Медведь и птичка

Час волка — самое глухое, темное время перед рассветом, когда Бирмингем замирал, словно мертвец. Дождь методично хлестал по стеклам квартиры над аптекой, смывая копоть с крыш Смолл-Хита. На кухне Катерины горела лишь одна лампа. Стол был завален картами города, какими-то набросками Томаса и раскрытой бухгалтерской книгой. Рядом стояли две полупустые чашки давно остывшего чая и бутылка ирландского виски, к которой они еще не притрагивались. Последние два часа они провели в абсолютно ровном, деловом ритме. Эмоции, слезы и крики остались снаружи. Томас методично, без утайки, рассказывал ей о маршрутах патрулей, о сроках, которые установил Кимбер, и о том, как именно он собирается использовать пулеметы, если дипломатия рухнет. Катерина слушала, делала пометки, указывала на слабые места в его логике. Они работали так слаженно, словно были двумя шестеренками одного сложного, смертоносного механизма. Томас закрыл гроссбух. Звук получился глухим, окончательным. Он откинулся на спинку скрипнувшего деревянного стула и устало потер переносицу большим и указательным пальцами. — На этом всё, — тихо сказал он. — Если Кэмпбелл нагрянет на Уотери-лейн, у Полли есть инструкции. Если он придет сюда... — Я знаю, что делать, Томми. Никакой паники, — спокойно отозвалась Катерина. Она встала, подошла к буфету и достала два тяжелых граненых стакана. Плеснула на дно виски и поставила один перед Томасом, а второй взяла обеими руками, словно пытаясь согреться о толстое стекло. Она не села напротив него, а прислонилась спиной к подоконнику, глядя на Томаса сверху вниз. В тусклом свете лампы он казался старше. Резкие тени подчеркивали впалые щеки и морщины на лбу. Сейчас, когда маска лидера «Острых Козырьков» была снята, перед ней сидел просто очень уставший мужчина. — Я люблю тебя, Томас, — произнесла она вдруг. Голос её прозвучал ровно. В нём не было надрыва или требования ответа. Это констатация факта. Томас замер со стаканом в руке. Он медленно поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на болезненную судорогу. — Но я не знаю, — продолжила Катерина, делая маленький глоток обжигающего виски, — не знаю, смогу ли я так жить всю свою жизнь. Он молчал, ожидая продолжения. Не перебивал. — Дело не в пулеметах и не в Кэмпбелле, — она опустила взгляд на янтарную жидкость в стакане. — Я могу зашить пулевое ранение, могу солгать инспектору, могу спрятать кровь. Но жить в постоянном ожидании того, что в один день ты не вернешься... Жить, зная, что твоя империя строится на костях, и видеть, как эта тьма разъедает тебя изнутри. Я смотрю на Полли и вижу женщину, которая отдала этой семье всё, но так и не получила покоя. Я боюсь проснуться в сорок лет и понять, что вся моя жизнь была лишь ожиданием следующей войны. Томас отставил стакан. Он достал сигарету, чиркнул спичкой. Вспышка на мгновение осветила его непроницаемое лицо. Он глубоко затянулся, выпустил дым к потолку и наконец заговорил. — То, что ты сказала вчера в переулке за Гаррисоном... — его голос был тихим, почти лишенным интонаций, но от этой тишины по спине Катерины пробежал холодок. — Ты была права. От первого до последнего слова. Он перевел взгляд на неё. В его глазах была только пугающая, обнаженная честность. — Я боюсь тебя, Кэтти. До смерти боюсь. Томас оперся локтями о стол, сцепив пальцы в замок. — Я боюсь тебя не потому, что ты знаешь мои слабости. А потому, что ты — единственная, чей суд для меня имеет значение. Если я проиграю Билли Кимберу, я потеряю деньги. Если я проиграю Кэмпбеллу, я потеряю свободу или жизнь. Но если я проиграю в своих делах, оступлюсь, и однажды увижу в твоих глазах разочарование... Увижу, как ты собираешься покинуть меня, потому что Томас Шелби оказался недостаточно силён, недостаточно умён, чтобы защитить то, что обещал... Это убьет меня вернее любой пули. Он усмехнулся — горько, одними уголками губ. — Ты говоришь, что боишься такой жизни. А я... я вернулся из Франции наполовину мертвым. Я