Медведь и птичка

Декабрь в Лондоне не наступил — он обрушился. Он ложился на плечи тяжелым, влажным саваном, проникая сыростью под любую одежду и заставляя кирпичные стены домов покрываться ледяной испариной. Утро в маленькой квартире Катерины началось с монотонного, гипнотического стука дождевых капель по стеклу. Она стояла у окна, завернувшись в плотный шерстяной плед, и смотрела, как по улице, съежившись под черными зонтами, спешат рабочие. В руках она грела кружку с горячим отваром из шиповника и чабреца. Её лондонская рутина стала для неё своеобразной религией. В ней не было места хаосу. Каждое утро она поливала свои травы в горшках, протирала пыль с немногочисленной мебели, аккуратно застилала постель. Эта маниакальная чистота и порядок помогали ей держать внутренних демонов на коротком поводке. В дверь деликатно, но настойчиво постучали. Не дожидаясь ответа, ручка повернулась. В Камдене замки от соседей не спасали. — Кэтти! Я так и знала, что ты стоишь на сквозняке! — Мириам Голдштейн вплыла в комнату, как уютный, пахнущий корицей корабль. В руках она держала тарелку, накрытую льняным полотенцем, из-под которого вился умопомрачительный аромат. — Доброе утро, Мириам. Я просто смотрела на дождь, — Катерина отошла от окна, благодарно принимая тарелку. Под полотенцем оказались еще горячие, истекающие густым повидлом ругелах — традиционные еврейские рогалики. — Смотрела она. От лондонского дождя можно только чахотку высмотреть, — проворчала старушка, по-хозяйски присаживаясь на единственный стул у крошечного стола. — Ешь, пока горячие. Я встала ни свет ни заря. Опять этот медведь с третьего этажа спать не давал! Катерина села на край кровати, откусывая сладкое тесто. — Снова шумел? — Шумел?! Да он расхаживал там всю ночь, как тигр в клетке! — Мириам возмущенно всплеснула руками. — Бух-бух-бух! Туда-сюда в подъезде. И собака его выла, как покойник. Я уже хотела взять метлу и постучать ему по головешке, но побоялась, что он проломит пол и свалится мне прямо на кухню через два этажа. Клянусь, Кэтти, у него там либо тайный завод по производству гирь, либо совесть нечиста так, что спать не может. — Может, у человека бессонница. Или болят старые раны, — задумчиво произнесла Катерина, вспоминая Томаса, который точно так же мерил шагами кабинет на Уотери-лейн в самые темные часы ночи, пытаясь убежать от призраков Фландрии. Ей вдруг стало почти жаль этого невидимого гиганта с верхнего этажа, чьи тяжелые шаги она тоже слышала сквозь сон. — От старых ран пьют молоко с медом, а не расхаживают в сапогах! — отрезала Мириам, поднимаясь. — Ладно, девочка, беги в свою аптеку. И надень шарф! Ветер с канала сегодня злой. Лавка старого Исаака встретила её привычным полумраком и запахом сушеных корешков. Исаак сидел в задней комнате в кресле-качалке, читая Тору в свете единственной свечи. Старик всё больше сдавал, его руки, пораженные артритом, уже не могли точно отмерять миллиграммы ядовитых экстрактов, поэтому он безмолвно передал власть над прилавком Катерине. Этот день был похож на десятки предыдущих. Лондонский Вавилон тек через её двери непрерывным потоком. Первой пришла миссис Леви — жена местного портного. Она привела за руку бледного, кашляющего мальчика лет семи. — Мисс Хейс, спасите, — запричитала женщина, заламывая руки. — Доктор просит целый фунт за визит, а у нас таких денег нет. Он кашляет всю ночь, дышать не может! Катерина вышла из-за прилавка. Она опустилась на колени перед мальчиком, , уверенно приложила прохладную ладонь к его лбу, затем прижалась ухом к его худенькой грудной клетке, слушая дыхание. — Хрипы, но воспаления легких вроде бы нет, — её голос звучал ровно, вселяя мгновенное успокоение. — Я дам вам сироп из корня алтея и чабреца. Давать по столовой ложке трижды в день. И сделаю мазь на основе барсучьего жира и пихты — будете растирать ему