Медведь и птичка

Камден-Таун просыпался иначе, чем Смолл-Хит. Здесь не было того давящего, утробного гула заводских труб, который въедался в кости и заставлял вибрировать оконные стекла. Утро в еврейском квартале Лондона начиналось с многоголосого, гортанного шума: скрипа тяжелых телег по мокрой брусчатке, криков торговцев, переругивающихся на смеси английского и идиша, и пронзительного крика чаек со стороны Риджентс-канала. Воздух здесь пах сыростью, речной водой, жареной рыбой и крепким чаем, а не железом и угольной пылью. Прошло восемь месяцев. Двести сорок дней с той ночи, когда лондонский экспресс увез Катерину прочь от Томаса Шелби, от инспектора Кэмпбелла и от петли, которая уже была затянута на её шее. Катерина открыла глаза. Утренний свет, пробивающийся сквозь чистые льняные занавески, падал на дощатый пол её маленькой, но уютной квартиры на втором этаже кирпичного дома. Она потянулась на узкой кровати, чувствуя, как уходит ночная мышечная дрожь. Кошмары всё еще навещали её, но теперь реже. Она встала, накинула на плечи простую шерстяную шаль и подошла к маленькой чугунной печи. На столе лежал свежий выпуск «Таймс», который мальчишка-разносчик по привычке бросал ей под дверь за пару пенсов в неделю. Катерина взяла газету двумя пальцами, даже не взглянув на первую полосу, скомкала её и бросила в печь, чиркнув спичкой. Это был её ежедневный ритуал. Она не читала газет. Она не слушала сплетен о политике и криминальных разборках. Она не хотела знать, кто кого убил на скачках, какие банды делят скаковые дорожки и что происходит в парламенте. Для неё Бирмингема больше не существовало. Катерина абстрагировалась от прошлой жизни с пугающей жестокостью. Она знала, что Ада Шелби переехала в Лондон вместе с ребенком после смерти Фредди, но Катерина ни разу даже не посмотрела в сторону кварталов Вест-Энда, где могла бы её случайно встретить. Она стала призраком. Полли Грей, скорее всего, была уверена, что она пересекла Атлантику и затерялась где-нибудь на улицах Нью-Йорка или Бостона — Катерина специально позаботилась о том, чтобы этот слух дошел до цыганских ушей перед её побегом. Пламя в печи жадно сожрало лондонскую хронику. Катерина отвернулась и начала одеваться. Теперь в Лондоне она с удовольствием наряжалась — ей почему-то нравилось быть красивой тут, будто бы стань она серой и строгой аптекаршей — непременно бы выделялась в улицах города. Часть волос она собирала в небрежный узел на затылке, скалывая их деревянной шпилькой. Она выглядела как обычная лондонская горожанка, сливающаяся с кирпичными стенами Камдена. Её квартира была похожа на оранжерею лесной ведьмы. С потолка на толстых нитях свисали пучки сушеной мяты, зверобоя, полыни и чабреца. На подоконниках в глиняных горшках зеленели живые побеги розмарина и базилика. Этот запах — горьковатый, травяной, успокаивающий — был её единственным настоящим домом. Выйдя на лестничную клетку и дважды повернув ключ в замке, Катерина начала спускаться вниз. На первом этаже дверь всегда была приоткрыта. — Кэтти! Девочка моя, ты опять не позавтракала! — раздался из глубины квартиры колоритный, певучий голос. На пороге появилась миссис Голдштейн — грузная, невысокая еврейская женщина с добрыми глазами, спрятанными за толстыми линзами очков, и руками, вечно перепачканными в муке или масле. Мириам была единственным человеком во всем Лондоне, чье имя Катерина знала и с кем поддерживала хоть какое-то подобие дружеских отношений. — Доброе утро, Мириам. Я перекушу на работе, честное слово, — Катерина позволила себе теплую, искреннюю улыбку, поправляя шаль. — На работе! В этой твоей пыльной лавке ты только дышишь сушеными корешками! — Мириам всплеснула руками. — Посмотри на себя, лондонский ветер унесет тебя прямо в Темзу. Зайди на углу в пекарню, купи себе свежей халы. Там работают шумные, неотесанные гои и наши мальчики, от них иногда пахнет так, будто они не хлеб пекут, а варят чертов эль, но выпечка у них — пальчики оближешь! Обещаешь? — Обещаю, Мириам. Куплю самую большую буханку, — рассмеялась Катерина, выскальзывая на промозглую лондонскую улицу. Камден-Таун