабинке, не сводя с неё глаз. Он пил виски, надеясь, что песня ирландки заглушит звук лопат, который снова начал нарастать в его черепе после утренней ссоры. И тут двери распахнулись. Катерина вошла в сопровождении Артура. Артур, уже изрядно поддатый, гордо вышагивал рядом, чувствуя исходящую от неё мощь. Бархат платья поглощал тусклый свет газовых рожков, делая Катерину похожей на темное видение. Толпа замолчала. Грейс осеклась на середине ноты. Музыка смолкла. Катерина не пошла к Томасу. Она подошла к стойке бара, прямо к Грейс. — Виски. Самый дорогой. Для всех присутствующих за счет Катерины Хейс! — её голос перекрыл тишину, звеня сталью. Рабочие восторженно взревели. Катерина обернулась и медленно, с убийственной грацией, обвела зал взглядом, пока не остановилась на Томасе. Она видела, как он сжал стакан. Видела, как расширились его зрачки. Она вела себя нарочито громко, смеялась с Артуром, позволяла рабочим целовать ей руку, словно она была королевой этого квартала. Каждое её движение было пощечиной Томасу. Она заставила Грейс наливать ей стакан за стаканом, и ирландка, со своей кукольной внешностью, вдруг поблекла, стала прозрачной и незначительной рядом с этой полыхающей яростью женщиной. Томас не выдержал и часа. Он поднялся — резкий, пугающий, как внезапный удар грома. Подошел к стойке, схватил Катерину за плечо и так сильно сжал пальцы, что она почувствовала, как бархат вдавливается в кожу. — Пошли на выход. Сейчас же, — прошипел он ей в самое ухо. — О, Томми, не порти нам вечер, — Катерина обернулась, её лицо было в паре сантиметров от его. — Я думала, ты слишком занят. Томас буквально вытащил её из паба через заднюю дверь. Он швырнул её к кирпичной стене так, что она ударилась лопатками. Вокруг была темнота, пахло гнилой водой из канала и углем. Дождь начинал накрапывать, оседая каплями на её бархатном платье. — Ты совсем лишилась ума?! — Томас орал, и жилка на его шее бешено билась. — Ты позоришь меня! Ты ведешь себя как портовая девка! — Ты вчера скулил у меня на коленях, Томас! Ты плакал, как брошенный щенок, утыкаясь мне в живот! Я вытирала твою слюну и твои слезы, пока ты бредил своими туннелями! А сегодня ты надел чистый воротничок и решил, что я — мусор, который напоминает тебе о твоей слабости?! Она замахнулась и наотмашь ударила его по щеке. Хлесткий звук удара заставил Томаса на секунду замолчать. Его голова дернулась вправо. — Ты используешь её как наживку?! — она наступала на него, тыча пальцем в его грудь, в то место, где должно было быть сердце. — Нет, Томми. Ты используешь её, чтобы не видеть меня. Потому что я — это твоя совесть. Я — это твоя память. Ты боишься меня, потому что я единственная во всём этом городе, кто знает, что ты — не бог. Ты — сломанный, несчастный мужчина, который прячется за юбку барменши, потому что она не задает вопросов! Томас схватил её за запястья, прижимая их к своей груди. Его лицо было в дюйме от её, его дыхание обжигало, пахло виски и гневом. — Ты ничего не понимаешь... — прохрипел он. — Мир меняется. Мне нужны люди, которые смотрят вперед, а не назад! — Тогда иди вперед! — закричала она, и из её глаз наконец брызнули слезы ярости. — Но не смей больше приходить ко мне. Слышишь?! Когда тебе