грудь и спину на ночь. Укутывайте в теплую шаль. С вас шесть пенсов за всё. Она двигалась быстро, точно, без лишней суеты. Смешивала, взбалтывала, заворачивала. Позже, когда дождь ненадолго прекратился, в лавку забрел старый часовщик с дрожащими руками, просивший что-то от боли в суставах. Затем — молодая, испуганная девушка с синяком в пол-лица, которой Катерина молча, не задавая ни единого вопроса, дала свинцовую примочку и крепкий успокоительный сбор. Она стала для Камдена их знахаркой. Люди инстинктивно чувствовали в этой бледной, строгой женщине с ледяным взглядом какую-то невероятную внутреннюю силу. Она не сюсюкала, не жалела вслух, но её руки делали чудеса, а молчание было надежнее банковского сейфа. К обеду она вышла за хлебом. Воздух на улице был влажным и холодным, но из пекарни на Чарльз-стрит вырывались клубы густого, обжигающего пара. Катерина толкнула тяжелую дверь. Внутри, как всегда, пахло уютом и опасностью. Запах сдобы переплетался с густым, липким ароматом нелегальной патоки. За прилавком стоял Олли. Сегодня он был один в торговом зале. Увидев Катерину, мужчина прекратил протирать ножницы для обрезки бечевки и выпрямился. В его позе больше не было той снисходительной грубости, с которой он общался с обычными покупателями. — Добрый день, мисс Хейс, — его бас пророкотал в жарком помещении почти вежливо. — Добрый день, Олли. Мне как всегда. Халу и половину ржаного, — Катерина достала монеты, положив их на деревянную стойку. Олли завернул еще дымящийся хлеб в плотную бумагу. Передавая сверток, он на секунду задержал его в своей огромной ладони, покрытой шрамами и мукой. — Босс спал как младенец после вашей микстуры, мисс Хейс. Долго спал. Впервые за месяц не орал дурниной на весь подвал. Катерина не изменилась в лице. Она не стала улыбаться или благодарить за сомнительный комплимент. — Точная дозировка — это наука, Олли. Передайте вашему боссу, чтобы не пил её на голодный желудок. Опиум сжигает слизистую. Она потянула сверток на себя, забрала хлеб и вышла, оставив громилу задумчиво смотреть ей вслед. Она понимала, что эта крошечная беседа была проверкой. Они присматривались к ней. И она знала, что это лишь вопрос времени, когда они придут снова. Она не ошиблась. Это случилось ближе к вечеру, когда на Лондон уже опустились густые, непроглядные сумерки, а газовые фонари зажглись блеклыми, расплывчатыми пятнами. В лавке Исаака никого не было. Катерина протирала витрины, готовясь закрывать деревянные ставни. Колокольчик над дверью звякнул. В лавку вошли трое. Олли, Микки с каменным лицом и еще один, совсем молодой парень с перебитым носом, из которого на грязный воротник рубашки капала кровь. Из задней комнаты, услышав тяжелые шаги, шаркая ногами, вышел старый Исаак. — Господа… — дребезжащим голосом начал старик, щурясь в полумраке. — Чем могу служить… Олли даже не посмотрел на хозяина лавки. Он поднял руку, останавливая старика. — Иди читай свои книги, Исаак. Мы не к тебе. Нам нужна девушка. Исаак растерянно перевел взгляд на Катерину, но она лишь коротко, успокаивающе кивнула ему. Старик, ссутулившись еще больше, послушно скрылся за занавеской. Катерина положила тряпку на прилавок. Она не отступила ни на шаг, встретив тяжелый взгляд Олли. — Вы пугаете моих клиентов и пачкаете пол. В чем дело? — Дело в том, мисс Хейс, что нам нужна твоя помощь, — Олли подошел вплотную к прилавку. Он вытащил из кармана пальто измятый листок бумаги и бросил его перед ней. — То зелье, что ты сделала. Оно работает лучше, чем то пойло, которое Исаак мешал нам раньше. Мистер Соломонс приказал сделать запас. Десять флаконов. — Десять? — Катерина нахмурилась, пробегая глазами по кривым строчкам, нацарапанным чьим-то размашистым, агрессивным почерком. — Это огромное количество лауданума и белладонны. У меня нет столько сырья в свободном доступе, это нужно заказывать