Медведь и птичка

Ровно в полдень следующего дня лондонский туман немного рассеялся, уступив место мелкому, холодному, почти ледяному дождю, который монотонно стучал по стеклам лавки старого Исаака. Катерина стояла за прилавком, методично протирая чистой холщовой тряпкой небольшие стеклянные флаконы. Перед ней на деревянной столешнице выстроилась шеренга из десяти пузырьков темного стекла. Внутри каждого плескалась густая жидкость — результат её бессонной ночи. Экстракт белладонны, коры белой ивы и мака был выверен до миллиграмма. Это было химическое оружие, способное как даровать избавление от адских мук, так и навсегда остановить сердце, если ошибиться хотя бы на пару капель. Колокольчик звякнул, и в лавку ворвался пронизывающий сквозняк. Олли вошел первым, как всегда, заполняя собой пространство. За его спиной прятался Соломон — счетовод банды, который сегодня выглядел еще более бледным и издерганным, чем вчера. Его твидовый костюм промок, а круглые очки запотели. Под мышками он судорожно сжимал три толстых, перетянутых кожаными ремнями амбарных гроссбуха. — Добрый день, птичка, — бас Олли пророкотал в тишине аптеки. Он бросил взгляд на шеренгу флаконов, и в его глазах мелькнуло явное облегчение. — Вижу, наш заказ готов. Босс ждет не дождется. — Десять флаконов. Как и договаривались, — Катерина спокойно сдвинула пузырьки к краю прилавка. — Повторите ему еще раз: не больше двадцати капель. Я не несу ответственности, если ваш мистер Соломонс решит выпить половину флакона из-за плохих новостей и перестанет дышать. Олли кивнул, аккуратно, почти с нежностью складывая флаконы в кожаный саквояж. Он выложил на стол обещанную пачку денег, но уходить не спешил. Он тяжело вздохнул и покосился на счетовода. Соломон сделал неуверенный шаг вперед, положив свои тяжелые книги прямо перед Катериной. Он снял запотевшие очки и потер воспаленные, покрасневшие глаза. — Мисс Хейс... — голос бухгалтера дрожал, как осенний лист на ветру. — Я... мы... Олли передал мистеру Соломонсу то, что вы вчера сказали. Босс лично пересчитал цифры. И когда он увидел, что вы были правы, а я... что я облажался... Он разбил дубовый стул о стену. Катерина слегка приподняла бровь, не выражая ни сочувствия, ни страха. — И чем я могу вам помочь, мистер Соломон? Купить вам новый стул? Или зашить голову, если в следующий раз он решит разбить его о вас? — Хуже, мисс Хейс, гораздо хуже! — взмолился еврей, едва не падая на колени перед прилавком. — Босс понял, что итальянцы доили нас месяцами из-за моих просчетов. Он сказал, что если к утру понедельника отчеты за весь квартал не будут сведены идеально, копейка в копейку, с учетом всех выплат, откатов полиции и доли портовых крыс... он скормит меня своей собаке. А я не могу! У меня цифры пляшут! Там сотни накладных, там черный ром, патока, букмекерские ставки, грязные деньги с доков! Я умоляю вас! Соломон пододвинул к ней стопку гроссбухов. — Помогите мне. Босс не знает, кто вы, он знает только, что вы «умная аптекарша». Если вы возьмете эти книги... Я отдам вам половину своего жалования. Нет, я отдам вам семьдесят процентов! Только сведите эти дьявольские цифры, иначе я труп! Катерина посмотрела на потрепанные кожаные обложки книг. Они пахли табаком, сыростью и большими, очень грязными деньгами. Это был билет в один конец. Если она прикоснется к этим страницам, она снова станет тем, кем была в Бирмингеме — теневым кардиналом мафии, скрытым в тени. Олли молчал, но его тяжелый взгляд был красноречивее любых просьб. Он понимал: если Соломон не справится, босс в ярости может наказать всех. Эта скупая на эмоции женщина была их единственным шансом избежать кровавой бани в пекарне. Катерина медленно провела кончиками пальцев по краю верхнего гроссбуха. Искушение было слишком велико. Её мозг, привыкший к сложным денежным схемам Томаса Шелби, задыхался в Камдене от скуки, считая пенсы за ромашку. Ей не хватало этой числовой игры. — Я не переступлю порог вашей пекарни, — наконец произнесла она, и её голос был холодным, как сталь. — Я не хочу видеть вашего босса, не хочу знать его в лицо, и я не