Медведь и птичка

Смолл-Хит гудел, как потревоженный улей. Переезд Катерины на Уотери-лейн прошел тихо, без лишних слов, но каждый букмекер, каждый мальчишка на углу знал: правила игры изменились. Аптекарша перестала быть просто женщиной, к которой Томас Шелби бегал зализывать раны. Она стала частью закрытого круга. Утро свадьбы выдалось серым, холодным, с тем самым пронизывающим бирмингемским ветром, который пробирал до костей. В доме Шелби царил управляемый хаос. Полли металась между кухней и гостиной, раздавая указания и проверяя, чтобы костюмы братьев были безупречны. Катерина стояла в новой комнате — небольшой, но чистой спальне на втором этаже, пахнущей свежим деревом и лавандовым мылом. Она застегивала мелкие пуговицы на манжетах строгого, темно-винного платья из плотного шелка. Цвет свернувшейся крови. Идеально для того, что должно было сегодня произойти. В коридоре раздался грохот, приглушенная ругань, а затем в дверь без стука ввалился Джон. Младший Шелби был уже в костюме, но галстук болтался на шее, а в руке он сжимал наполовину пустую бутылку рома. В его глазах плескался дикий, затравленный страх животного, которого ведут на убой. — Я не могу, Кэт, — выдохнул он, привалившись плечом к дверному косяку. — Клянусь Богом, я сбегу. Я женюсь на чертовой цыганке, которую даже в глаза не видел! А если она старая карга? Если у неё нет зубов и она пахнет лошадьми? Катерина медленно повернулась к нему. Она не стала жалеть его или отбирать бутылку. Она подошла вплотную, перехватила свободный конец его галстука и резким, уверенным движением затянула идеальный узел под самым кадыком, заставив Джона выпрямиться. — Слушай меня внимательно, Джон Шелби, — её голос был тихим, но хлестким. — Твои дети бегают по этому дому в грязных рубашках, пока ты спишь с девками вроде Лиззи Старк. Эта семья нуждается в союзе. Твой брат нуждается в армии, чтобы Кимбер не выпотрошил нас всех. И если для этого тебе придется лечь в постель со старой каргой — ты пойдешь и ляжешь. Потому что ты — Козырек. А Козырьки делают то, что должны. Джон сглотнул, глядя в её холодные глаза. — Пошел вон отсюда, умойся холодной водой и жди в машине, — припечатала она, похлопав его по груди. Джон кивнул, словно завороженный, и молча вышел. В ту же секунду в дверях появился Томас. Он слышал всё. Он был одет в безупречный твидовый костюм, на голове — неизменная кепка, но в его взгляде, устремленном на Катерину, читалось глубокое удовлетворение. — Готова? — коротко спросил он. — Естественно, Шелби, — она накинула на плечи черное пальто и подошла к нему, позволяя ему взять себя под руку. Лагерь семьи Ли на Блэк-Патч был полной противоположностью геометрически выверенным улицам Смолл-Хита. Это было море грязи, разноцветных кибиток, лающих собак, дымящихся костров и дикой, необузданной свободы. Когда черные Форды семьи Шелби въехали на территорию табора, гул голосов стих. Цыгане расступались, провожая их мрачными, оценивающими взглядами. Напряжение можно было резать ножом. Только недавно они стреляли друг в друга в аптеке, а сегодня должны были стать кровной родней. Томас вышел первым, помогая Катерине выбраться из машины. Она ступила дорогими сапогами прямо в вязкую грязь, но даже не поморщилась, держа спину идеально прямо. Братья шли позади, настороженные, готовые в любую секунду выхватить оружие. Они подошли к центральной поляне, где уже стояли старейшины клана Ли. Джон стоял ни жив ни мертв, теребя край пиджака. Дверь одного из самых богато украшенных фургонов со скрипом открылась. Повисла мертвая тишина. Джон зажмурился, словно ожидая удара. Из фургона вышла она. Она не была каргой. Это была дикая, ослепительно красивая цыганка с копной темных кудрей, яркими, дерзкими глазами и фигурой, которая заставила Джона мгновенно забыть, как дышать. На ней было простое белое платье, украшенное тяжелыми монистами, которые звенели при каждом шаге. Джон шумно выдохнул, и его лицо озарилось такой глупой, счастливой улыбкой, что Катерина, стоящая рядом с Томасом, невольно усмехнулась. — Кажется, мы только что спасли его никчемную жизнь, — одними губами прошептал Томас, наклонившись к её уху. Свадебный обряд был древним, варварским и