станет страшно, когда лопаты будут стучать так громко, что ты захочешь вскрыть себе вены — не ползи к моей двери! Она будет заперта на все засовы! Я больше не твоя нянька, Томас Шелби! Я больше не твоя! Она рванулась с такой силой, что он отпустил её, почти пораженный этой вспышкой чистой, разрушительной энергии. Катерина вытирала слезы тыльной стороной ладони, размазывая вишневую помаду. — Ты потерял единственное, что было в твоей жизни настоящим. Она развернулась и пошла прочь, в туман. Её изумрудный бархат потемнел от дождя, становясь почти черным. Она шла, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно превратилось в лед. Она не знала, что Томас так и остался стоять в этом грязном переулке, прижав ладонь к горящей щеке, и впервые за долгое время он не слышал звука лопат. Он слышал только её голос, который эхом отдавался в его пустой душе, и этот звук пугал его больше, чем все пулеметы немцев. Когда её изумрудный силуэт исчез, Томас не пошевелился. Он стоял, прижавшись затылком к холодному кирпичу, и чувствовал, как дождь медленно превращает его дорогую рубашку в ледяной панцирь. Щека горела — не от боли, а от той правды, которую она вложила в этот удар. Он вернулся в зал «Гаррисона» через несколько минут. Его появление было похоже на внезапный порыв сквозняка, который гасит свечи. Музыка, которая только что снова начала играть, споткнулась. Грейс, стоявшая у стойки, мгновенно выпрямилась, её лицо приняло выражение тревожного сочувствия. Томас прошел к бару. Его взгляд был пуст, но в этой пустоте таилась такая угроза, что завсегдатаи поспешили отвести глаза. — Томас... — Грейс сделала шаг навстречу, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча. Её голос был чистым, как ключевая вода, именно таким, какой ему был нужен еще вчера. — Тебе нужно обсохнуть. Давай я сделаю тебе чай или... — Уйди, Грейс, — его голос прозвучал тихо, но в нём была такая ледяная усталость, что ирландка замерла. Он посмотрел на неё — на её аккуратные кудри, на её невинные глаза, на этот ситцевый образ «ангела», который он сам для неё сконструировал. И впервые он почувствовал не облегчение, а раздражение. Катерина права. Грейс была его обезболивающим, красивой ложью, которую он пил, чтобы не замечать собственной гнили. Но после яростного пламени Кэтти этот «ангельский» свет казался пресным и безжизненным. — Все вон, — произнес Томас, не повышая голоса, но звук разнесся по пабу, как щелчок хлыста. — Паб закрыт. Артур, выстави всех. — Томми, но еще только десять... — начал было Джон, но, поймав взгляд брата, осекся. Через пять минут «Гаррисон» опустел. Остались только тени, запах разлитого эля и тиканье старых часов. Томас сел за стойку, на то самое место, где только что сидела Катерина. Он налил себе виски — того самого, дорогого, за который она платила. Он поднял стакан, глядя на свое отражение в темной жидкости. В ушах всё еще звенел её крик. Он не ненавидел её. Он ненавидел то, что она была единственным зеркалом, в котором он не мог притвориться кем-то другим. Томас выпил залпом, и обжигающая жидкость не принесла облегчения. Он был один в своем пабе, в своем городе, в своей империи. И впервые он почувствовал, что стены этой империи начинают на него давить.