буду сидеть в ваших подвалах среди мешков с мукой и контрабандой. — Вам и не придется! — радостно, почти истерично взвизгнул Соломон. — Вы будете приносить мне книги сюда, в лавку, перед закрытием, — жестко продолжила Катерина, устанавливая свои правила игры. — Я буду забирать их домой и работать по ночам. Утром вы будете забирать чистые, сведенные документы. Ваш мистер Соломонс будет получать идеальные отчеты. Вы скажете ему, что наняли «кого-то», кто предпочитает анонимность. Если он спросит мое имя — скажете, что не знаете. Я просто «никто». Олли утвердительно кивнул, его лицо расплылось в широкой, облегченной улыбке. — Как скажете, птичка. Соломон принесет вам задаток вечером. Вы спасаете нам шкуры, мисс. Они ушли, оставив Катерину наедине с тремя томами криминальной истории Камден-Тауна. Она смотрела на них и понимала: игра началась снова. Ночь опустилась на Лондон, принеся с собой пронизывающий холод и завывание ветра в печных трубах. В своей маленькой, пропахшей травами квартире на втором этаже Катерина сидела за крошечным кухонным столом. Перед ней горела керосиновая лампа, освещая желтоватые страницы раскрытого гроссбуха. Это был хаос. Гениальный в своей жестокости, но абсолютно неорганизованный финансовый хаос. Катерина с упоением погрузилась в цифры. Она вычеркивала глупые ошибки Соломона, выстраивала новые схемы ухода от налогов, маскировала доходы от продажи нелегального рома под закупку экзотической муки. Её ручка порхала по бумаге, вырисовывая безупречные, каллиграфические колонки. Она не знала этого мистера Соломонса, но, судя по оборотам, он держал в страхе половину Лондона. Часы пробили два часа ночи. Катерина потянулась, разминая затекшую шею. И в этот момент с потолка, прямо над её головой, раздался грохот. Это был не просто звук шагов. Это был звук чего-то тяжелого, рухнувшего на пол с такой силой, что с потолка на стол Катерины посыпалась мелкая белая штукатурка. Затем раздался рык. Глухой, утробный, полный невыносимой, рвущей плоть боли. Катерина замерла, подняв глаза к потолку. "Медведь" с третьего этажа бушевал. Раздался звук бьющегося стекла. Затем тяжелые, неровные шаги — кто-то метался по комнате наверху, словно раненый зверь в клетке. Сквозь доски пола отчетливо послышалось тяжелое, хриплое дыхание, перемежающееся сдавленными ругательствами на жуткой смеси английского и идиша. Собака, огромный Сирил, испуганно заскулила. Катерина представила, как на первом этаже сейчас трясется под одеялом Мириам, молясь всем святым, чтобы потолок не обрушился им на головы. Она попыталась вернуться к цифрам. Грохот повторился. На этот раз это был звук перевернутого стола или шкафа. Рев боли наверху стал почти невыносимым. Катерина со стуком бросила ручку на стол. Её медицинский инстинкт, смешанный с раздражением человека, которому мешают работать, взял верх. Этот неотесанный грубиян с третьего этажа мог пугать Мириам сколько угодно, но он мешал ей работать. Она встала, подошла к своим запасам трав. Она не знала, что именно болит у её сумасшедшего соседа — старая рана, мигрень, зубы или гниющая кость. Поэтому она выбрала универсальное оружие. Она быстро вскипятила воду на примусе. Бросила в кружку щедрую горсть измельченного корня валерианы, добавила сушеную кору белой ивы, снимающую жар и спазмы, и, немного поколебавшись, капнула туда три капли чистейшего, концентрированного лауданума из своих личных запасов. Смесь получилась густой, темной и пахла так резко, что могло заложить уши. Для вкуса она добавила ложку меда. Катерина накинула на плечи шерстяную шаль поверх ночной сорочки, взяла дымящуюся кружку, захватила клочок бумаги с карандашом и бесшумно вышла на лестничную клетку. Она поднялась на третий этаж. Возле двери соседа пахло сигарами, пылью и чем-то металлическим — возможно, кровью. За дверью было слышно тяжелое, сбитое дыхание. Человек сидел на полу, привалившись спиной к двери с той стороны, и тяжело хрипел. Собака скулила рядом с ним. Катерина не стала стучать и требовать открыть. Она знала таких, как он. В момент уязвимости они нападают. Она опустилась на