кипел жизнью. Катерина шла по узким тротуарам, ловко огибая лужи и тележки торговцев. Она направлялась к лавке старого Исаака — торговца различными артефактами, специями и лечебными травами, который полгода назад взял её на работу, едва она перечислила ему латинские названия двадцати редких растений по памяти. Исаак был стар, слеповат, и Катерина фактически взяла управление лавкой в свои руки. Колокольчик звякнул, когда она переступила порог магазина. Здесь пахло кардамоном, гвоздикой, сушеной ромашкой и старым деревом. Работа стала её спасением. Она взвешивала порошки на крошечных латунных весах, смешивала мази от ревматизма для портовых грузчиков, заваривала успокоительные сборы для их уставших жен. В Камдене жило много людей, которым нужна была помощь, но которые по разным причинам не могли пойти к официальному врачу. Контрабандисты, нелегальные букмекеры, рабочие с травмами, о которых не стоило знать фабричному начальству. К полудню в лавку ввалился высокий, широкоплечий докер с рассеченной бровью. Кровь заливала ему глаз, он грязно ругался, зажимая рану грязной кепкой. — Садись, — голос Катерины прозвучал тихо, но с той самой непререкаемой стальной интонацией, которую она выработала в «Гаррисоне». Мужчина мгновенно замолчал и грузно опустился на табурет. Она не задавала вопросов. Взяв чистую марлю, перекись и свои инструменты, она начала быстро и профессионально обрабатывать глубокий порез. Её руки не дрожали. Она видела раны куда страшнее. Она зашивала пулевые отверстия и резаные раны от цыганских ножей. Для неё этот докер был просто работой. — У тебя легкая рука, мисс, — прохрипел рабочий, когда она закончила накладывать аккуратный шов. — И нервы как корабельные канаты. Другая бы в обморок упала от кровищи. — Приложите холодное и не пейте джин хотя бы два дня, иначе швы разойдутся, — сухо ответила Катерина, протирая руки спиртом. — С вас шиллинг. К вечеру, когда лондонский туман начал сгущаться, окрашивая газовые фонари в желтоватые, размытые ореолы, Катерина закрыла лавку. Она плотнее запахнула кардиган и вспомнила об обещании, данном Мириам. Пекарня на углу Чарльз-стрит ничем не выделялась внешне. Обычная вывеска, широкие окна, запотевшие изнутри от жара печей. Но когда Катерина открыла тяжелую деревянную дверь, её обоняние мгновенно уловило диссонанс. Внутри было жарко, пахло свежеиспеченным хлебом, сладкой сдобой, корицей. Но под этим привычным, уютным ароматом скрывался другой слой. Тяжелый, густой, пьянящий запах тростниковой патоки и крепкого темного рома. Запах нелегального алкоголя, который ни с чем не спутает человек, проживший годы бок о бок с бутлегерами. Катерина окинула взглядом просторное помещение. За прилавком стояли стеллажи со свежими буханками, плетеными халами и булочками. А вот люди, которые этот хлеб продавали, совершенно не походили на пекарей. Это были здоровенные, крепко сбитые мужчины с переломанными носами и тяжелыми взглядами. Они носили белые фартуки, перепачканные мукой, но двигались не как ремесленники, а как солдаты. За кассой стоял высокий, но не шибко крепкий мужчина с кипой на голове. Он вытирал руки полотенцем, подозрительно косясь на улицу. — Чего желаете, мисс? — спросил он, когда Катерина подошла к прилавку. Его голос был хриплым, еврейский акцент резал слух. — Одну большую халу и половину ржаного, пожалуйста, — Катерина достала монеты, сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица. Пока здоровяк, которого другие окликали именем Олли, заворачивал её покупку в бумагу, он потянулся к верхней полке. Его фартук слегка задрался, и Катерина абсолютно отчетливо увидела массивную рукоять револьвера, торчащую из кожаной кобуры на его поясе. Пекари в Лондоне не носили оружие, если только мука в подсобке не была лишь прикрытием для чего-то более огнеопасного. Она была не глупой. Восемь месяцев назад она управляла финансами самой опасной банды Бирмингема. Её натренированный глаз мгновенно считывал и потайные двери за печью, и то, как напряглись двое других мужчин у входа, когда на улице резко затормозила конная пролетка. Она поняла, что находится не в