завораживающим. Никаких священников, никаких алтарей. Только кровь и земля. Старейшина Ли взял тяжелый охотничий нож. Он полоснул по ладони Джона, затем — по ладони Эсме. Катерина завороженно смотрела, как красные капли падают на влажную бирмингемскую землю. Джон и Эсме крепко сжали руки, смешивая кровь. — Отныне и навеки, — прохрипел старик. — Одна кровь. Одна семья. Томас в этот момент нашел ладонь Катерины в кармане её пальто и крепко сжал её свои пальцы. Это был жест без слов, но Катерина поняла его: этот обряд сейчас совершался не только для Джона и Эсме. Томас заключал свой собственный, негласный союз с женщиной, которая подарила ему эту армию. Как только руки новобрачных были связаны красной лентой, лагерь взорвался. Завизжали скрипки, ударили бубны. В небо взметнулись искры от огромных костров. Выкатили бочки с крепчайшим черным элем и самогоном. Цыгане умели гулять так же отчаянно, как и воевать. Артур первым скинул пиджак и бросился в пляс с какой-то дикой цыганкой. Джон, всё еще не веря своему счастью, утащил Эсме вглубь танцующей толпы. Но Томасу было не до танцев. Пока вокруг бушевало первобытное веселье, он вместе с Катериной подошел к кибитке старейшин Ли. Пришло время получать дивиденды. Внутри кибитки пахло табаком и конским потом. Старый барон налил всем мутного самогона в железные кружки. — Кровь смешана, Шелби, — проговорила женщина, глядя на Томаса блестящими, умными глазами. — Теперь наши враги — ваши враги. — А наши — ваши, — Томас не притронулся к кружке. Он достал сигарету, и Катерина, не дожидаясь его просьбы, чиркнула спичкой, поднося огонь к его лицу. Цыгане с интересом наблюдали за этой сценой. В их культуре женщина знала свое место, но эта темноволосая леди в дорогом пальто держалась с Томасом как абсолютно равная. — Билли Кимбер контролирует скачки на юге, — начал Томас, и его голос разрезал духоту кибитки, как бритва. — У него полиция в кармане, но у него нет уличных солдат. Я собираюсь забрать его легальный бизнес. Вы дадите мне людей. Своих лучших бойцов, которые не боятся полиции. Взамен вы получите треть от всех нелегальных ставок на ипподромах, долю в защите пабов и... Томас сделал паузу, посмотрев на Катерину. Это была её идея, её финансовый капкан. — ...И легальную систему отмывания денег через конторы Шелби, — закончил Томас. — Ваши заработки с ярмарок больше не будут прятаться под половицами фургонов. Вы сможете покупать недвижимость в городе и лошадей на аукционах, и ни один налоговый инспектор короны не сможет к вам придраться. Старейшины переглянулись. Одно дело — воровать и резать глотки, другое дело — легальные, чистые деньги, которые давали настоящую власть. Сделка была заключена. Они вышли из кибитки обратно в оглушающий шум праздника. Вечер вступал в свои права. Небо над Блэк-Патч стало иссиня-черным, прорезанным всполохами огня. Катерина стояла чуть в стороне, прислонившись к деревянному колесу старой телеги. Она смотрела на беснующуюся толпу, на кружащегося в диком танце Артура, на Полли, которая пила наравне со старейшинами. Томас подошел неслышно. Он встал рядом, опираясь спиной о телегу так, чтобы их плечи соприкасались. Он достал фляжку с виски, сделал глоток и молча протянул ей. Катерина отпила, чувствуя, как огонь прокатывается по горлу. — Ты выиграл эту войну до того, как был сделан первый выстрел, Томас, — тихо сказала она, глядя на костер. — Мы выиграли, — поправил он. Томас повернул к ней голову. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах полыхала жизнь. Он был счастлив — настолько, насколько вообще мог быть счастлив человек с его демонами. У него была армия. У него был план. И у него была она. Он медленно взял её лицо в свои ладони. Его большие пальцы прошлись по её скулам. В этом хаосе, среди грязи, цыганских песен и запаха рома, он поцеловал её. Жадно, глубоко, с темной, отчаянной страстью, которая всегда сопровождала каждый их шаг. Катерина ответила на поцелуй, зарываясь пальцами в жесткую ткань его пальто. Вокруг них ревел табор, празднуя смешение крови, но Катерина знала: настоящая клятва прямо сейчас произносилась здесь, в тени, между ней и Томасом Шелби. Клятва, которая бросит вызов всему Бирмингему. И всему миру.