через оптовиков. — Сырье мы привезем завтра утром. В любых количествах. Ящиками, — отрезал Олли, кладя поверх бумажки толстую пачку фунтов стерлингов, перетянутую резинкой. Сумма была такой, что Исаак мог бы закрыть лавку на полгода. — Ты только смешай всё так же идеально, как в первый раз. И еще. Олли схватил за шкирку молодого парня с разбитым носом и рывком швырнул его к прилавку. Парень глухо застонал. — Этот идиот словил дубинкой по лицу от макаронников в доках. Кровь не останавливается второй час. Исаак обычно зашивал таких, но у старика руки трясутся, он только хуже делает. Зашей его, птичка. Катерина посмотрела на парня. Его нос был превращен в кровавое месиво, губа разорвана до десны. Запах криминала, железа и боли заполнил аптеку, перебивая аромат лаванды. Она могла бы отказаться. Она могла бы сослаться на то, что она не умеет. Но кровь Томаса Шелби, которую она так часто смывала со своих рук в Бирмингеме, словно звала её. Это был тот язык, который она понимала лучше всего. Язык выживания. — Посади его на стул. Сюда, под лампу, — скомандовала она, закатывая рукава блузки. Её голос мгновенно приобрел стальную, металлическую жесткость командира. Олли подчинился без единого слова, силой усадив стонущего парня. — Держи ему голову. Крепко, — приказала Катерина Микки. Она достала из ящика чистый спирт, нить и изогнутую медицинскую иглу. Она не дрогнула, когда щедро плеснула спиртом прямо на открытую рану. Парень взвыл и попытался вырваться, но Микки держал его как в тисках. — Сиди тихо, иначе останешься уродом на всю жизнь, — холодно процедила Катерина. Она начала шить. Быстрые, точные, безупречные движения. Никакой жалости, только чистая механика спасения плоти. Олли стоял рядом, скрестив руки на огромной груди, и завороженно смотрел, как эта хрупкая, элегантная женщина с лицом аристократки штопает уличного бандита с хладнокровием серийного убийцы. В ней не было ни брезгливости, ни страха перед ними. Через десять минут всё было кончено. Катерина завязала последний узел, отрезала нить ножницами и наложила тугую повязку, пропитанную антисептиком. — До свадьбы заживет, — она бросила окровавленную марлю в таз и пошла мыть руки под медным краном в углу. Парень, тяжело дыша, ощупал забинтованное лицо. — Спасибо, мисс… — В следующий раз уворачивайся, — сухо бросила она через плечо, вытирая руки полотенцем. Она вернулась к прилавку и посмотрела на Олли. Мужчина медленно кивнул. В его глазах читалось абсолютное, безоговорочное уважение. — Золотые руки. Я передам мистеру Соломонсу, что его заказ в надежном месте. За сырьем пришлю парней завтра на рассвете. — Завтра в десять. Раньше я не открываю, — отрезала Катерина, сгребая пачку денег со стола и пряча её в ящик конторки. — И передайте своему боссу, что если вы продолжите вламываться в мою лавку, постоянно пачкая только вымытый пол, я добавлю в его микстуру толченое стекло. Мы договорились? Микки поперхнулся воздухом от такой наглости, но Олли вдруг раскатисто, хрипло рассмеялся. — Договорились, мисс Хейс. В десять так в десять. Они вышли в лондонскую ночь, оставив Катерину одну в пропахшей кровью и спиртом лавке. Она оперлась двумя руками о деревянный прилавок, опустила голову и закрыла глаза. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Она пыталась сбежать от мафии. Она уехала на другой конец страны, сменила одежду, спряталась за баночками с ромашкой и безобидными рецептами. Но мафия — это не география. Это запах, который впитывается в кожу. Люди мистера Соломонса не просто так пришли к ней. Они почувствовали в ней «свою». Они увидели в ней того же холодного, расчетливого зверя, который жил в них самих. И теперь она стала их личным аптекарем. Катерина подняла голову и посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. Похоже, темнота Камден-Тауна только что официально признала её своей.