***

Катерина ворвалась в квартиру, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, словно за ней гнались все гончие ада. Её трясло — крупной, неуправляемой дрожью. Она сорвала с себя мокрый бархат, который теперь весил тонну, и швырнула его в угол. Она прошла в спальню и зажгла одну единственную свечу. Огонек дрожал, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Катерина подошла к комоду. Её пальцы, всё еще хранившие ощущение его жесткой кожи под пощечиной, легли на ручку верхнего ящика. Она открыла его. Там, под стопкой аккуратно сложенных платков, лежала кожаная папка. Она достала билет на поезд. Лондон. 10:15. — Уезжай, — прошептала она себе под нос, и голос её сорвался. — Просто уезжай. Оставь его в этом болоте. Пусть он захлебнется своим опиумом и своими амбициями. Она достала из шкафа дорожный саквояж. С силой бросила его на кровать. Пыль взметнулась в воздух, танцуя в свете свечи. Катерина начала складывать вещи — резко, рваными движениями. Смена белья, аптекарские справочники, тяжелая шаль. Но на каждой вещи словно была невидимая метка. Эта шаль была на ней, когда они вдвоем прятались от дождя под мостом пять лет назад. Эта книга — подарок Полли на её шестнадцатилетие. Катерина остановилась, сжимая в руках простую белую сорочку. Её взгляд упал на медный пенни Томаса, который она так и не убрала со столика. Она села на край кровати, чувствуя, как триумф сегодняшнего вечера сменяется удушающей, серой тоской. Она могла уехать. Могла сменить имя, прическу, город. Но как она сменит свою душу? В голове всплыл образ Томаса на полу её кухни. Его слезы, его мокрые волосы, его мольба: «Они копают, Кэт...». — Ненавижу тебя, — выдохнула она, закрывая лицо руками. — Ненавижу за то, что ты сделал меня частью себя. Она знала: если она уедет, она будет умирать от каждого гудка паровоза, гадая, не пришел ли за ним инспектор Кэмпбелл, не зарезали ли его люди Кимбера, не сошел ли он окончательно с ума в одиночестве. Её отъезд не принесет ей свободы — он просто сделает её пленницей вечного ожидания новостей из Бирмингема. Катерина посмотрела на саквояж. Половина вещей была уложена. Билет лежал сверху, белый и холодный, как надгробие. Она медленно протянула руку и коснулась медного пенни. Металл был холодным, но в её памяти он всегда оставался теплым — от его ладони. Она не стала закрывать саквояж. Но и не стала его разбирать. Катерина подошла к окну, глядя на спящий, прокуренный Смолл-Хит. Где-то там, в паре кварталов отсюда, в пустом пабе сидел человек, который только что получил от неё всё — и её ярость, и её боль, и её правду. Она не уедет завтра. Пока нет. Она должна увидеть, что он сделает с этой правдой. Разрушит ли он себя окончательно или... Она горько усмехнулась своему отражению в стекле. — Ты всё еще надеешься, Кэтти Хейс. И это твоя самая большая слабость. Она задула свечу, погружая комнату во тьму. В этой темноте были только два человека, намертво связанные общим прошлым и невозможным будущим. И война между ними только входила в свою самую опасную фазу.

***

Утро в Смолл-Хите наступило с металлическим привкусом на языке. Дождь сменился густым, липким туманом, который, казалось, просачивался сквозь щели в окнах, оседая на мебели холодным конденсатом. Катерина сидела за кухонным столом. На ней было черное платье с легким кружевом по краям, лишь половина волос была заколота, чтобы не лезли в лицо. Перед ней стояла остывшая чашка чая, а в центре стола, как раскрытая рана, лежал кожаный саквояж. Он был открыт. Из него сиротливо выглядывал край белой сорочки и уголок билета на десятичасовой поезд. Осталось три часа. Всего сто восемьдесят минут до того, как гудок паровоза навсегда отрежет её от этого города, от этой лавки и от этого человека. Стук в дверь внизу был негромким, но властным. Это не был Томас. Катерина узнала бы его шаг из тысячи. Она медленно спустилась, чувствуя, как каждый шаг по лестнице отдается глухим эхом в груди. На пороге стояла Полли Грей. Она была одета в строгое черное пальто, на голове — широкополая шляпа, скрывающая глаза. Полли не ждала приглашения. Она вошла, принося с собой запах крепких сигарет и холодного ветра. — Я вижу, ты всё-таки это сделала, — произнесла Полли, когда они поднялись на кухню. Её взгляд мгновенно зацепился за чемодан на столе. Она не выглядела удивленной. В её глазах была только бесконечная, вековая усталость. Полли отодвинула стул и села напротив Катерины. Она не стала снимать перчатки, просто положила руки на стол. — Бирмингем — Лондон. Десять пятнадцать. Хороший маршрут. Далеко. — Ты пришла меня отговаривать, Полли? — тихо спросила Катерина, не глядя на неё. — Отговаривать? — Полли горько усмехнулась и достала портсигар. — Девочка моя, если бы я могла, я бы сама купила тебе этот билет еще четыре года назад. Я бы посадила тебя на этот поезд силой. Шелби — это не семья. Это воронка. Она затягивает в себя всё светлое, всё чистое, перемалывает и выплевывает пепел. Ты видишь, что стало со мной? Что стало с Адой? Полли глубоко затянулась, и дым окутал её лицо серой вуалью. — Я пришла как женщина, которая похоронила в этой грязи больше, чем успела полюбить. Ты знаешь, какой Томас сейчас? Он сидит в кабинете. Он не спал. Он смотрит в одну точку и молчит. Даже Артур боится заходить к нему. — Это его выбор, Полли. Он выбрал свои игры, — Катерина сжала пальцы на коленях. — Он выбрал выживание, Кэтти! — Полли резко подалась вперед, и её голос стал жестким. — Он боится тебя, потому что ты — единственная нить, связывающая его с тем человеком, который не хотел убивать. Если ты уедешь, эта нить оборвется. И тогда... тогда в этом городе останется только монстр. Без тормозов, без души. Он сожжет Бирмингем, а потом сгорит в нём сам. И Артур, и Джон, и Финн — они все пойдут за ним в этот костер. Ты — единственная, кто может держать его за руку над бездной. — Я не могу быть его спасательным кругом вечно, Полли! Это слишком тяжелая ноша! — Знаю, — голос Полли снова стал мягким. Она протянула руку и накрыла ладонь Катерины своей. — Знаю, милая. Но ты Шелби в большей степени, чем они сами. В тебе течет та же дикая кровь. И ты не сможешь жить в тихом городке, зная, что здесь творится ад. Ты будешь умирать от каждого заголовка в газетах. Ты уже проиграла эту войну, Кэт. Ты осталась, даже когда собрала чемодан. Полли поднялась. Она оставила на столе пачку денег — гораздо большую, чем вчера. — Это твой пай. На случай, если ты всё же сядешь в поезд. Или на случай, если решишь остаться и купить револьвер побольше. Хорошенько подумай, Катерина. Полли ушла, а тишина в квартире стала еще более удушающей. Катерина смотрела на часы. Девять утра. Вторая половина дня в Смолл-Хите задыхалась в прокуренном тумане, но внутри аптеки Катерины пахло иначе. Резкий, горький аромат полыни, который она высаживала в горшках у крыльца, пробивался сквозь запах спирта и сушеных трав. Этот запах всегда успокаивал её, напоминал о земле, о чём-то вечном в этом проклятом городе. Но сегодня даже полынь не помогала. Она не уехала. Саквояж с деньгами и билетом до Лондона лежал в шкафу под грудой старых вещей. Она не могла. Что-то фатальное, тягучее, как деготь, удерживало её в этом грязном Бирмингеме. Это была не любовь — Катерине казалось, что любовь сгорела давно. Это была проклятая, въевшаяся под кожу преданность. Она стояла у прилавка, когда услышала внизу визг шин. Тяжелая машина затормозила прямо у входа. Секунда — и входная дверь содрогнулась от удара. Томас Шелби вошел в её царство через минуту. Он был не в костюме. На нём была простая рабочая куртка, кепка сдвинута на затылок, и лицо его было бледным, как саван. Под глазами залегли черные тени. От него исходил резкий, тошнотворно-сладкий запах. Опиум. Катерина мгновенно уловила его. Томас замер в дверях, глядя на неё своим тяжелым, ледяным взглядом цвета замерзшего канала. В этих глазах не было привычного расчета, не было темной, пугающей страсти, с которой он прижимал её к стене паба. Там была буря. Тихая, разрушительная буря человека, который только что заглянул в бездну