***

Уотери-лейн утопала в густом, непроглядном тумане, смешанном с мелким, колючим дождем. Этот дождь не смывал грязь Смолл-Хита — он лишь размазывал её, превращая улицы в черное, вязкое болото. Прошло две недели со дня свадьбы. Две недели, за которые Катерина полностью перекроила финансовую систему «Козырьков», вплетя в неё новые доходы от союза с семьей Ли. Она сидела за большим дубовым столом в кабинете Томаса, окруженная стопками накладных и гроссбухов. В камине трещали поленья, пахло дорогим табаком и крепким чаем. На мгновение ей показалось, что они неуязвимы. Что они построили крепость, стены которой не пробить ни пулям Кимбера, ни законам короны. Это была опасная иллюзия. Тишину дома разорвал истошный, пронзительный свист уличных мальчишек — сигнальщиков Шелби. Это был не обычный сигнал о приближении чужаков. Это был непрерывный, заливистый визг, означавший только одно: облава. Масштабная облава. Дверь кабинета распахнулась от мощного удара ногой. На пороге стоял Артур. Его лицо было бледным, как мел, а в руках он уже сжимал заряженный дробовик. — Томми! — рявкнул он, тяжело дыша. — Легавые. Целая армия, мать их. Они перекрыли оба конца улицы. Пешие, конные, с винтовками. Томас, сидевший на диване с документами, вскочил так резко, что бумаги разлетелись по ковру. Его лицо мгновенно потеряло все человеческие черты, превратившись в посмертную маску солдата во Фландрии. — Кимбер? — бросил он, выхватывая Веблей из кобуры под пиджаком. — Хуже. Кэмпбелл. И он привел с собой половину гребаного полицейского управления Бирмингема, — Артур бросил быстрый, темный взгляд на Катерину. — Они кричат в рупоры. Говорят, у них ордер. Катерина почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Томас подошел к ней в два широких шага, схватил за плечи, заглядывая прямо в глаза. — Слушай меня. Не выходи из этой комнаты. Что бы ты ни услышала, кто бы ни вошел — стреляй на поражение. Поняла? Он не дождался ответа. Развернувшись, он бросился к выходу, на ходу отдавая приказы Джону и парням, которые уже лязгали затворами винтовок в коридоре. Катерина не осталась в кабинете. Она бросилась к окну на втором этаже, осторожно выглядывая из-за плотной бархатной шторы. То, что она увидела, заставило её затаить дыхание. Уотери-лейн была наводнена синими мундирами. Их были десятки. Полицейские выстраивались в цепь, перекрывая пути к отступлению. На крышах соседних домов мелькали силуэты парней Шелби с винтовками. Смолл-Хит превратился в пороховую бочку, к которой уже поднесли зажженную спичку. В центре этой картины, словно режиссер в театре абсурда, стоял инспектор Кэмпбелл. На нем было безупречное пальто, он небрежно опирался на трость, а в руке сжимал белый лист бумаги. Двери дома Шелби распахнулись. Томас вышел на крыльцо один. Без пальто, в жилетке, с опущенной рукой, в которой тяжело блестел револьвер. За его спиной, в тенях дверного проема и окон, прятались Артур, Джон и еще с десяток вооруженных людей. — Вы ошиблись районом, инспектор, — голос Томаса разнесся над улицей, перекрывая шум дождя. В нем не было страха. Только ледяная, концентрированная угроза. — Уберите своих псов с моей улицы, пока я не приказал перестрелять их как бешеных собак. Кэмпбелл снисходительно улыбнулся. Он сделал несколько шагов вперед, остановившись на безопасном расстоянии. — Вы не диктуете тут правила, мистер Шелби, — голос инспектора сочился ядом и торжеством. Он поднял белый лист над головой. — У меня в руках ордер, подписанный главным судьей Бирмингема. Ордер на арест Катерины Хейс. Томас замер. Мускул на его скуле дернулся. Катерина у окна вцепилась побелевшими пальцами в подоконник. — Вы сошли с ума от опиума, старик, — процедил Томас. — Ей нечего предъявить. — Умышленное убийство, мистер Шелби, — торжествующе прогремел Кэмпбелл. — Убийство гражданина Великобритании, чье тело с пробитым затылком и следами кислоты было найдено в переулке за разрушенной аптекой. У нас есть свидетель. Человек, который поклялся на Библии, что видел, как мисс Хейс хладнокровно добила несчастного в