привез с собой грязь, которая никогда не отмоется. И я знал, что не имею права втягивать тебя в это. Ты заслуживаешь чистого дома, спокойного мужа и детей, которые не будут вздрагивать от стука в дверь. Я хотел держать тебя на расстоянии. Для твоего же блага. Но сегодня... сегодня я сам привел тебя к ящикам с оружием. Я сам запачкал твои руки в машинном масле и порохе, потому что понял: если я пойду ко дну, я не смогу отпустить твою руку. Я эгоист, Кэт. Я разрушаю твою жизнь, потому что без тебя моей просто не существует. Катерина молчала. Каждое его слово падало в тишину комнаты тяжелыми, свинцовыми каплями. Это было самое длинное и самое болезненное признание, которое Томас Майкл Шелби когда-либо делал. Он затянулся еще раз и затушил окурок о край блюдца. — И именно поэтому есть Грейс. Катерина почувствовала, как внутри всё напряглось, но она заставила себя не отводить взгляд. — Грейс, — повторила она ровным голосом. — Я не буду тебе лгать, — Томас поднялся из-за стола. Он подошел к ней, остановившись в шаге, не пытаясь прикоснуться. — Я увлечен ею. Но не так, как ты думаешь. Когда я смотрю на неё, когда слушаю, как она поет, я чувствую, что войны никогда не было. Она не знает запаха туннелей. Она не видела меня сломанным. Рядом с ней я могу быть Томасом Шелби — главарем «Острых Козырьков». Она — мой отпуск от реальности. Отпуск от самого себя. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся костяшками пальцев её щеки. — Но ты — моя реальность. Ты — моя кровь и моя земля. Я люблю тебя, Кэтти. Люблю так, как умеет любить человек, у которого вместо сердца остался кусок угля. В дом я всегда возвращаюсь к тебе. Катерина прикрыла глаза, чувствуя грубость его пальцев на своей коже. В его признании не было романтики бульварных романов. В нём была жестокая, уродливая правда Смолл-Хита. — Отпуск всегда заканчивается, Томас, — тихо сказала она, открывая глаза и глядя прямо в его душу. — И когда иллюзия развеется, ты увидишь, что свет в окне был лишь приманкой. Она накрыла его руку своей, переплетая их пальцы. — Я не знаю, выдержу ли я эту жизнь до конца. Но я скажу тебе одно: пока ты честен со мной, пока ты не прячешь от меня свои страхи, я буду рядом Но Томас... — её голос стал тверже, — я не буду делить тебя с иллюзиями вечно. Однажды тебе придется выбрать: жить в сказке или править в реальности. Томас медленно кивнул, принимая её условия. Он наклонился и прижался губами к её лбу — долго, крепко, словно скрепляя печатью их тяжелый, выстраданный договор. Дождь за окном начал стихать. Они стояли на полутемной кухне, окруженные картами, планами и недопитым виски, связанные вместе тайной, которая могла их уничтожить, и любовью, которая пугала их обоих больше, чем смерть.

***

Утро после затяжного дождя выдалось на удивление светлым. Солнце с трудом пробивалось сквозь вечный бирмингемский смог, окрашивая лужи на булыжной мостовой в бледно-золотистый цвет. Воздух пах мокрым углем, лошадиным навозом и свежестью, которую принес ветер со стороны каналов. Катерина открыла дверь своей лавки ровно в восемь. Колокольчик над дверью звякнул, приветствуя новый день, и этот простой, привычный звук подействовал на неё как успокоительное. Она была одета в строгую темно-синюю юбку и белую блузку с закатанными рукавами, поверх которой повязала чистый льняной фартук. Сегодня она снова была просто Кэтти Хейс, аптекаршей, целительницей и хранительницей секретов Смолл-Хита. Внутри лавки царил идеальный порядок, пахло сушеной ромашкой, корой дуба и лавандой. Катерина перевернула табличку на двери надписью «Открыто» и встала за прилавок. Она чувствовала себя иначе. Ночной разговор с Томасом не решил всех их проблем, Кэмпбелл всё еще дышал им в затылок, а Грейс всё так же наливала эль в «Гаррисоне». Но та давящая, удушливая неопределенность, которая сводила Катерину с ума последние месяцы, исчезла. Томас вскрыл перед ней свои карты. Он доверил ей тайну и признался в своей слабости. Это не принесло радости, но