***

Утро в Камден-Тауне началось с тяжелого, свинцового тумана, который полз от черных вод Риджентс-канала, цепляясь влажными щупальцами за кирпичные трубы пекарен и пакгаузов. Лондонская сырость пробирала до костей, заставляя прохожих кутаться в мокрые пальто, но в лавке старого Исаака было жарко натоплено. Ровно в десять утра, секунда в секунду, колокольчик над дверью звякнул, и в тесное помещение ввалилась целая процессия, принеся с собой запах лондонской слякоти и патоки. Олли, Микки и еще двое крепких парней внесли два массивных деревянных ящика, от которых исходил резкий, удушливый аромат сырой земли, сушеной коры и сладковатой, пьянящей зелени. Они с грохотом опустили груз на пол перед прилавком, заставив стеклянные пузырьки на полках тревожно звякнуть. — Твое сырье, птичка, — выдохнул Олли, смахивая крупный пот со лба. — Тридцать фунтов отборной коры белой ивы, пять фунтов сушеной белладонны, привезенной прямиком из колоний, и столько маковых головок, что можно усыпить половину Ист-Энда. Босс сказал не скупиться ни на пенс. Катерина вышла из-за прилавка, вооружившись небольшим железным ломиком. Легким, отработанным движением она подцепила крышку первого ящика с характерным хрустом ломающегося дерева. Запустив руку в сухие, хрупкие листья, она растерла их между длинными бледными пальцами, поднесла к лицу и глубоко вдохнула. — Белладонна отличная. Сушили в тени, как положено, эфирные масла не испарились, — констатировала она, тщательно вытирая ладони о белоснежный передник. — Настойка будет исключительно крепкой. Я начну варить сегодня вечером, когда закрою лавку и никто не будет мешать. Заберете первую партию завтра к полудню. Пока она методично проверяла содержимое остального деревянного ящика, перебирая маковые головки, в лавку ворвался еще один человек. Он разительно отличался от громил Олли. Это был щуплый, донельзя нервный еврей в круглых очках с толстенными линзами, одетый в заношенный, но когда-то явно дорогой твидовый костюм. В руках он судорожно, до побелевших костяшек, сжимал потертый кожаный портфель и толстый амбарный блокнот. — Олли, это катастрофа, это конец! — затараторил он с сильным акцентом, нервно потирая переносицу и тяжело дыша. — Я всю ночь сидел над накладными с южных доков. Итальянцы Сабини не просто подняли тариф за проход наших барж на шлюзе, они нас грабят среди бела дня! Мы недосчитались почти восьмидесяти фунтов стерлингов на последней партии черной патоки! Если мистер Соломонс увидит эту дыру в отчете, он спустит с меня шкуру живьем и сделает из неё абажур для своего кабинета! Олли помрачнел, его массивные, поросшие щетиной челюсти угрожающе сжались. — Успокойся, Соломон. Может, ты просто считать разучился от страха? Ты учел долю портовых грузчиков? Таможню? — Я всё учел! Каждую проклятую монету! — чуть не плача, взвизгнул бухгалтер, шлепнув свой разбухший блокнот прямо на прилавок, в опасной близости от аптекарских весов Катерины. — Вот! Смотри своими глазами! Тридцать бочек по восемь шиллингов за галлон. Минус двенадцать процентов за молчание таможне, минус доля мальчишек на баржах… У меня не сходится! Цифры просто испаряются в тумане! Громилы сбились в кучу над блокнотом, хмуро и тупо глядя на аккуратные колонки цифр, как стадо баранов на новые ворота. Для них языком власти и силы были свинцовые кастеты, револьверы и ножи-бабочки. А эти чернильные каракули казались непостижимой черной магией, которая прямо сейчас угрожала их жизням неконтролируемым гневом невидимого босса. Катерина стояла в шаге от них, спокойно пересыпая сушеные листья в огромную стеклянную банку. Она даже не поворачивала головы в их сторону, но её слух, натренированный годами напряженной работы в эпицентре криминальных потоков Бирмингема, улавливал каждое слово, каждый нервный вздох счетовода. Цифры, произнесенные вслух, сами собой складывались в её голове в четкий, холодный, безупречный узор. — Вы неправильно считаете таможенный процент, — её голос прозвучал спокойно, ровно, как