пекарне. Она стоит в самом центре чужой криминальной империи. И всё же Катерина сделала то, ради чего приехала в этот город. Она выбрала слепоту. Её не касалось, кто эти люди. Её не касалось, чей ром они варят в подвалах и в кого стреляют из этих револьверов. Томас Шелби остался в прошлой жизни, а криминальные разборки Камдена были не её войной. У неё был свой уютный мир из трав, тишины и чистой совести. — Ваш хлеб, мисс, — Олли положил теплый сверток на прилавок, сгребая монеты. Он посмотрел на неё тяжелым, оценивающим взглядом, но Катерина ответила ему лишь вежливым, пустым кивком покупательницы. — Благодарю, — она забрала сверток. — Хорошего вечера. Она вышла из жаркой, пропахшей патокой и опасностью пекарни обратно в прохладный лондонский туман. Катерина прижала к груди теплый сверток с хлебом, спрятала лицо от сырого ветра и быстро зашагала в сторону своего дома. Она улыбалась. Впервые за долгое время она чувствовала себя абсолютно свободной, растворившись в огромном городе, где никто не знал её имени, и где она могла просто покупать хлеб, не оглядываясь через плечо. Сверток с еще горячим хлебом грел руки сквозь плотную бумагу. Катерина толкнула тяжелую входную дверь своего дома и стряхнула капли лондонской мороси с зонта. На лестничной клетке первого этажа пахло жареным луком и куриным бульоном. Дверь квартиры миссис Голдштейн, как всегда, была приоткрыта — старая еврейка категорически отказывалась признавать лондонские правила частной жизни, считая весь дом своей расширенной зоной ответственности. — Мириам! — Катерина легонько стукнула костяшками пальцев по дверному косяку, просовывая голову в прихожую. — Я принесла то, что вы просили. — Заходи, заходи, девочка! Садись за стол, чайник только что вскипел, — раздался хлопотливый голос из кухни. Катерина прошла в крошечную, до отказа заставленную посудой, банками и вязаными салфетками кухню. В ней было невыносимо жарко и по-домашнему тесно. Она положила сверток на стол, и Мириам тут же развернула бумагу. Аромат свежеиспеченной халы мгновенно заполнил комнату, смешиваясь с запахом крепкого черного чая и вишневого варенья. — Ох, золотые руки у этих гоев на углу, чтоб им пусто было, — пробормотала Мириам, отрезая щедрые ломти хлеба большим кухонным ножом. — Садись, Кэтти. Ты бледная, как лондонский туман. Ешь. Катерина послушно опустилась на скрипучий деревянный стул. Она откусила кусок мягкого, сладковатого хлеба с хрустящей корочкой, и тепло разлилось по телу. Здесь, на этой крошечной кухне, под тиканье старых настенных часов, она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Мириам налила ей чай и села напротив, подперев щеку пухлой рукой. Её добрые, но пронзительные глаза за толстыми стеклами очков внимательно изучали лицо Катерины. — Скажи мне, Кэтти... — начала Мириам тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Сколько тебе лет? Тебе ведь скоро тридцать, так? Катерина чуть не поперхнулась чаем, но быстро взяла себя в руки, осторожно ставя чашку на блюдце. — Двадцать девять, Мириам. И я вполне довольна своим возрастом. — Довольна она! — соседка всплеснула руками, возведя глаза к закопченному потолку. — Красивая, умная женщина, руки золотые... И живешь как монашка в келье! Ни с кем не гуляешь, в пабы не ходишь, на танцы в выходные даже не смотришь. Возвращаешься из лавки и запираешься у себя. Разве это жизнь для молодой женщины? В твои годы у меня уже было трое детей и муж, который пил кровь, но хотя бы грел постель! Катерина опустила глаза на свою чашку. В груди привычно и глухо кольнуло. Перед мысленным взором мгновенно возникло лицо Томаса — резкие скулы, голубые глаза, запах дыма и виски. Мужчина, который грел не только её постель, но и выжигал душу. — Мое сердце занято, Мириам. Оно... осталось очень далеко отсюда. И я не ищу ему замену. Мириам тяжело вздохнула, погладив Катерину по руке. — Ох, девочки, всегда вы придумываете себе трагедии. Мужчины приходят и уходят, а молодость проходит, — она вдруг нахмурилась и ткнула пальцем в потолок. — Уж лучше бы ты нашла себе приличного клерка, чем терпеть то, что творится в нашем доме. Катерина