принесло ясность. Она знала, на чём стоит. День потек своим чередом. Жизнь рабочего квартала не останавливалась из-за криминальных разборок. Сначала зашла миссис Коннорс за каплями от колик для своего младшего, расплатившись горстью мелких медяков, которые Катерина с улыбкой ссыпала в кассу. Затем приковылял старый Чарли, работавший на оружейном заводе BSA — ему она щедро отсыпала мази от боли в суставах, сделав скидку, потому что знала: старик содержит парализованную сестру. Катерина ловко орудовала бронзовыми гирьками на маленьких весах, отмеряя порошки, и перетирала сухие листья в ступке. Её руки, которые еще вчера прикасались к смертоносной холодной стали пулеметов Льюиса, сегодня уверенно смешивали травы, чтобы спасать жизни. В этом контрасте была вся суть её существования в Бирмингеме. Ближе к полудню, когда поток покупателей схлынул, колокольчик звякнул снова. На пороге появилась Ада. Младшая Шелби выглядела бледной, под её глазами залегли тени. Она была укутана в плотную шерстяную шаль, несмотря на то что в лавке было тепло от растопленной печки. Едва переступив порог, Ада прижала ладонь ко рту, отреагировав на резкий запах валерианы, стоявшей на прилавке, и быстро прошла в подсобку. Катерина мгновенно всё поняла. Она закрыла банку с валерианой, вытерла руки о фартук и поспешила за ней. Ада сидела на табуретке у кухонного стола, тяжело дыша и опираясь локтями о колени. — Боже, Кэтти... твои травы сегодня пахнут как гниющая рыба, — слабо простонала она. — Это валериана, милая, — ответила Катерина, подходя к печке, чтобы поставить чайник. — Но дело не в ней. Она достала с полки баночку с сушеным имбирем, добавила щепотку перечной мяты и залила всё это кипятком. По кухне поплыл свежий, успокаивающий аромат. Катерина поставила дымящуюся кружку перед Адой и села напротив. — Пей мелкими глотками. Это снимет тошноту. Ада подняла на неё испуганные, огромные глаза. — Ты знаешь? — Я аптекарь, Ада, и я женщина. А еще я слишком хорошо тебя знаю, — Катерина накрыла её дрожащую руку своей. — Сколько уже? — Почти три месяца, — Ада всхлипнула, обхватив горячую кружку. — Это ребенок Фредди, Кэтти. Фредди Торна. Если Томми узнает... если Томми узнает, что я беременна от коммуниста, который устраивает забастовки на заводах... Он убьет его. А меня отправит куда-нибудь в монастырь или выдаст замуж за первого встречного букмекера. Катерина сочувственно сжала её пальцы. Она знала о тайном романе Ады и Фредди. Фредди был лучшим другом Томаса до войны, они вместе спасали друг другу жизни во Франции, но сейчас они оказались по разные стороны баррикад. Томас хотел контролировать город и бизнес, а Фредди хотел поднять рабочих на революцию. — Томас сейчас занят другими проблемами, — тихо сказала Катерина, вспоминая ящики в ангаре. — Пока мы можем это скрывать. Но тебе нужно решить, чего ты хочешь, Ада. Фредди знает? — Да. Он хочет жениться на мне. Я предлагаю уехать в Америку или в Лондон, — Ада сделала глоток имбирного чая, и краска постепенно начала возвращаться на её бледные щеки. — Но я боюсь, Кэт. Я боюсь братьев. — Ты Шелби, Ада, — Катерина улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь из прически девушки. — В тебе достаточно огня, чтобы противостоять им. Когда придет время сказать Томасу, я буду стоять рядом с тобой. Обещаю. Он не тронет Фредди, пока я могу на него влиять. Ада благодарно сжала её руку. В этой маленькой подсобке, пахнущей мятой, они были двумя женщинами, пытающимися выжить в мире, который строили и рушили мужчины с лезвиями в кепках. Примерно через час, когда Ада уже ушла, забрав с собой бумажный кулек с имбирным корнем, в лавку вошла Полли Грей. Она, как всегда, принесла с собой атмосферу власти и дорогого табака. Полли не стала ничего покупать. Она оперлась о прилавок, внимательно изучая лицо Катерины, словно читала сложный бухгалтерский отчет. — Ты не выглядишь как женщина, которая провела ночь в слезах над разорванным билетом в Лондон, — констатировала Полли, выпуская