корточки, поставила дымящуюся кружку с лекарством прямо у щели под дверью. Затем приложила листок к стене и быстро нацарапала: «Выпейте это до дна и ложитесь спать. Если вас не убьет боль, вас убьет недосып. Вы пугаете старушку на первом этаже и мешаете мне работать. Соседка снизу». Она просунула записку под дверь так, чтобы белый край был хорошо виден. Затем Катерина поднялась, сжала кулак и громко дважды ударила костяшками в деревянную панель. Она развернулась и бесшумно, как призрак, спустилась обратно на свой этаж, заперла дверь и вернулась к гроссбухам, словно ничего не произошло. За деревянной дверью третьего этажа Алфи Соломонс сидел на полу, вцепившись пальцами в собственные волосы. Приступ боли был таким, словно ему в висок вбивали раскаленный ржавый гвоздь. Это случалось всё чаще. Его огромное тело, способное голыми руками сломать человеку хребет, предавало его, скручиваясь в судорогах. Сирил сидел рядом, тычась мокрым носом в его напряженное плечо. Два громких, четких стука в дверь заставили Алфи инстинктивно потянуться к револьверу, лежащему рядом на ковре. Но продолжения не последовало. Никто не ломился внутрь. Он тяжело, с кряхтением поднял голову. Под дверью белел клочок бумаги. А сквозь щель на лестничную клетку пробивался невероятно густой, успокаивающий запах трав и чего-то неуловимо знакомого. Алфи с трудом перекатился на бок, опираясь рукой о дверной косяк, и открыл замок. На лестничной клетке никого не было. Только тусклый лунный свет из окна освещал большую глиняную кружку, от которой поднимался пар. Он поднял кружку и записку. Его глаза, затуманенные болью, сфокусировались на ровном, изящном почерке. «...мешаете мне работать. Соседка снизу». Алфи издал звук, похожий на нечто среднее между болезненным стоном и хриплым смехом. Та самая сумасшедшая бесстрашная женщина со второго этажа. Та, что чесала Сирила в темноте. Она не испугалась его грохота. Она принесла ему, черт возьми, лекарство, отчитала его, как мальчишку, и исчезла. Он поднес кружку к лицу и втянул запах. Как человек, чья империя строилась на торговле опиумом и ромом, Алфи безошибочно узнал ноты лауданума. Идеальная дозировка. Смешано так профессионально, что даже лондонские врачи бы позавидовали. — Ну давай проверим, ведьма, не решила ли ты меня отравить, — прохрипел Алфи в пустой коридор. Он залпом выпил горячий, горьковато-сладкий отвар. Жидкость огнем прокатилась по горлу, упав в желудок тяжелым, теплым камнем. Алфи закрыл дверь, дополз до кровати и рухнул на неё прямо в одежде. Меньше чем через десять минут химия сделала свое дело. Боль, терзавшая его несколько часов, начала растворяться, затягиваясь мутной, мягкой пеленой. Спазм отпустил челюсти. Дыхание выровнялось. Хозяин Камдена провалился в глубокий, темный сон без сновидений. Утром Катерина проснулась от того, что в её окно светило бледное лондонское солнце. Ночь прошла в абсолютной, блаженной тишине. Гроссбухи, идеально сведенные и проверенные, лежали ровной стопкой на столе, готовые к передаче Соломону. Она умылась, оделась и подошла к входной двери, чтобы спуститься вниз и купить газету для растопки печи. Открыв дверь, Катерина замерла на пороге. На её половичке, аккуратно завернутая в чистую белую бумагу, лежала огромная, еще горячая плетеная хала и две сладкие булочки с корицей. От них исходил такой сумасшедший аромат сдобы, что у неё мгновенно заурчало в животе. Рядом стояла пустая глиняная кружка, вымытая до блеска. Никакой записки. Никаких слов. Катерина опустила глаза на выпечку, затем медленно подняла взгляд на темный лестничный пролет, ведущий на третий этаж. Губы её тронула едва заметная, легкая улыбка. Сумасшедший лондонский медведь умел говорить "спасибо". Она наклонилась, забрала горячий хлеб и кружку, и тихо прикрыла за собой дверь. В этом городе, полном грязи и криминала, она начала пускать странные, но удивительно крепкие корни. И она даже не догадывалась, что человек, чьи финансы она спасла этой ночью, и человек, чью боль она усмирила своим отваром, был одним и тем же монстром, чья судьба уже была намертво переплетена с её собственной.