вопросительно приподняла бровь. — Вы о ком? — Да об этом соседе на третьем этаже! — Мириам понизила голос до возмущенного шепота, словно боясь, что её услышат. — Медведь неотесанный! Я не знаю, откуда лендлорд его притащил, но это же наказание Господне! Топает своими сапожищами по ночам так, что у меня люстра звенит. Я отсюда слышу! Бормочет что-то себе под нос, как умалишенный, вечно в этой своей огромной шляпе и с бородой... А собака! Ты видела его собаку?! Да это же не пес, это теленок-убийца! Катерина едва заметно улыбнулась. Она снимала квартиру уже несколько месяцев, но с соседом так ни разу и не столкнулась. Она лишь слышала тяжелые, властные шаги сверху поздно ночью, глухой, рокочущий бас, разговаривающий с собакой, и чувствовала едва уловимый запах рома и сигар в коридоре. — Он меня не беспокоит, Мириам. Я крепко сплю. И мы ни разу не пересекались. — И слава Богу, девочка моя! — Мириам перекрестилась. — Я ему на днях говорю: «Дафук, вы бы хоть грязь с ботинок счищали на коврике», а он на меня посмотрел... Ох, Кэтти, у него глаза сумасшедшего. Уставился на меня из-под полей шляпы, прорычал что-то на нашем, я и разобрать не смогла, то ли проклял, то ли поздоровался, и пошел дальше со своим чудовищем на поводке. Держись от него подальше. От таких громадин одни неприятности. — Я буду осторожна, обещаю, — мягко рассмеялась Катерина, допивая чай. Мысль об огромном, грубом мужчине за стеной почему-то её не пугала. После того, как в твою дверь ломилась бирмингемская полиция с винтовками, странный лондонский сосед с тяжелой поступью казался просто забавной декорацией. На следующий вечер, когда сумерки уже плотным сизым покрывалом окутали улицы Камдена, Катерина осталась в лавке старого Исаака одна. Дождь монотонно барабанил по мутным стеклам витрины, смывая уличную грязь в водостоки. Внутри было тихо, пахло сушеной гвоздикой и пылью. Катерина зажгла керосиновую лампу на конторке, придвинула к себе тяжелый бухгалтерский гроссбух Исаака, достала чернильницу и перьевую ручку. Она открыла страницы, испещренные мелким, дрожащим почерком старика. Цифры прыгали, столбцы не сходились. Катерина аккуратно, методично начала выводить новые строчки своим каллиграфическим, холодным почерком. «Сушеная ромашка — 3 шиллинга 4 пенса. Настойка эвкалипта — 1 шиллинг. Сбор от кашля — 8 пенсов». Она писала, и с каждой выведенной цифрой её плечи расслаблялись всё больше. Магия простых, прозрачных чисел действовала на неё лучше любого снотворного. Тишина лавки внезапно сыграла с её сознанием злую шутку. На долю секунды шум лондонского дождя показался ей треском поленьев в камине на Уотери-лейн. В нос ударил фантомный запах дорогих сигар и пороха. Тогда, год назад, она сидела за огромным дубовым столом Томаса Шелби. В тех книгах, которые она вела, не было шиллингов за ромашку. Там были тысячи фунтов стерлингов от нелегальных ставок. Там были проценты от крышевания пабов. Там были суммы взяток, которые выдавались констеблям за то, чтобы они отворачивались, когда парни Шелби резали кого-то в переулках. Каждая цифра в тех гроссбухах была пропитана кровью, риском и грязью. Каждая колонка могла стать смертным приговором для всей семьи, если бы Кэмпбелл нашел эти записи. Она помнила то постоянное, фоновое чувство первобытного страха, когда любой стук в дверь заставлял сердце замирать, а руку — тянуться к револьверу под столом. Катерина моргнула, прогоняя наваждение. Капли дождя стекали по стеклу. Лампа освещала чистые, белые страницы книги Исаака. Здесь были только копейки. Честные, заработанные трудом пенсы. Из-за этих денег никто не придет с обрезом. Из-за этих записей никого не повесят. Катерина глубоко, судорожно вздохнула, позволяя этому осознанию заполнить её легкие. Она отложила перо, закрыла лицо руками и потерла уставшие глаза. Это была свобода. Абсолютная, прозрачная, кристально чистая свобода. Она больше не была частью криминальной империи. Она была просто женщиной, которая продает травы и сводит счеты в старой тетради. И в этой прозаичной, скучной рутине она нашла покой, о котором в Бирмингеме даже не смела мечтать.