струю дыма. — Глаза ясные, руки не дрожат. — Разорванные билеты не стоят слез, Полли, — Катерина продолжила спокойно перебирать пучки зверобоя. — Я просто приняла решение. — И Томми принял, — матриарх усмехнулась, стряхивая пепел в специальную медную пепельницу, которую Катерина держала на прилавке специально для неё. — Сегодня утром в конторе он был... другим. Не рычал на Артура, не сверлил стену пустым взглядом. Он работал. Его мозг снова работает как часы. Я не знаю, что ты ему сказала ночью, или что он показал тебе, но это сработало. Ты посадила его на цепь, Кэтти. — Я не сажала его на цепь. Мы просто договорились о правилах игры, — Катерина подняла глаза на тетю Томаса. — И первое правило — я больше не прячусь в тени, пока он выводит в свет барменш. Полли одобрительно кивнула. В её взгляде скользнуло глубокое уважение. — Эта ирландка из паба... она мне не нравится. Слишком гладкая, слишком правильные вопросы задает. Томми ослеплен её песнями, но мы с тобой видим мир без розовых очков. Держи ухо востро, Кэтти. Женщины иногда опаснее людей Кимбера. — Я не хочу думать о ней, Полли, — спокойно ответила Катерина, сметая остатки трав с прилавка. — Смолл-Хит — это мой район. И чужакам здесь не место. Рано или поздно — мы выживем её отсюда. Полли улыбнулась, обнажив золотой зуб, похлопала Катерину по руке и вышла, оставив после себя сизый дым и чувство крепкого женского союза. Катерина посмотрела на улицу через витрину своей лавки. Жизнь кипела. Рабочие шли со смены, кричали мальчишки-газетчики, стучали копыта лошадей. Это был обычный день. Но под этой обыденностью скрывался порох, готовый вспыхнуть от одной искры. И Катерина была готова к этому взрыву. Солнце окончательно скрылось за дымящимися трубами заводов, окрасив небо в цвет запекшейся крови. Смолл-Хит погружался в привычные сумерки, наполненные лязгом металла и далекими криками зазывал. Катерина чувствовала приятную усталость в плечах — обычный день, наполненный мелкой рутиной, помог ей немного заземлиться после ночного безумия. Она уже собиралась запереть дверь, когда колокольчик звякнул в последний раз. Но это не был торопливый звук соседа или робкий звон ребенка. Звук был тяжелым, размеренным, словно металл ударил о металл. В лавку вошел человек, который выглядел в этих стенах так же естественно, как экзотическая птица в угольной шахте. Высокий, прямой, как шомпол, в безупречном пальто из дорогого сукна и с тростью с набалдашником в виде головы льва. Инспектор Честер Кэмпбелл. От него пахло дорогой помадой для волос, крахмалом и чем-то еще — сухим, безжизненным запахом официальных бумаг. Катерина замерла с ключом в руке. Она видела его на улицах, знала о его прибытии в город, но видеть его здесь, в своем святилище, было всё равно что увидеть дьявола на пороге церкви. — Мисс Хейс, я полагаю? — голос Кэмпбелла был глубоким, с отчетливым североирландским акцентом, отшлифованным годами службы короне. Он снял шляпу, обнажив седеющие волосы, и вежливо кивнул, но его глаза — холодные, серые, как балтийская сталь — мгновенно просканировали помещение, задерживаясь на каждой полке. — Лавка закрыта, инспектор, — спокойно ответила Катерина, обходя прилавок. Внутри неё всё напряглось, но внешне она оставалась такой же непоколебимой, как и днем в разговоре с Полли. — Если вам нужны лекарства, аптека на Булл-стрит открыта до десяти. Кэмпбелл усмехнулся, медленно прохаживаясь вдоль витрин. Он коснулся тростью пола, и этот стук отозвался в тишине лавки как выстрел. — Лекарства? Нет, мисс Хейс. Моя болезнь не лечится травами. Я пришел не как покупатель. Я пришел как человек, который ценит порядок. И как человек, который видит... несоответствие. Он остановился напротив неё, опершись обеими руками на набалдашник трости. — Вы — умная женщина. Я изучил ваше личное дело. Сирота, выросшая на баржах, ставшая уважаемым фармацевтом. Вы ведете бухгалтерию для половины района. Вы — столп этого сообщества. И при этом... при этом вы по уши погрязли