подсобке. За это преступление в нашей славной стране полагается петля. Это была идеальная, грязная ловушка. Кэмпбелл не мог найти пулеметы. Он не мог дотянуться до самого Томаса, потому что его прикрывали все букмекеры и цыгане города. И тогда инспектор ударил в самое незащищенное, самое больное место. Он сфабриковал дело на женщину, из-за которой Томас терял рассудок. — Выдайте её, Шелби! — крикнул Кэмпбелл. — Выдайте убийцу, или мы возьмем дом штурмом. И тогда вы все пойдете под суд за сопротивление короне. Выбирайте: одна женщина на виселицу или вся ваша семья в кандалы! Катерина стояла у окна, не в силах пошевелиться. Ловушка захлопнулась. Если она выйдет — её повесят. Кэмпбелл не даст ей дожить до суда, она "случайно" погибнет в камере. Если она не выйдет... Она посмотрела на Томаса. И то, что она увидела в его позе, напугало её больше, чем слова инспектора и сотня полицейских. Томас медленно, театрально поднял револьвер и направил его прямо в грудь Кэмпбеллу. — Артур! — рев Томаса разорвал улицу. — Если этот старик сделает еще один шаг — стреляй в толпу! Джон! Дай команду на крыши! Раздался оглушительный, синхронный лязг десятков затворов. Парни Шелби взяли полицию на мушку. Кэмпбелл побледнел, его торжествующая улыбка медленно сползла с лица. Он рассчитывал на прагматизм босса банды. Он думал, что Томас Шелби, как холодный бизнесмен, пожертвует пешкой ради спасения короля и своей империи. Но перед ним стоял не бизнесмен. Перед ним стоял дикий зверь, готовый перегрызть глотку всему миру. — Томми, нет! — это был крик Полли. Тетя выскочила на крыльцо, хватая племянника за плечо. — Ты убьешь нас всех! Это армия короля! — Мне плевать на короля! — прорычал Томас, отбрасывая её руку. Его глаза были безумными, черными провалами. — Они её не получат! Я скорее сожгу весь Бирмингем до тла! Кэмпбелл! — он снова повернулся к инспектору. — У тебя есть минута, чтобы убрать своих свиней с моей улицы. Минута, прежде чем здесь начнется бойня, в которой ты сдохнешь первым! Напряжение достигло предела. Воздух гудел. Один случайный выстрел, один дрогнувший палец у молодого констебля — и Уотери-лейн утонет в крови. Кэмпбелл понял, что переоценил рассудок Томаса. Шелби действительно был готов отправить на тот свет половину полиции и всю свою семью, лишь бы не отдавать Катерину. Катерина, стоящая у окна второго этажа, видела всё это с пугающей, кристальной ясностью. Она не отшатнулась от окна. Она смотрела на взведенные курки, на бледное лицо Ады, мелькнувшее в коридоре, на Томаса, чья спина была напряжена как стальной трос. Ловушка захлопнулась. Если она сейчас не вмешается — Уотери-лейн превратится в братскую могилу. Томас умрет сегодня. Умрут Джон и Артур. Она не стала слушать его приказ. Развернувшись, Катерина бегом бросилась вниз по лестнице. Сердце колотилось так сильно, что заглушало шум дождя. Она вылетела в коридор, грубо оттолкнула плечом опешившего Артура, который целился из-за косяка, и распахнула входную дверь, шагнув прямо под холодный ливень. — Стой! — крик Томаса был похож на хрип раненого зверя, когда она вышла на крыльцо и встала прямо перед ним, физически перекрывая ему линию огня. — Томас, опусти оружие, — её голос, на удивление чистый и звонкий, разнесся над улицей, как удар колокола. Она даже не посмотрела на него, её ледяной взгляд был прикован к Кэмпбеллу. — Инспектор! Я сдаюсь! Я пойду с вами! — Нет! Кэт, назад в дом, мать твою! — Томас попытался грубо схватить её за локоть, его пальцы впились в её руку до синяков, он пытался затащить её за свою спину. Она резко обернулась. В её зеленых глазах не было ни капли страха — только абсолютная, невыносимая власть женщины, которая принимала решение за них обоих. — Посмотри на своих братьев, Шелби! — процедила она так тихо, чтобы слышал только он, но так жестко, что он замер. — Посмотри на Аду! Ты хочешь похоронить их сегодня из-за моей шкуры? Ты хочешь, чтобы их кровь текла по этим камням? Опусти пистолет. Ты не посмеешь убить их всех. Отпусти меня. Томас смотрел на неё, его грудь тяжело вздымалась, словно