***

Утро в Камден-Тауне началось не с крика петухов и не с лучей солнца, а с мерного, выводящего из себя грохота. Катерина сидела на краю своей кровати, обхватив ладонями горячую кружку с травяным чаем, и мрачно смотрела в потолок. Оттуда, с третьего этажа, доносились тяжелые, ритмичные шаги. Бух. Бух. Бух. Её невидимый сосед, этот сумасшедший неотесанный медведь, снова мерил шагами свою квартиру. Судя по звуку, он делал это в армейских сапогах, подбитых железом. С потолка на её чистый, выскобленный пол медленно планировала осыпаться мелкая белая штукатурка. Она сделала глубокий вдох, пытаясь подавить раздражение. В Бирмингеме она бы просто послала Артура или Джона выбить эту дверь и объяснить человеку правила приличия, но здесь, в Лондоне, её единственным оружием было терпение. Внезапно шаги наверху стихли, но вместо них раздался громкий, возмущенный рык, хлопок двери, а затем — тяжелый топот лап по лестнице. У двери Катерины раздалось громкое, сопящее дыхание и звук когтей, скребущих по дереву. Она поставила кружку, подошла к двери и распахнула её. На пороге сидел Сирил. Огромный, пугающий бульмастиф, чьи челюсти могли перекусить бедренную кость, смотрел на неё снизу вверх с самым несчастным и побитым выражением морды, на которое только была способна собака таких габаритов. Зверь тихо заскулил и ткнулся влажным носом в её подол, пахнущий лавандой и сушеной мятой. — Что, выгнал тебя хозяин за плохое поведение? — мягко спросила Катерина, опускаясь на корточки и запуская пальцы в жесткую шерсть на массивной шее. Сирил в ответ тяжело вздохнул и лизнул её запястье огромным шершавым языком. Она усмехнулась, вернулась на кухню, отрезала щедрый ломоть ветчины, которую вчера принесла Мириам, и скормила его псу. Сирил проглотил мясо не жуя, благодарно боднул её головой в колено и уселся на коврике, явно не собираясь уходить. Катерина взяла лист бумаги, карандаш и, прислонив листок к стене, размашистым, раздраженным почерком написала: «Уважаемый сосед. Ваша собака ищет у меня спасения от вашего невыносимого топота. Если вы не в состоянии выгуливать животное и вести себя тише слона в посудной лавке, я начну брать с вас плату за передержку и услуги психиатра для пса. Пожалуйста, купите себе тапочки. Соседка снизу». Она свернула записку, поднялась на пролет выше и бесшумно просунула бумагу под массивную дубовую дверь третьего этажа. Спустившись, она похлопала Сирила по боку: — Сиди здесь. Твой хозяин — варвар.