в грязи семьи Шелби. Катерина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кэмпбелл не пришел за пулеметами. Он пришел за её душой. — Семья Шелби — это и есть это сообщество, инспектор, — парировала она, глядя ему прямо в глаза. — Они защищают этот город, когда закон отворачивается. Они дают работу, когда заводы закрываются. Вы здесь чужой. Вы видите только преступления, а я вижу выживание. Кэмпбелл подался вперед, и в его глазах вспыхнул фанатичный, почти религиозный огонь. — Выживание? Мисс Хейс, Томас Шелби — это рак. Он пожирает этот город изнутри. Он — безбожник, убийца и вор. И он тянет вас за собой. Я знаю, что вы купили билет до Лондона. Катерина невольно вцепилась пальцами в край прилавка. Он знает всё. Каждое её движение. — И всё же вы здесь, — продолжал инспектор, и его голос стал вкрадчивым, почти отеческим. — Почему? Ради чего? Ради человека, который готов пожертвовать вами ради очередной скаковой лошади или сделки с Кимбером? Ради человека, который засматривается на... — он на секунду запнулся, и в его взгляде мелькнуло что-то личное, болезненное, — на других женщин? Катерина поняла, что Кэмпбелл говорит о Грейс. — Томас Шелби — мой друг, инспектор. И в Смолл-Хите друзей не бросают из-за того, что в город приехал человек в красивом пальто, — она гордо вскинула подбородок. — Если вы пришли угрожать мне, то вы тратите время. У вас нет ордера, и я не совершила ничего противозаконного. Кэмпбелл медленно выпрямился. Его лицо стало жестким. — Угрожать? Нет. Я предлагаю вам спасение. У меня есть информация, мисс Хейс. Информация о том, что Томас Шелби украл кое-что очень важное у британской короны. Что-то, что может отправить его на виселицу вместе со всеми его братьями. И когда это произойдет — а это произойдет, поверьте мне — огонь поглотит всех, кто стоял рядом с ним. Он сделал шаг к двери, надел шляпу и обернулся. — Вы могли бы быть свободной в Лондоне. Вы могли бы начать новую жизнь. А вместо этого вы выбираете роль вдовы преступника. Подумайте об этом. Поезд на Лондон уходит каждое утро в десять пятнадцать. Пока что я позволяю вам на него сесть. Но моё терпение не вечно. Когда я найду то, что ищу, — а я найду, — пощады не будет ни для кого. Кэмпбелл вышел, и колокольчик за ним забился в истерике. Как только за инспектором Кэмпбеллом закрылась дверь, вся та выдержка, которая держала Катерину прямо перед его ледяным взглядом, рухнула. Ноги вдруг стали ватными. Она дрожащими пальцами задвинула тяжелый железный засов, повернула ключ и прислонилась спиной к холодному дереву двери, тяжело дыша. Ледяные пальцы животного, первобытного страха сжали её горло. Кэмпбелл был не просто полицейским. В его глазах она увидела фанатизм инквизитора, который сожжет весь Смолл-Хит дотла и даже не поморщится от запаха горелой плоти. Он знал о ней. Знал о её роли бухгалтера, знал, как близка она к Томасу. В голове Катерины на секунду вспыхнула мысль о билете и чемодане, о которых упомянул инспектор, но страх за Томаса вытеснил все остальные мысли. Кэмпбелл копает под них. И он уже подобрался слишком близко. Катерина не стала подниматься наверх. Она накинула темное шерстяное пальто прямо поверх рабочего фартука, вышла через заднюю дверь лавки и растворилась в туманных переулках. Она бежала. Её каблуки стучали по мокрой брусчатке, разбрызгивая грязную воду из луж. Бирмингем вокруг неё казался враждебным лабиринтом, где в каждой тени прячется человек с тростью и седыми волосами. Контора букмекеров на Уотери-лейн уже была закрыта для посетителей. На первом этаже спал в кресле Скудбоут, сжимая в руке пустую бутылку из-под эля. Катерина пронеслась мимо него, как призрак, и взлетела по деревянной лестнице на второй этаж. Она распахнула дверь в кабинет Томаса, даже не постучав. Томас сидел за столом, склонившись над бумагами. В зубах тлела сигарета, рубашка была расстегнута на верхние пуговицы. При звуке распахивающейся двери его рука рефлекторно метнулась к ящику стола, где лежал револьвер, но