удар камертона, мгновенно разрезая панический гомон мужчин. Все четверо резко обернулись к ней, словно заговорила мебель. — Чего? — нахмурился Олли, поправив кипу на затылке. Катерина неторопливо закрыла банку, отряхнула руки от травяной пыли и подошла к прилавку. Она не спрашивала разрешения. Она просто развернула блокнот Соломона к себе, окинула взглядом страницу — ей потребовалось ровно пятнадцать секунд, чтобы найти кровоточащую рану в этом финансовом теле. — Вы вычитаете двенадцать процентов из чистой прибыли после оплаты услуг барж, — она постучала тонким ногтем по кривой строчке, исписанной карандашом. — А таможня берет свою взятку с валового объема, до того, как вы отстегнете своим грузчикам. Это базовая ошибка. Более того, вы считаете галлоны патоки по стандартному весу, забывая о физике. Зимняя патока гуще и тяжелее летней, поэтому в бочку банально влезает на три пинты меньше. Если вы пересчитаете валовый вес с поправкой на сезонную плотность и возьмете двенадцать процентов от исходной суммы, у вас не просто сойдется ваш отчет. У вас выйдет неучтенный излишек, примерно, в четыре фунта и шесть шиллингов. В лавке повисла абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только, как потрескивают сухие дрова в чугунной печурке да барабанит дождь по стеклу витрины. Бухгалтер Соломон, бледный как полотно, судорожно выхватил карандаш из-за уха и начал лихорадочно строчить новые цифры на полях блокнота. Его губы беззвучно шевелились, умножая и вычитая. Спустя минуту карандаш с тихим стуком выпал из его дрожащих пальцев на деревянную столешницу. — Матерь Божья Всемогущая… — прошептал он, медленно поднимая глаза на Катерину сквозь свои толстые линзы с таким благоговением, словно перед ним только что расступилось Красное море. — Она права. Ошибка в базовой конвертации. И в плотности патоки! Откуда… откуда вы это можете знать, мисс?! Олли и Микки потрясенно переглянулись. В их глазах медленно, но верно зарождалось понимание того, какого масштаба человек стоит перед ними. Женщины в их суровом мире не разбирались в валовом объеме контрабандного рома, откатах таможне и теневых схемах доков. Катерина посмотрела на них с тем самым снисходительным, холодным превосходством, с которым когда-то осаживала зарвавшихся букмекеров. — До того, как переехать в Лондон, я вела бухгалтерию в городе у предприятий, заведений и прочих, чей дневной оборот превышал ваши жалкие бочки с патокой в десятки раз, — ровным, почти скучающим тоном произнесла она, закрывая чужой блокнот. — Цифры никогда не врут, мистер Соломон. Врут только люди, которые не умеют их правильно читать. А теперь уберите свои бухгалтерские книги с моего прилавка. Мне нужно готовить токсичное лекарство для вашего босса, и мне нужно чистое рабочее место. Олли медленно, почти с суеверным почтением, сдвинул блокнот на край стола. — Я скажу боссу, мисс Хейс, — его раскатистый бас прозвучал непривычно тихо, почти вкрадчиво. — Я обязательно скажу мистеру Соломонсу, что в этой лавке живет не просто медик. У вас голова работает как чертовы часы. — Оставьте свои комплименты при себе, Олли. Идите. Завтра в полдень, — она отвернулась, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Они ушли, осторожно прикрыв за собой дверь, оставив Катерину одну в полумраке. Она оперлась руками о край прилавка, закрыла глаза и протяжно выдохнула. Она знала, что только что совершила колоссальную ошибку. Она слишком засветилась. Она добровольно показала им ту часть себя, которую клялась похоронить на Уотери-лейн вместе с воспоминаниями о Томасе. Но профессиональный инстинкт оказался сильнее осторожности. Она была частью криминальных империй, и видеть глупые, детские ошибки в накладных было для неё физически невыносимо. Тень Шелби всё еще стояла у неё за плечом, и она не могла притворяться глупой простушкой. Вечер опустился на Лондон черным, непроницаемым покрывалом. Дождь усилился, превратившись в настоящую стену ледяной воды. Катерина заперла лавку гораздо позже обычного — варка экстракта белладонны требовала ювелирной точности, постоянного помешивания и времени. Она возвращалась домой, плотно кутаясь в пальто и прячась под куполом черного зонта. Улицы Камдена были пустынны, лишь редкие кебы проносились мимо, разбрызгивая грязь. Мысли гудели в голове. Она отчетливо понимала, что банда пекарей теперь не оставит её в покое. Для них она перестала быть просто полезной аптекаршей; она стала потенциальным, невероятно ценным активом. Толкнув тяжелую, набухшую от влаги подъездную дверь своего дома, Катерина вошла в полумрак парадной. Газовый рожок на первом этаже давно перегорел. В подъезде гулял сквозняк, пахло сырой штукатуркой, подвальной плесенью и вчерашней жареной рыбой с кухни Мириам. Она начала подниматься по узкой деревянной лестнице на свой второй этаж. Старые ступени жалобно и протяжно скрипели под её кожаными ботинками. На площадке между этажами было совершенно темно — кто-то разбил единственный плафон. Катерина сделала шаг в густую, почти осязаемую тень и внезапно замерла. Её нога наткнулась на что-то огромное, излучающее тепло и абсолютно неподвижное. Из кромешной темноты раздался звук. Это был не собачий лай. Это был утробный, низкий, вибрирующий рык, от которого сами доски под ногами, казалось, задрожали, а по спине пробежали ледяные мурашки первобытного ужаса. В полумраке, полностью перегораживая ей путь наверх, медленно, с грацией убийцы поднялась массивная, звериная фигура. Это была собака, но размеры её казались совершенно неестественными, дьявольскими. Огромный бульмастиф, чьи мускулистые плечи доставали Катерине почти до талии. Во мраке тускло, желтоватым светом блеснули его глаза, а с тяжелых, обвисших брылей на ступени капала слюна. Это был тот самый «теленок-убийца», о котором в ужасе причитала соседка. Зверь «безумного медведя» с третьего этажа. Собака опустила массивную голову, мышцы под короткой шерстью напряглись, как натянутые стальные тросы. Рык стал громче, заполняя всё узкое пространство лестничной клетки. Одно резкое движение этой челюсти — и человеческие кости треснут, как сухие осенние ветки. Любая обычная женщина на её месте истошно закричала бы, бросилась бы бежать вниз, рискуя свернуть себе шею в темноте, или замерла бы в парализующем ужасе. Но Катерина Хейс давно перестала быть обычной женщиной. Она жила бок о бок с хищниками в человеческом обличии. Она делила постель с самым опасным зверем Бирмингема. Она прекрасно знала главное правило: страх — это кровь, которую звери чуют за милю. Она застыла на месте, не делая ни единого резкого движения. Её дыхание оставалось ровным, глубоким и спокойным. — Тише, мальчик. Тише, огромный ты дурачок, — её голос зазвучал низко, бархатно, без единой, даже самой крошечной ноты паники. Она медленно, очень медленно, не отрывая взгляда от желтых глаз во тьме, стянула с руки влажную перчатку и протянула голую, бледную ладонь вперед. Собака напряглась сильнее, рык перешел в угрожающее горловое клокотание. Катерина не отдернула пальцы. Зверь сделал осторожный, тяжелый шаг вперед и ткнулся влажным, горячим носом в её раскрытую ладонь. Он шумно втянул воздух. Катерина пахла лондонским дождем, сладковатой успокаивающей лавандой, горьким корнем алтея и терпким опиумом, который въелся в её кожу за вечер работы с экстрактами. Этот запах не нес адреналиновой угрозы. Он был природным, густым, почти гипнотическим. Рык внезапно оборвался, словно кто-то перерезал невидимую струну. Бульмастиф шумно, с присвистом выдохнул, его обрубок хвоста едва заметно, неуверенно вильнул. Он подошел еще ближе, всем своим огромным весом прижавшись тяжелой головой к её бедру, словно требуя ласки. Катерина облегченно выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах, и запустила тонкие пальцы в жесткую шерсть за его ушами, мягко, ритмично почесывая. — Вот так. Ты просто большой, грозный охранник, которому скучно сидеть взаперти, да? — тепло прошептала она, чувствуя невероятный жар его огромного тела. Внезапно сверху, с