***

Утро субботы выдалось на удивление солнечным и ясным. Лондонский смог немного рассеялся, уступив место прохладному, свежему ветру со стороны Темзы. Катерина, надев свое любимое темно-синее шерстяное пальто и закрепив волосы простой заколкой, отправилась на знаменитый рынок у шлюзов Камдена. Это был совершенно другой мир, живой пульсирующий организм, вплетенный в систему каналов. Здесь не было места меланхолии. Рынок бурлил многоязычной толпой, криками зазывал, гудками проплывающих мимо угольных барж и запахами жареных каштанов, дешевого эля и специй со всего мира. Катерина уверенно маневрировала в толпе. Она не жалась к стенам и не опускала глаза, как это делали многие одинокие женщины. В ней всё еще чувствовалась та стальная, непоколебимая стать, выкованная в барах Смолл-Хита. Местные карманники, инстинктивно считывая эту невидимую броню, обходили её стороной. Она подошла к лавке смуглого индуса, который продавал привезенные из колоний пряности в огромных джутовых мешках. — Доброе утро, мистер Сингх, — Катерина приветливо кивнула. — Мне нужен кардамон. Тот, что в закрытых бутонах, а не та труха, которую вы продали миссис О’Хара в прошлый вторник. И полфунта свежего мускатного ореха. Индус белозубо улыбнулся, узнавая постоянную, но очень дотошную клиентку. — Для вас, мисс, только самое лучшее. Из Кералы. Восемь шиллингов за всё. — Пять с половиной, — не моргнув глазом, парировала Катерина, аккуратно перебирая в пальцах зеленые коробочки кардамона, проверяя их на сухость. — Ваш мускатный орех пролежал в трюме лишнюю неделю, я чувствую запах влаги. Пять с половиной, и я куплю еще кору коричного дерева для настоек. После короткого, почти ритуального торга индус со смехом согласился, отсыпая специи в бумажные кульки. Катерина расплатилась и двинулась дальше вдоль рядов. Она купила набор пустых стеклянных флаконов у стеклодува, перекинулась парой шуток с продавцом яблок и взяла у уличной цветочницы маленький, перевязанный бечевкой букетик поздних астр за один пенс. Она подошла к самому краю Риджентс-канала. Вода была мутной, зеленовато-коричневой, в ней отражались кирпичные стены пакгаузов и серое лондонское небо. Катерина прислонилась спиной к чугунным перилам моста, вдыхая полной грудью влажный, дымный воздух рынка. Она откусила сочное, кисло-сладкое яблоко. Вокруг неё кипела жизнь огромного, равнодушного мегаполиса. Люди суетились, кричали, любили и ненавидели, и никому из них не было дела до Катерины Хейс. Она была песчинкой в этом котле. Хозяйкой своей собственной, маленькой, ничем не примечательной судьбы. Здесь не было необходимости оглядываться. Не нужно было проверять, заряжен ли револьвер в сумочке. Она смотрела на проплывающую мимо баржу и понимала, что впервые за многие годы она дышит без боли в груди. Бирмингем остался на дне стакана. Томас Шелби превратился в далекий, горький шрам. А она была здесь, в Камден-Тауне, с букетом дешевых цветов и чистой совестью, готовая жить с чистого листа. И ничто не предвещало того, что этот новый, безопасный мир вскоре будет безжалостно разрушен.