ему не хватало воздуха. В его глазах плескался чистый, первобытный ужас. Он был готов умереть за неё прямо здесь, он хотел этой бойни, но она лишала его этого права. Она приказывала ему жить. Кэмпбелл сделал короткий жест тростью. Четверо констеблей с винтовками наперевес двинулись к крыльцу. Катерина мягко, но непреклонно высвободила свою руку из ослабевшей хватки Томаса и медленно сошла по ступеням, держа ладони на виду. Она чувствовала спиной, как Томаса трясет от бессилия. Он не выстрелил. Он смотрел, раздавленный её жертвой, как двое полицейских грубо перехватывают её за плечи, заламывая руки за спину. Холодный металл наручников с резким щелчком сомкнулся на её запястьях, впиваясь в кожу. Этот лязг эхом отдался в самом сердце Томаса Шелби. — Благоразумное решение, мисс Хейс, — самодовольно процедил Кэмпбелл, когда её подвели к его черному автомобилю. Он бросил издевательски-победный взгляд на Томаса, застывшего на крыльце как каменная статуя. — Увезите её в Центральный. Центральный полицейский участок на Стилхаус-лейн был пропитан запахом дешевого табака, хлорки, мокрой шерсти мундиров и застарелого человеческого страха. Катерину провели по узким, тускло освещенным коридорам мимо камер, откуда доносились стоны пьяниц и ругань уличных воровок. Её не бросили в общую клетку. Конвоиры толкнули её в небольшую допросную без окон, где единственным источником света была раскаленная лампа под жестяным абажуром. Наручники с неё не сняли. Дверь захлопнулась. Катерина села на жесткий деревянный стул, держа спину идеально прямо. Вода стекала с её волос за шиворот дорогого платья, но она не дрожала. Она не собиралась доставлять Кэмпбеллу удовольствие видеть её сломленной. Прошло не меньше двух часов изматывающей, пыточной тишины, прежде чем заскрежетал засов. Инспектор Кэмпбелл вошел неторопливо. Он снял мокрое пальто, аккуратно повесил его на спинку стула напротив и бросил на стол серую папку с ордером. Он тяжело опустился на стул, сложил руки на набалдашнике своей трости и долго, изучающе смотрел на неё. — Вы оказались гораздо умнее, чем я смел надеяться, мисс Хейс, — наконец нарушил тишину инспектор. Его голос был вкрадчивым, лишенным той показной ярости, что была на улице. — Сегодня вы спасли жизнь Томасу Шелби. И его братьям. — Оставьте эти высокопарные речи для газетчиков, инспектор, — Катерина смотрела на него с нескрываемым, ледяным презрением. — Мы оба прекрасно знаем, что в этой папке нет ничего, кроме вашей грязной лжи. Свидетель, который якобы видел меня в переулке — куплен. Вы не сможете доказать убийство в нормальном суде. Кэмпбелл сухо усмехнулся. Это была улыбка хищника, загнавшего добычу в угол. — Мне и не нужно ничего доказывать присяжным, дорогая моя. Судья подпишет приговор не глядя. Вы знаете почему? Потому что Томас Шелби стал огромной занозой в заднице у слишком влиятельных людей. Вы думаете, дело в правосудии? О нет. Вас повесят, мисс Хейс. И не за убийство какого-то безымянного цыгана. Вас повесят исключительно для того, чтобы показать Шелби, что он не всемогущ. Чтобы вырвать ему сердце на глазах у всего города. Катерина слегка подалась вперед, насколько позволяли скованные за спиной руки. Наручники больно впились в кости. — Если вы хотели просто сломать его, вы бы спровоцировали стрельбу на Уотери-лейн. Или убили бы меня в камере до суда. Но вы сидите здесь и разговариваете со мной. Чего вы хотите на самом деле, Кэмпбелл? Инспектор откинулся на спинку стула и достал свой серебряный портсигар. Он неспеша закурил, наполняя тесную, спертую комнату запахом хорошего табака. — Я наблюдал за вами, Катерина. С того самого дня, как Томас начал свой агрессивный подъем. Я знаю о вашей роли. Я знаю, что это вы ведете его бухгалтерские схемы. Я знаю, что это ваша идея — связать семью Ли кровным браком, — Кэмпбелл выпустил струю дыма. — Вы — не просто его очередная подстилка из Смолл-Хита. Вы его чертов разум. Без вас Томас Шелби — просто дикий, обозленный уличный пес, переполненный паранойей и амбициями. А злой пес неизбежно делает фатальные