***

Лондонский ветер швырял в лицо пригоршни ледяной мороси, когда Катерина быстрым шагом шла к лавке Исаака. Она плотнее куталась в шерстяное пальто, погруженная в мысли о предстоящем дне. Но спокойного дня не вышло. Она едва успела перевернуть табличку на двери надписью «Открыто», как колокольчик надрывно звякнул, едва не слетев с пружины. В лавку ввалился Соломон. Счетовод банды выглядел так, словно его только что вытащили из петли. Его редкие волосы слиплись от пота и дождя, круглые очки сползли на кончик носа, а лицо приобрело цвет старого пепла. — Мисс Хейс! — выдохнул он, захлопывая за собой дверь и приваливаясь к ней спиной. Его грудь ходила ходуном. — Мисс Хейс, это конец. Я мертвец. Читайте по мне кадиш, я не доживу до вечера! Катерина невозмутимо сняла перчатки и бросила их на прилавок. — Успокойтесь, мистер Соломон. Вы портите мне ауру. Что стряслось? Напутали что-то? — Хуже! Я сам... я сам всё погубил! — Соломон бросился к прилавку, судорожно вцепившись в деревянный край побелевшими пальцами. — Я проверял вчерашние поставки с ирландских кораблей. Огромная партия рома, босс заплатил авансом. Я должен был подшить квитанцию с подписью капитана к главному отчету, который мистер Соломонс будет проверять сегодня в обед. Но квитанция... она выпала! Я шел через Камден-маркет, был ветер, у меня выпала папка... Я нашел все листы, кроме этого! Катерина нахмурилась. — И какова сумма в этой потерянной квитанции? — Четыреста фунтов стерлингов! — взвизгнул бухгалтер, и на его глазах выступили реальные слезы. — Четыреста фунтов наличными, мисс Хейс! Если босс не увидит бумагу с подписью, он решит, что я украл эти деньги и сбежал. Он не будет слушать про ветер. Он просто возьмет свой мясницкий тесак и... Соломон закрыл лицо руками, содрогаясь от рыданий. Катерина смотрела на этого жалкого, сломленного страхом человека. Она знала, как работают криминальные боссы. Мистер Соломонс, кем бы он ни был, убьет счетовода за потерю такого документа без колебаний, просто ради дисциплины. — Прекратите истерику, — голос Катерины разрезал воздух, как удар хлыста. — Слезами бумагу не вернешь. У вас есть чистый бланк из той же чековой книжки или накладной? Соломон замер, убирая руки от лица. — Д-да... бланки стандартные, портовые... Я всегда ношу несколько запасных. — Доставайте. Быстро, — скомандовала она, стремительно проходя за прилавок и открывая ящики своего аптекарского стола. Она достала небольшую стеклянную пиалу, пинцет, спиртовку и бутылочку с темной жидкостью. Соломон трясущимися руками положил на стол плотный, слегка шероховатый желтоватый бланк портовой таможни. — Вы помните, как выглядела подпись капитана? И как была заполнена бумага? Чернила, перо? — Катерина уже зажигала огонь. — Да! Да, у меня абсолютная память на цифры и буквы! Черные чернила, перо с широким концом, почерк корявый, капитан Макгуайр расписывается как пьяная курица! — закивал бухгалтер, начиная понимать, к чему идет дело, и от этого приходя в еще больший, но теперь уже благоговейный ужас. — Вы... вы хотите её подделать? Но мистер Соломонс — дьявол во плоти! Он по запаху чует свежие чернила, он поймет, что бумаге нет и часа! — Не поймет, если бумага пройдет правильную химическую обработку, — холодно ответила Катерина. — Садитесь за стол. Берите перо. Напишите мне образец подписи Макгуайра на черновике. Ну же! Следующие двадцать минут в лавке Исаака творилась чистая магия, смешанная с криминальным искусством. Катерина заварила в мензурке чифир из самого дешевого, черного как смоль чая. Добавила туда несколько капель йода и слабого раствора уксусной кислоты. Она взяла чистый бланк и с помощью губки аккуратно, но неравномерно пропитала бумагу этим составом. Бумага мгновенно пожелтела, приобретя вид документа, который несколько дней валялся в сыром трюме корабля и пропитывался запахом лондонских доков. Она подсушила бланк над спиртовкой, следя за тем, чтобы края слегка загнулись от жара. Затем она пододвинула бланк к себе, взяла перо с широким наконечником, макнула его в чернила, в которые предварительно добавила щепотку угольной пыли для "старения" цвета. Катерина бросила один-единственный взгляд на черновик Соломона, закрыла глаза, словно сканируя изображение в память, и уверенным, резким, корявым движением вывела сумму, дату и подпись ирландского капитана. Она бросила бланк на стол перед онемевшим бухгалтером. — Потрите её о свой грязный рукав, чтобы смазать свежесть, сложите пополам и положите в папку, — приказала она. — Уксус уберет запах новых чернил. Чай и йод дали эффект сырости. Никто не отличит её от оригинала. А теперь берите свои книги и уходите, мистер Соломон. И если вы еще раз потеряете документ, я лично скормлю вас вашему боссу, чтобы не тратить свои силы. Соломон взял документ. Бумага выглядела так, словно прошла через шторм, перепачканные руки докеров и сырость портовых складов. Подпись была идеальной. Бухгалтер посмотрел на Катерину так, словно увидел перед собой сошедшего с небес ангела мщения. — Мисс Хейс... Я ваш должник до конца моих дней. — Уйдите уже, — отрезала она, отворачиваясь к раковине, чтобы вымыть руки от йода.