он замер, увидев её. Катерина стояла на пороге, бледная как полотно. Её волосы растрепались от влажного ветра, грудь тяжело вздымалась, а в глазах стоял такой неприкрытый ужас, которого Томас не видел в ней с тех самых пор, как она провожала его на фронт в четырнадцатом. — Кэтти... — он мгновенно бросил ручку. Сигарета полетела в пепельницу. Томас вскочил из-за стола, в два шага преодолев расстояние между ними. — Что случилось? Кто тебя тронул? — Кэмпбелл, — её голос дрогнул, и она обхватила себя руками за плечи, словно пыталась удержаться, чтобы не рассыпаться на куски. — Он был у меня в лавке, Томми. Только что. Лицо Томаса окаменело. Глаза мгновенно потемнели, превратившись в две черные бездны. — Что он сказал? — голос Томаса стал смертельно тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Он осторожно взял её за ледяные руки. — Он знает, кто я. Знает, что я веду ваши книги. Он... он сказал, что я по уши погрязла в твоих делах, Томас. — Катерина судорожно вздохнула, прижимаясь лбом к его груди. Она не упомянула про билет на поезд. Гордость и страх смешались внутри — она не хотела, чтобы Томас знал, как близка она была к побегу, и не хотела тратить время на оправдания. Ей просто нужно было спрятаться. — Он угрожал мне виселицей. Он сказал, что когда найдет то, что ты украл у короны, огонь поглотит всех, кто стоит рядом с тобой. Томми, он сумасшедший. Он сожжет нас всех. Катерина наконец позволила себе быть слабой. Её плечи затряслись от беззвучных рыданий напряжения. Она вцепилась пальцами в его рубашку, сминая жесткую ткань. Томас слушал её сбивчивый шепот, и внутри него разверзался ад. Он притащил её на тот склад. Он доверил ей тайну пулеметов. И вот результат — инспектор пришел в её дом, в её безопасную лавку, и угрожал ей веревкой. Ярость, раскаленная добела, ударила ему в голову. Он готов был прямо сейчас пойти в полицейский участок и прострелить Кэмпбеллу его седую голову. Но вместо этого Томас крепко, отчаянно прижал Катерину к себе. Он обхватил её руками, укрывая в своих объятиях, зарываясь лицом в её влажные волосы. — Тише, Кэтти. Тише, — глухо бормотал он, целуя её в висок. Его собственные руки дрожали от адреналина. — Он блефует. У него ничего нет, поэтому он пришел пугать тебя. Он пытается нащупать моё слабое место. — Он его нащупал, — всхлипнула она, поднимая на него испуганные глаза. — Если он придет с обыском... если он найдет твои записи у меня... — Он не посмеет прикоснуться к тебе, — прорычал Томас. Его челюсть сжалась. Он обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты слышишь меня, Катерина? Этот старый ублюдок не дотронется даже до подола твоего платья. Я убью его раньше, чем он выпишет ордер. В его взгляде не было ни капли сомнения. Это был зверь, защищающий свою пару. И эта первобытная, дикая уверенность подействовала на Катерину лучше любого успокоительного. Страх начал отступать, оставляя после себя жгучую потребность в его тепле. Томас провел большим пальцем по её побледневшей щеке. — Ты не пойдешь сегодня домой, — безапелляционно заявил он. — Ты останешься здесь, со мной. Я отправлю брата в твою лавку, они вынесут оттуда все бухгалтерские книги и перепрячут их. Завтра там будет чисто, как в аптеке. Катерина кивнула, не в силах спорить. Она просто прижалась к нему сильнее, слушая ровный, мощный стук его сердца. Томас подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила. Катерина тихо ахнула, обвивая руками его шею. Он пронес её в небольшую смежную комнату при конторе, где стояли узкая кровать и умывальник — его холостяцкое убежище на случай ночных дежурств. Он аккуратно опустил её на кровать, снял с неё мокрое пальто и стянул ботинки. Все его движения были полны такой бережной, оберегающей нежности, которую он никогда не показывал никому другому. Катерина сидела на краю кровати, глядя, как он наливает виски в стакан и протягивает ей. — Выпей. Согреешься, — мягко приказал он. Она сделала послушный глоток, и огонь разлился по