***

Декабрьский вторник выдался паршивым даже по меркам Лондона. Густой, желтоватый смог с Темзы смешался с ледяным дождем, превратив улицы Камден-Тауна в грязное, чавкающее месиво. В лавке старого Исаака было тепло, горела чугунная печурка, а воздух был густым от успокаивающего запаха сушеной лаванды и перетертого корня солодки. Исаак с самого утра мучился от приступа ревматизма. Катерина напоила старика крепким травяным отваром и отправила спать в заднюю комнату, взяв торговлю полностью на себя. День был тихим — в такую погоду на улицу выходили только бродяги или те, кого гнала крайняя нужда. Катерина стояла за прилавком, методично, почти медитативно перетирая в тяжелой каменной ступке сушеные ягоды можжевельника. Звук трущегося камня успокаивал её. В этом монотонном ритме не было места мыслям о Бирмингеме. Внезапно идиллия разорвалась на куски. Колокольчик над входной дверью не просто звякнул — он жалобно, истерично звякнул, когда тяжелая дубовая дверь распахнулась от мощного пинка. В лавку ввалились двое. Катерина мгновенно перестала толочь ягоды. Её позвоночник выпрямился, а рука инстинктивно, на долю секунды, дернулась к тому месту под прилавком, где у нее в лавке всегда лежал заряженный Webley. Оружия там не было, но рефлексы, вбитые Томасом Шелби, сработали быстрее разума. Она узнала их сразу. Это были те самые "пекари" с Чарльз-стрит. Первым вошел Олли — тот самый высокий еврей в кипе, который продавал ей халу. Сегодня на нем не было белого фартука. На нем было тяжелое, промокшее насквозь шерстяное пальто, а на голове — привычная кипа. За ним тяжело ступал второй мужчина, еще шире в плечах, с лицом, больше похожим на кусок плохо обтесанного гранита. От них разило мокрой шерстью, дешевым табаком, лондонской грязью и тем самым сладковатым, приторным запахом рома. И еще одним запахом, который Катерина ни с чем бы не спутала. — Эй, Исаак! — рявкнул Олли, стряхивая воду с пальто прямо на чистый дощатый пол. Его густой, рычащий бас заполнил маленькую лавку, заставляя стеклянные флаконы на полках тихонько зазвенеть. — Старик, вылезай! Дело срочное! Катерина не шелохнулась. Она медленно положила пестик на стол, взяла чистое полотенце и вытерла руки. Её лицо превратилось в ледяную, непроницаемую маску, которую она носила на Уотери-лейн. — Исаак не принимает, — её голос прозвучал спокойно, ровно и пугающе холодно на фоне их криков. — Он болен. Сегодня я за главную. Что вам нужно? Оба амбала замерли, наконец обратив на неё внимание. Олли прищурился, вглядываясь в её лицо сквозь полумрак лавки. — Я тебя знаю. Ты та дамочка, что покупает у нас хлеб, — он сделал тяжелый шаг к прилавку, нависая над ним как гора. — Слушай сюда, птичка. Иди в подсобку, растолкай старого еврея и скажи ему, что пришли люди от мистера Соломонса. И что мистеру Соломонсу срочно нужно его лекарство. Имя повисло в воздухе. Мистер Соломонс. Человек-невидимка, чьи люди носили револьверы под фартуками. — Я сказала, Исаак спит, — Катерина даже не моргнула. Она слегка оперлась руками о прилавок, глядя прямо в налитые кровью глаза Олли. — Если вы пойдете туда и разбудите его, у него поднимется давление, и он вообще ничего вам не смешает. Если вашему мистеру Соломонсу нужно лекарство, вы скажете мне, что именно, и я это приготовлю. Либо уходите в аптеку на Ребел-стрит. Второй громила, тот, что с гранитным лицом, глухо зарычал и сделал шаг вперед, угрожающе сунув руку за пазуху пальто. — Ты как разговариваешь? Я сейчас сам пойду и вытащу его за бороду... — Сделай еще один шаг в мою