***

В подвалах пекарни на Чарльз-стрит стоял густой запах рома, нелегальной патоки и сигарного дыма. В своем кабинете, заваленном ящиками с контрабандой, Алфи Соломонс сидел за массивным столом. Огромный, заросший густой бородой, в расстегнутой на волосатой груди рубашке, он был похож на ветхозаветного царя, решающего судьбы своего народа. Перед ним стоял бледный, потеющий Соломон, прижимая к груди пустой портфель. Алфи медленно, методично листал огромный гроссбух. Его тяжелый, немигающий взгляд сканировал строчки, написанные безупречным почерком аптекарши. Каждая цифра была на своем месте. Отчеты сходились идеально. Она была не просто умной. Она была гением. Алфи перевернул страницу и добрался до подколотых квитанций. Его взгляд упал на ирландскую накладную от капитана Макгуайра на четыреста фунтов. Алфи остановился. Его массивные пальцы, усыпанные золотыми перстнями, медленно коснулись бумаги. Он погладил её шероховатую поверхность. Затем он наклонился ближе и принюхался. Вместо привычного запаха портовой гнили, рыбы и дешевого табака, который всегда сопровождал ирландские бумаги, эта квитанция пахла... иначе. В ней был едва уловимый, почти стершийся, но всё еще различимый для его острого носа запах йода, уксуса и... лаванды. Той самой сладковатой лаванды, которой пах Сирил, когда возвращался с лестничной клетки. Той самой лаванды, которой пахло успокоительное зелье, спасшее его от мигрени. Алфи поднял глаза на дрожащего счетовода. Взгляд Соломонса был тяжелым, как могильная плита. — Соломон, друг мой, — пророкотал Алфи, и от этого ласкового тона бухгалтер едва не обмочился. — Скажи мне честно. Ты потерял оригинал, не так ли? Бухгалтер рухнул на колени прямо на каменный пол кабинета. — Мистер Соломонс! Клянусь, это был ветер! Я потерял её на рынке, но деньги уплачены, товар на складе! Я умолял мисс... я умолял бухгалтера Олли помочь мне! Она сделала это, чтобы баланс сошелся! Алфи Соломонс не взял тесак. Он не стал бить посуду. Он посмотрел на идеально подделанную подпись. На искусственно состаренную бумагу. Он представил себе, как эта безымянная женщина, сидя в своей аптеке, хладнокровно, с помощью склянок и чая, надула его, главу криминальной империи, просто чтобы спасти шкуру этого ничтожного счетовода. И сделала это так виртуозно, что любой другой человек в Лондоне ничего бы не заметил. Алфи откинулся на спинку скрипящего кресла, и вдруг подвалы пекарни содрогнулись от оглушительного, раскатистого, искреннего хохота. Он смеялся так, что на глазах выступили слезы. — Встань, Соломон, — прохрипел он, вытирая глаза огромной ладонью. — Встань, пока я не передумал. Ты жив только благодаря этой женщине. Она не просто бухгалтер, Соломон. Она, блять, Моцарт от криминального мира. Искусница! Он достал из ящика стола конверт, небрежно сунул туда пачку фунтов стерлингов и бросил Олли, который тихо стоял в углу. — Олли. Отнеси это дамочке. Скажи, что мистер Соломонс глубоко восхищен её талантами в области... каллиграфии. И скажи, что она стоит каждого моего пенса.