венам. Томас сел рядом. Он не пытался соблазнить её, не пытался перевести этот момент в страсть. Он просто обнял её за плечи, притягивая к себе, и Катерина положила голову ему на грудь. Впервые с того момента, как Кэмпбелл вошел в её лавку, она почувствовала себя в безопасности. Здесь, в прокуренной конторе на Уотери-лейн, пахло чернилами, дешевым табаком и Томасом Шелби. И это было лучшее укрытие в мире. Томас смотрел в темноту комнаты, поверх её головы. Его глаза были холодными и расчетливыми. Кэмпбелл совершил смертельную ошибку, перейдя черту и заявившись к Катерине. Война за пулеметы только что стала личной. Дождь за окном усилился, превратившись в монотонный, убаюкивающий гул. В маленькой комнатке при конторе было темно, лишь тусклый свет уличного газового фонаря пробивался сквозь немытое стекло, рисуя на дощатом полу длинные косые тени. Катерина лежала на узкой кровати, прижавшись спиной к груди Томаса. Томас обнимал её обеими руками, сцепив пальцы у неё на животе, словно боялся, что если отпустит, инспектор Кэмпбелл материализуется из теней и заберет её. Его подбородок покоился на её макушке, и Катерина чувствовала каждое его дыхание, каждый удар сердца. — Знаешь, о чем я подумал, когда ты вбежала в кабинет? — голос Томаса прозвучал в темноте низко и хрипло, вибрируя прямо у неё над ухом. — О том, что я снова забыла постучать? — Катерина слабо улыбнулась, её голос всё еще был немного тихим после пережитого ужаса. Томас тихо, невесело усмехнулся в её волосы. — О том, что Рита Хейс собственными руками задушила бы меня за то, что я втянул тебя в это. Катерина прикрыла глаза. Имя матери, произнесенное в этой тесной, безопасной темноте, отозвалось теплой, но такой болезненно далекой грустью. Ей было всего пять, когда зимняя лихорадка забрала маму. Образ Риты — травницы с цыганскими корнями, которая всегда пахла сушеным розмарином и пекла хлеб, — почти стерся из памяти, оставив лишь призрачное чувство утраченной безопасности. — Это было так давно, Томми. Я едва помню её лицо, — тихо возразила Катерина, накрывая его ладони своими. — Зато я помню, — упрямо и глухо отозвался он. — Помню, как она ругала меня за грязь на сапогах, но всегда оставляла лишнюю тарелку похлебки, когда я сбегал из дома. Потому что у нас летали тарелки, а мой отец пропивал последнее. Рита жалела меня. А потом её не стало. Катерина судорожно вздохнула, и старые раны заныли фантомной болью. — А потом остался только отец. С восьми лет я помню только этот вечный запах дешевого перегара и то, как приходилось прятаться от его тяжелой руки по углам холодной баржи. Он продал бы меня Кэмпбеллу за бутылку джина и даже не поморщился бы. Она замолчала. Когда ей исполнилось одиннадцать, отец в пьяном угаре свалился в канал и не вынырнул. Она осталась совсем одна — одиннадцатилетняя испуганная девчонка среди банок с сушеными травами, в жестоком мире Смолл-Хита, где никому ни до кого не было дела. — Когда его не стало, ты пришел в ту ночь, — продолжила Катерина, её голос стал похож на шелест страниц старой книги. — Ты и Артур. Вы принесли уголь. И ты сидел со мной на грязном полу дома до самого утра, пока я плакала. Плакала не по отцу, а от ледяного страха перед будущим. Ты просто держал меня за руку. Ты тогда сказал, что теперь Шелби — это моя семья. И что ты никогда не дашь меня в обиду. — И вот сегодня к тебе приходит гребаный полицейский и угрожает виселицей, — с горечью выплюнул Томас. Его пальцы напряглись. — Я хреново держу свои обещания, Кэт. Катерина повернулась в его кольце рук так, чтобы оказаться к нему лицом. В полумраке она видела блеск его глаз — полных вины и ярости на самого себя. Она подняла руку и провела кончиками пальцев по его скуле, очерчивая линию челюсти. — Ты сдержал слово, Томми. Я выжила. Я выросла. И я никого не боюсь, пока ты рядом. Мы ведь всегда выкарабкивались, помнишь? Томас поймал её ладонь и крепко прижался к ней губами. — Помню, как ты впервые зашивала мне бровь. Конюшни Чарли Стронга. Мне