и понял, что он один. — Вы пришли по делу, мистер Шелби? — Катерина не опустила взгляда. Она стояла прямо, сжимая в руках ступку с растертой мятой. Томас молчал. Он сделал два длинных шага и оказался рядом с ней. Он не стал её обнимать. Он схватил её за руку — не грубо, но так крепко, что она не смогла вырваться. От него веяло холодом, дождем и этой проклятой опиумной сладостью. — Нет, Кэтти, — прошептал он. Его голос прозвучал тихо, но в нём была такая сила, что у неё перехватило дыхание. Это не был голос босса «Козырьков». — У нас нет времени на разговоры. Ты должна увидеть это, прежде чем... прежде чем мы окончательно сойдем с ума. Не дав ей опомниться, он потащил её на выход. Они сели в его черную машину, и Томас погнал её сквозь туман в сторону окраин Смолл-Хита, к заброшенным складам у канала. Он молчал всю дорогу, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и Катерина видела, как напряжена его челюсть. Час спустя они остановились у старого, покосившегося пакгауза с прогнившей крышей. Томас вышел, открыл ей дверь и повел внутрь, через лабиринт пустых ящиков и ржавых цепей. В самом дальнем углу, под горой грязного брезента, что-то скрывалось. Томас резким движением сорвал брезент. Катерина ахнула, непроизвольно отступив назад. Перед ней в аккуратных деревянных ящиках с клеймом британской армии лежали они. Вороненые, хищные стволы пулеметов Льюиса. Ряды патронных дисков, блестящих в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели в крыше. Сотни, тысячи смертей, упакованных в дерево и сталь. — Черчилль ищет это, Кэт. Кэмпбелл ищет. Ирландцы. Билли Кимбер, — Томас стоял на коленях перед ящиками, и в его глазах наконец зажегся тот самый опасный, расчетливый огонь. — Мои братья знают что у меня есть, но они не знают где. Артур слишком пьян, Джон слишком глуп. Я не могу доверить им тайник. Только тебе, Кэт. Он поднял на неё глаза. В них был такой уровень откровенности и смертельного риска, что у неё закружилась голова. Это был его высший шаг доверия. Он не просил прощения за свои грехи. Он не умолял её остаться. Он просто положил свою жизнь и будущее своей семьи в её руки. — Это они, — тихо произнес Томас, и его ладонь, перепачканная опиумной грязью, нежно провела по холодному металлу пулемета. — И я показываю их тебе, потому что только ты понимаешь, что это значит. Ты единственная, кому я верю. Если Кэмпбелл придет за мной, если он вздернет меня на виселице — я хочу, чтобы ты знала, где это лежит. Только ты. Катерина смотрела на оружие, затем на Томаса. В ней боролись два чувства: дикий, первобытный ужас от осознания масштаба опасности и та самая фатальная, безумная преданность, о которой говорила Полли. Он не просил её остаться ради любви. Он просил её остаться ради его жизни. Он взял её руки в свои. Его ладони больше не были холодными — они горели лихорадочным жаром. — Вот моя правда, Катерина Хейс. Вот моя «грязь», от которой я пытался тебя защитить. Бизнес — это наживка. А жизнь... жизнь — это ты. Он прижал её ладони к холодным стволам пулеметов. — Если ты уйдешь от меня, Кэтти, я не стану тебя останавливать. Я сам отвезу тебя на вокзал. Но знай: как только вагон тронется, я перестану ждать. Я начну войну, которую не смогу выиграть. Я выкачу эти пулеметы на Уотери-лейн и встречу полицию там. Без тебя... без тебя мне больше не за чем вести переговоры с этим миром. Это твоё право. Катерина стояла в сыром складе, прижимая руки к холодному металлу оружия, и смотрела в глаза человеку, который только что сделал её соучастницей величайшего преступления в истории Бирмингема. — Ты проклятый эгоист, Томас Шелби, — прошептала она, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Убирай их, Томми. Но если ты еще раз придешь ко мне, пропахший этой опиумной гнилью, — я сама прострелю тебе голову из этого пулемета. Понял меня? Томас лишь крепче прижал её к себе, и впервые за долгое время в его голове не было звука лопат. Была только тишина, наполненная дыханием женщины, которая выбрала его ад вместо своего рая.