лестничного пролета третьего этажа, раздался щелчок замка и звук с силой распахивающейся двери. На грязные ступени упал длинный прямоугольник тусклого желтоватого света от лампы из квартиры. И вместе со светом лестничную клетку мгновенно заполнил густой, терпкий, удушливо-сладкий запах дорогих кубинских сигар и крепкого выдержанного рома. — Сирил! — голос, раздавшийся сверху, был подобен внезапному удару грома. Он был невероятно раскатистым, глубоким, с тяжелым, властным и непередаваемо грубым акцентом. — Сирил, собачий ты сын, немедленно иди сюда, пока я не спустился и не сделал из тебя плешивый коврик для прихожей! Катерина вскинула голову. На верхней площадке, полностью скрытый в тенях так, что ни одна черта лица не была видна, стоял человек. Свет падал из квартиры у него за спиной, превращая его в гигантский, пугающий силуэт. Но даже в темноте ощущалась его подавляющая, колоссальная физическая мощь. Широченные, как у медведя, плечи, тяжелая поступь, клубы сизого дыма, витающие вокруг его невидимого лица. Он стоял, небрежно опираясь одной рукой на дверной косяк, и смотрел вниз. Услышав гневный рык хозяина, бульмастиф виновато опустил уши, неохотно отстранился от Катерины, тяжело, по-человечески вздохнул и, переваливаясь, послушно потрусил вверх по крутым ступеням, исчезая в темноте за массивной спиной мужчины. Силуэт на площадке замер. В темноте вспыхнул и погас красный огонек сигары — невидимый мужчина глубоко затянулся, разглядывая одинокую женскую фигуру, стоящую пролетом ниже. — Ну надо же. Я, честно говоря, готов был спорить на шиллинг, что эта чертова псина откусит тебе лицо и принесет мне в зубах, — пророкотал голос сверху. В нем не было ни капли извинения. В нем скользило ленивое, почти театральное удивление, густо замешанное со скрытой, вибрирующей опасностью. — Обычно Сирил терпеть не может чужаков, шастающих на его территории. А ты стоишь тут, в темноте подъезда, и чешешь ему за ухом, как какому-то салонному пуделю. — Ваша собака умнее, чем кажется, — спокойно, без вызова, но с ледяным достоинством ответила Катерина, глядя прямо в черную тень, где должно было быть его лицо. — Она бросается только на тех, кто пахнет страхом. Силуэт хмыкнул. Этот короткий звук был похож на скрежет двух мельничных жерновов. — Не пахнет страхом, значит? — незнакомец сделал полшага вперед, но свет по-прежнему не касался его лица. — Знаешь ли, соседка… в Камдене отсутствие страха — это либо признак очень большого ума, либо симптом скорой, мучительной кончины. — Тогда, полагаю, я очень умна. И я видела монстров похуже огромной собаки, мистер, — сухо отрезала Катерина. Она не собиралась вступать в долгие ночные беседы с грубым соседом, пугающим весь дом. — Доброй ночи. И держите своего пса в квартире. Мириам с первого этажа может не пережить следующей встречи с ним. Не дожидаясь его ответа, она развернулась, звякнула ключами и подошла к своей двери. Ключ в замке повернулся быстро и беззвучно. Катерина скрылась в своей квартире, оставив пугающего гиганта стоять на верхней площадке в клубах густого сигарного дыма. Она закрыла за собой дверь на два оборота, прислонилась спиной к холодному дереву и медленно выдохнула. Сердце колотилось в груди. Так вот он какой, этот сумасшедший медведь с третьего этажа, — подумала она, скидывая влажное пальто. Грубый, опасный, с манерами портового грузчика и голосом, от которого дрожат стены. Очередной криминальный элемент Лондона, которых тут были тысячи. Она даже не подозревала, что за дверью этажом выше, в этот самый момент, невидимый хозяин Камден-Тауна, чье имя заставляло бледнеть полицию и конкурентов, задумчиво выпустил дым изо рта, глядя на её закрывшуюся дверь. Сирил крутился у его ног, всё еще слабо пахнущий лавандой и чужими, бесстрашными женскими руками. — Очень интересные у нас теперь соседи, Сирил, — пробормотал невидимый гигант себе под нос, и в темноте, под густой бородой, медленно расползлась опасная, заинтересованная улыбка. — Очень, блять, интересные.