ошибки. Он бросается под пули, он кусает тех, кто крупнее него. Вы сдерживаете его разрушительную ярость, направляя её в русло стратегии. Инспектор наклонился через стол, его глаза превратились в узкие щели. — Я хочу отсечь этой собаке голову. Я хочу, чтобы Шелби совершил ошибку и сам подставил себя под пулю короны. И он совершит её, как только останется один. Кэмпбелл открыл папку, достал ордер с подписью судьи и положил его на стол, пододвинув ближе к ней. — Я предлагаю вам сделку, мисс Хейс. Единственную сделку, которая сохранит жизнь вам и не даст Томасу развязать войну, в которой он погибнет. Я отпущу вас прямо сейчас. Дело об убийстве растворится в архивах. Вы выйдете отсюда свободной женщиной... при одном маленьком условии. Он выдержал паузу, наслаждаясь своей властью. — Вы уедете из Бирмингема сегодня же ночью. Навсегда. Вы исчезнете из жизни Томаса Шелби так, чтобы он решил, что вы его бросили из страха. Вы не скажете ему о нашей сделке. Потому что если он узнает, что я принудил вас, он пойдет войной на меня и мои силы, и будет убит. Выбор предельно прост: ваша любовь к нему, которая приведет вас на эшафот, а его — под пулеметы, или ваша жизнь и его шанс выжить без вас? Катерина закрыла глаза. Каждое слово Кэмпбелла било точно в цель. Пазл сложился идеально. Инспектор был гениален в своей изощренной жестокости. Он не мог убить Томаса физически из-за его влияния, поэтому решил уничтожить его изнутри. В темноте под опущенными веками она представила Томаса. Его смех, когда они были одни. То, как он спал, положив голову ей на колени среди разбитых витрин аптеки. То, как он был готов убить десятки людей час назад, лишь бы её не тронули. И она ясно осознала: Кэмпбелл прав. Любовь Томаса к ней стала той самой слабостью, через которую его уничтожат. Если она останется — он умрет из-за неё. — Я согласна, — её голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды, но в нем не было дрожи. Кэмпбелл удовлетворенно кивнул. Он достал зажигалку, щелкнул ей и поднес пламя к краю ордера. Плотная бумага вспыхнула, осветив допросную оранжевым светом, и осыпалась черным пеплом на грязный стол. — Мои люди отвезут вас обратно на Уотери-лейн, — Кэмпбелл встал, надевая пальто. — Сыграйте свою роль убедительно, мисс Хейс. Усыпите его бдительность. Поезд до Лондона отходит в четыре часа утра. Я лично буду ждать вас на перроне. Если вы не появитесь до отправления состава... я сожгу дом Шелби вместе со всеми, кто там будет находиться. Констебль вошел в комнату и грубо снял с неё наручники. Запястья горели огнем, на коже остались багровые борозды, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что прямо сейчас разрывало её грудную клетку на части. Когда черный полицейский Форд затормозил в конце Уотери-лейн и Катерина вышла на мокрую брусчатку, улица взорвалась. Полицейское оцепление уже было снято, и парни Шелби, дежурившие у дома с винтовками, тут же подняли крик. Дверь дома распахнулась. Томас выбежал под проливной дождь. Он преодолел расстояние между ними в несколько нечеловеческих прыжков и сгреб её в охапку с такой отчаянной, сокрушительной силой, что вышиб из неё воздух. — Кэтти... Господи, Кэтти... — он лихорадочно зарывался лицом в её мокрые волосы, его трясущиеся руки судорожно ощупывали её спину, плечи, словно он не мог поверить, что она здесь, живая и настоящая. От него разило виски, сигаретами и чистым, первобытным ужасом, который он только что пережил. Артур и Джон выскочили следом, осыпая её криками. — Как они тебя отпустили?! — ревел Артур. — Мы уже подняли парней Ли, мы собирались разнести этот чертов участок по кирпичику! Томас отстранился, взяв её лицо в свои широкие ладони. Его глаза, воспаленные и почерневшие от паранойи, бешено бегали по её лицу, замечая красные следы от наручников на запястьях. — Что он сделал? Что этот ублюдок тебе сказал? Катерина натянула на лицо свою самую безупречную маску. Ту самую маску абсолютного, профессионального спокойствия, которую она использовала, когда штопала их боевые ранения или когда продавала лекарства в