было пятнадцать или шестнадцать. — Шестнадцать, — Катерина тихо рассмеялась, и этот звук показался Томасу самой спасительной музыкой на свете. — Ты подрался с парнями из семьи Ли из-за какой-то краденой лошади. Ты заявился в конюшню весь в крови, избитый, грязный, как бродячий пес, и требовал, чтобы я не говорила Полли. У меня руки тряслись, когда я протирала твое лицо йодом. — Ты ругалась, как портовый грузчик, — Томас улыбнулся, и напряжение вокруг его глаз немного разгладилось. В его памяти эта картинка стояла так живо, словно это было вчера. Запах сена, навоза, йода. И молодая, невероятно красивая Кэтти, с растрепанными волосами, которая отчитывала его, тыча в лицо ваткой, пока её собственные глаза были полны слез от страха за него. — Я злилась! Ты мог погибнуть из-за куска мяса с копытами! Я тогда сказала тебе: «Если ты еще раз подставишь свою глупую башку под нож, Шелби, я сама тебя прикончу». — А я закрыл тебе рот единственным доступным способом, — Томас подался вперед. Расстояние между их лицами сократилось до дюйма. Катерина затаила дыхание. Она помнила этот поцелуй. Это не было похоже на нежные романы из книг. Это был резкий, отчаянный поцелуй уличного мальчишки, у которого во рту был привкус меди и крови от разбитой губы. Он схватил её за затылок, притягивая к себе, и в этом жесте было столько собственнической, дикой нужды, что у неё подогнулись колени. Она тогда выронила флакон с йодом, и он разбился вдребезги о каменный пол. — От тебя пахло опасностью, лошадьми и дождем, — прошептала Катерина, глядя на его губы. — А у меня на губах остался вкус твоей крови. Я тогда поняла, что пропала. Что я никогда не смогу любить нормального парня, который работает на заводе с девяти до пяти. Потому что моё сердце уже тогда застряло в конюшнях вместе с тобой. Томас смотрел на неё, и в его взгляде была такая глубина, в которой можно было утонуть. Вот почему Грейс никогда не сможет занять её место. Грейс пела красивые песни о любви, но Грейс не знала вкус его крови на своих губах. Грейс не зашивала его раны в темноте, прячась от полиции. Катерина была не просто женщиной, которую он любил. Она была свидетельницей всей его жизни. Она была единственным человеком на этой земле, который знал Томаса Шелби до того, как война превратила его сердце в камень, а амбиции — в безжалостного босса «Козырьков». Она была его памятью о том, что он когда-то умел чувствовать. — Я не дам ему тебя тронуть, Кэтти, — прошептал Томас, и это прозвучало как клятва, высеченная на камне. Его рука скользнула по её волосам, зарываясь в густые пряди. — Я сожгу Бирмингем, но этот старик не дотронется до тебя. — Знаю, — просто ответила она. Томас накрыл её губы своими. В этом поцелуе не было той темной, подавляющей ярости, которая полыхала между ними в переулке за пабом. Сейчас это была чистая, обнаженная нежность. Губы Томаса двигались медленно, изучающе, словно он пил из единственного источника чистой воды в пустыне. Катерина ответила, приоткрывая губы, позволяя ему углубить поцелуй, чувствуя, как его тяжелая ладонь ложится ей на талию, притягивая еще ближе, вжимая в себя. Они целовались долго, неторопливо, вкладывая в каждое прикосновение годы общей боли, сиротства, потерь и той странной, болезненной любви, которая выросла как дикий цветок на грязных улицах Бирмингема. Вкус виски смешался со слезами, которые Катерина даже не заметила на своих щеках. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Томас прижал её голову к своей груди и укрыл их обоих старым шерстяным пледом, пахнущим конторой и пеплом. Снаружи инспектор Кэмпбелл строил свои планы. Снаружи Грейс пела свои песни. Снаружи Билли Кимбер считал свои деньги. Но здесь, в крошечной комнатке, под шум проливного дождя, Томас Шелби закрыл глаза и впервые за многие месяцы провалился в глубокий сон без сновидений. Потому что звук лопат во Фландрии наконец-то стих, уступив место ровному биению сердца женщины, которая была его единственным настоящим домом.