подсобку, и я вылью тебе в глаза кислоту для очистки инструментов, — не повышая тона, отрезала Катерина. Она не отвела взгляд, не отступила ни на дюйм. В её глазах была такая абсолютная, мертвая уверенность, что громила запнулся. Он привык, что женщины в Камдене визжат или прячутся под столом. Но эта женщина смотрела на него так, словно уже мысленно отмеряла размеры его гроба. Олли поднял руку, останавливая напарника. Он с интересом и долей уважения посмотрел на Катерину. — Тихо, Микки. Девчонка с характером. Он порылся в кармане и с громким стуком поставил на прилавок пустой стеклянный флакон из темного стекла. На нем не было этикетки. — Старик делает для мистера Соломонса особую настойку. От боли. У босса... тяжелые дни. Он рвет и мечет. Если я не принесу ему это зелье через двадцать минут, он скормит меня своей собаке. Ты сможешь это смешать, птичка? Или только ромашку заваривать умеешь? Катерина взяла флакон. Она открутила пробку и поднесла к носу. Её профессиональное обоняние мгновенно разложило сложный, тяжелый аромат на составляющие. — Кора белой ивы. Экстракт белладонны. И высокая концентрация лауданума, — Катерина нахмурилась, подняв глаза на Олли. — Это не просто лекарство от боли. Это лошадиная доза, способная свалить слона. У вашего босса адские мигрени или что-то посерьезнее? Олли напрягся, его лицо потемнело. — Не твое дело, от чего он мучается. Смешать сможешь? — Смогу, — Катерина развернулась к стеллажам. — Десять минут. И перестаньте пачкать мой пол. Она двигалась с безупречной точностью. Ступка, весы, флаконы. Отмерила порошок, добавила несколько капель густой, темной жидкости из запертого шкафчика, куда Исаак прятал опиаты. Мужчины молча наблюдали за её руками. Они ожидали увидеть суету испуганной помощницы, но видели ледяной профессионализм мастера. Когда Катерина закрутила новую пробку на свежем флаконе, она не стала сразу отдавать его Олли. Она поставила пузырек на прилавок и накрыла его своей ладонью. — Слушайте меня очень внимательно, — её голос стал жестким, властным. — Исаак, видимо, слишком стар, чтобы с вами спорить. Но я вижу концентрацию. Если ваш мистер Соломонс выпьет больше двадцати капель за раз, его сердце остановится. Вы меня поняли? — Босс сам знает, сколько ему пить, — огрызнулся Микки. — Если он выпьет лишнего, вы придете ко мне и скажете, что это я его отравила, — отчеканила Катерина. — Двадцать капель. Не больше. Растворить в воде, а не в чертовом роме, джине или что там ваш босс пьет. Передайте ему это слово в слово. Олли усмехнулся, обнажив желтые зубы. Он положил на прилавок толстую пачку смятых фунтов — в десять раз больше, чем стоило лекарство. — Передам. Как тебя зовут, птичка? — Мисс Хейс, — сухо ответила Катерина, забирая деньги. — Ну что ж, мисс Хейс. Мистер Соломонс не любит чужаков, которые суют нос в его рецепты. Но он любит, когда работа сделана быстро. Считай, что ты прошла проверку. Олли забрал флакон, кивнул напарнику, и они вышли из лавки так же стремительно, как и появились, оставив за собой лишь лужи на полу и тяжелый запах патоки. Катерина осталась стоять за прилавком в абсолютной тишине. Её сердце медленно возвращалось к нормальному ритму. Иллюзия спокойного Камдена только что треснула. Она поняла, что в этой стране нет безопасных мест. Тень таинственного мистера Соломонса накрывала даже эту тихую лавку. И хотя она отчаянно пыталась сбежать от криминального мира Бирмингема, криминальный мир Лондона только что сам пришел к ней на порог, вежливо постучавшись пустой склянкой из-под опиума.