аптеке. — Всё хорошо, Томми, — она выдавила легкую, успокаивающую улыбку, погладив его по ледяной щеке. — Это был просто блеф. У них не было никаких доказательств. Судья отказался подписать официальный ордер на арест без тела и реальных свидетелей. Кэмпбелл просто пытался нас напугать. Он думал, что заставит тебя сорваться и выстрелить в полицию первым. Когда он понял, что мы не сломались, а дело разваливается, ему пришлось меня отпустить. Она лгала так гладко, так безупречно, что Томас, ослепленный облегчением и любовью, поверил. Он закрыл глаза, шумно, прерывисто выдыхая, и снова прижал её к себе, зарываясь носом в её шею. — Пошли в дом. Ты вся промокла. Они заперлись в его кабинете. Томас был как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Он ходил из угла в угол, наливал себе виски, курил одну сигарету за другой, его речь была сбивчивой — он строил безумные планы, как они уничтожат Кэмпбелла, как купят нового судью, как вырежут каждого, кто стоял сегодня на этой улице. Катерина наблюдала за ним из кресла, чувствуя, как внутри неё умирает душа. Каждое его слово, каждый его жест, полный одержимой любви и планов на их совместное будущее, резал её без ножа. Он был готов положить весь мир к её ногам, не понимая, что этот мир убьет его самого. — Тебе нужно отдохнуть, Томми, — мягко прервала она его монолог, поднимаясь. — Ты не спал двое суток. Ты вымотан до предела. Я заварю тебе чай с травами. Тебе нужно успокоиться, иначе твое сердце не выдержит. Он остановился, посмотрел на неё взглядом, полным абсолютного, собачьего доверия, и кивнул. — Да. Только никуда не уходи отсюда. — Я буду здесь, — тихо ответила она. И это была её первая за вечер правда. Она вышла на кухню. Её руки действовали на автомате, хотя внутри всё кричало. Она достала из потайного кармана платья холщовый мешочек, который всегда носила с собой. Там не было обычного ромашкового чая. Там была смесь концентрированного экстракта корня валерианы, сонной одури и измельченных маковых головок — двойная доза, способная свалить даже такого крепкого, пропитанного адреналином мужчину, как Шелби, на несколько часов тяжелого, беспробудного, наркотического сна. Она заварила крутой кипяток, добавила травы и щедро влила туда патоки, чтобы перебить характерную горечь мака. Она вернулась в кабинет. Томас сидел на диване, тяжело откинувшись на спинку, растирая переносицу. Она подала ему фарфоровую чашку. — Пей, Томми. До дна. За то, что мы сегодня выжили. Он взял чашку. Его пальцы на мгновение накрыли её ладонь, горячие и сильные. Он выпил отвар большими глотками, слегка поморщившись от приторной сладости, но не сказав ни слова. — Иди ко мне, — он потянул её за руку, усаживая рядом с собой на диван и пряча её голову у себя на груди. Его подбородок лег на её макушку. — Я никогда не позволю им снова дотронуться до тебя, Кэт. Слышишь? Никому. Никогда. Я вырву им сердца. — Я знаю, Томми. Я знаю, — прошептала она, закрывая глаза. Она слушала, как бьется его сердце. Оно стучало ровно и властно, но с каждой минутой его удары становились всё медленнее. Травы делали свое дело быстро. Через пятнадцать минут его рука, собственнически обнимавшая её за плечо, безвольно соскользнула вниз. Дыхание стало глубоким, тяжелым и прерывистым. Томас Шелби, король Смолл-Хита, провалился в темный, искусственный сон, защищенный от реальности той, кого любил больше жизни. Катерина осторожно высвободилась из его объятий. Она встала, поправила подушку и бережно подоткнула ему под плечо шерстяной плед. Она позволила себе слабость лишь на одну, крошечную секунду — наклонилась и прижалась губами к его лбу, вдыхая запах табака, дождя и его кожи в последний раз. — Прощай, Томас Шелби, — беззвучно прошептала она в тишину кабинета. Она подошла к его массивному дубовому столу, включила маленькую настольную лампу с зеленым абажуром, достала лист плотной бумаги и перо. Слезы, которые она так отчаянно сдерживала всё это время в участке и перед ним, наконец хлынули из глаз непрерывным потоком, оставляя расплывчатые темные пятна на бумаге.

«Томас.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет в Бирмингеме. Не ищи меня. То, что я сказала тебе — ложь. Кэмпбелл не отступил. Он дал мне выбор: моя жизнь в петле и твоя неизбежная смерть в перестрелке с короной, или мой отъезд.

Я ухожу, чтобы ты мог жить. Твоя любовь ко мне стала твоей единственной слабостью, Томми. Из-за меня ты сегодня был готов убить своих братьев и сжечь дотла всё, что строил. Я не могу позволить тебе стать монстром. Я не могу быть причиной твоей гибели.

Не пытайся меня найти — если ты это сделаешь, Кэмпбелл пустит ордер в ход, и мы оба погибнем.

Выиграй эту войну. Возглавь семью. Живи так, как ты умеешь — безжалостно, холодно и ярко. Я люблю тебя больше жизни и прошу тебя — живи ради меня. Давай признаем честно, вряд ли нас ждало долго и счастливо — мы давно уже прошли этот этап. Но я люблю тебя, любила и буду любить.

Прости меня за всё.

Катерина Хейс.»

Она аккуратно сложила письмо пополам и положила его на самое видное место, прямо поверх его черных бухгалтерских книг, придавив тяжелой серебряной зажигалкой. Катерина накинула мокрое пальто, надвинула шляпку на глаза и выскользнула из дома через черный ход, не издав ни звука. Смолл-Хит спал, погруженный во тьму и ливень. Она бежала по знакомым грязным переулкам до своей старой, разрушенной аптеки. Ключ привычно повернулся в замке. Внутри пахло сыростью и золой. Она вытащила из—под вещей в уцелевшей спальне тяжелый кожаный саквояж, который предусмотрительно собрала еще месяцами ранее, предчувствуя, что жизнь с Томми закончится катастрофой. Дорога до железнодорожного вокзала Нью-Стрит казалась бесконечной Голгофой. Катерина шла, не оглядываясь, хотя каждый удар её сердца умолял её развернуться и побежать обратно в тепло его рук. На перроне было пустынно, только густые клубы белого пара от локомотива растворялись в дождливом тумане. У вагона первого класса, опираясь на трость, стоял инспектор Кэмпбелл. На этот раз он был один, без конвоя. Он смотрел на неё с выражением глубокого, холодного удовлетворения. — Вы поразительно пунктуальны, мисс Хейс, — он кивнул на железную подножку вагона. — Экспресс до Лондона отходит через три минуты. Катерина подошла к нему вплотную. Она не прятала заплаканных глаз и размазанной сажи на щеках. Она посмотрела на него с такой концентрированной, тихой ненавистью, что Кэмпбелл невольно напрягся, перехватив трость покрепче. — Вы выиграли эту битву, Кэмпбелл, — её голос был похож на шелест обнаженной бритвы. — Вы заставили меня уйти. Но вы совершили роковую ошибку. Вы думаете, что без меня Томас совершит глупость и сломается. Вы не понимаете одного: я забирала его боль и делала его человеком. Завтра утром он проснется, и всё, что у него останется внутри — это абсолютная, первобытная ярость. Он уничтожит вас. И я буду молиться каждому богу, чтобы это было медленно и мучительно. Инспектор поджал губы. Его самодовольная улыбка дрогнула. Он молча отступил на шаг, сухо указывая ей на дверь вагона. — Счастливого пути в столицу. Катерина поднялась по ступеням. Двери за ней с громким шипением закрылись. Раздался протяжный, надрывный гудок локомотива, разорвавший тишину ночи. Поезд дернулся, лязгнул сцепками и начал медленно набирать ход, рассекая бирмингемский туман. Катерина сидела в пустом купе, прижавшись горячим лбом к ледяному стеклу. Копоть, кирпичные трубы и размытые огни Смолл-Хита уплывали назад, растворяясь во мраке. Она оставила позади всё, что любила. Впереди был Лондон. Огромный, чужой и безжалостный город, пропахший ромом, патокой и грязными деньгами, где в кирпичных лабиринтах её уже ждала новая судьба. Но сейчас она закрыла глаза и впервые за эту бесконечную ночь позволила себе просто зарыдать в голос под монотонный, безжалостный стук вагонных колес.