***

Вечер опустился на Камден. Катерина закрыла лавку, спрятав в сумочку тяжелый конверт, который час назад принес Олли. Премия от босса была неоправданно щедрой. Мистер Соломонс явно понял её игру с подделкой, но вместо гнева прислал деньги. Это означало, что она официально стала неприкасаемой в его иерархии. Она чувствовала странное, извращенное удовлетворение. Её ум по-прежнему стоил дорого. Катерина вошла в свой темный, холодный подъезд, поднялась на второй этаж и замерла перед дверью своей квартиры. На её половичке лежал клочок бумаги. Это был ответ от её невыносимого соседа с третьего этажа. Она наклонилась, подняла грубую, серую бумагу и поднесла к тусклому свету лампы. Почерк был размашистым, корявым, словно человек писал в приступе ярости, продавливая карандашом бумагу: «Женщина. Если ты еще раз накормишь мою собаку своей травой и ветчиной, я пришлю тебе счет от врача, потому что Сирил теперь отказывается жрать мои стейки. А если у тебя такие нежные уши, что тебе мешают мои шаги — купи себе беруши, или переезжай в гребаный монастырь. И да, твое зелье было сносным. — 3-й этаж». Катерина прочитала записку дважды. Сначала она возмущенно распахнула глаза, а затем её губы тронула холодная улыбка. Она открыла дверь, вошла в квартиру, не снимая пальто, целенаправленно прошла на кухню и взяла из угла длинную деревянную швабру. Катерина встала прямо под тем местом, где, как она знала, находилась кровать соседа, которая скрипела от его движений. Она подняла швабру и с силой, вкладывая в удар всю свою раздраженность, трижды ударила черенком в деревянный потолок. БАМ. БАМ. БАМ. Тишина. А затем сверху, прямо над её головой, раздался оглушительный, тяжелый удар огромного сапога в пол. БАХ. И раскатистый, приглушенный перекрытиями грубый смех. Оставив швабру в углу кухни и сняв, наконец, влажное от лондонской измороси пальто, Катерина прислушалась. Наверху было тихо — видимо, её «шваберный аргумент» или, что вероятнее, выпитый давеча отвар всё-таки заставили соседа утихомириться. Снизу, сквозь щели в старых деревянных перекрытиях, начал пробиваться густой, умопомрачительный аромат. Пахло печеным чесноком, куриным бульоном с укропом и топленым гусиным жиром. Желудок Катерины предательски свело. Она вспомнила, что за весь день, полный подделки документов и криминальной бухгалтерии, у неё во рту не было ни крошки. Она быстро умыла лицо холодной водой, переоделась в мягкое домашнее платье из темно-зеленой шерсти и, прихватив с собой в качестве гостинца баночку дорогого абрикосового джема из лавки Исаака, спустилась на первый этаж. Дверь Мириам Голдштейн, по своему обыкновению, была приоткрыта. Из щели валил пар и доносилось бодрое шипение масла на чугунной сковороде. — Мириам? — Катерина легонько стукнула в косяк и шагнула в прихожую. — Кэтти! Детка, заходи, закрывай быстрее эту дыру на улицу, ты впустишь весь лондонский туман ко мне в суп! — раздался из глубины кухни зычный, хлопотливый голос. Кухня старушки была полной противоположностью спартанскому, стерильному порядку Катерины. Это был настоящий хаос, но хаос невероятно уютный и теплый. На плите одновременно булькали три кастрюли, повсюду висели связки сушеного лука, на столе громоздились тарелки с разномастным цветочным узором, а окна были наглухо запотевшими от жара. Мириам, раскрасневшаяся, в огромном белом фартуке, поверх которого были надеты её неизменные очки на цепочке, уже металась от плиты к столу, расставляя приборы. — Садись, садись немедленно. Я видела в окно, как ты шла с работы. Ты похожа на привидение, Кэтти! Ветер с канала скоро будет продуваться сквозь твои ребра! — причитала она, ловко выхватывая из рук Катерины баночку с джемом. — Ой, ну зачем ты тратилась, глупая? У меня своего варенья полный буфет! Но спасибо, поставлю к чаю. А теперь ешь! Перед Катериной опустилась глубокая фаянсовая тарелка, до краев наполненная золотистым, наваристым куриным бульоном с домашней лапшой и кусками нежнейшего мяса. Рядом тут же приземлилась тарелка с хрустящими, обжаренными до медного цвета картофельными латкес. Катерина взяла ложку. Первый же глоток горячего бульона растекся по телу такой невероятной волной успокоения, что она невольно закрыла глаза и блаженно выдохнула. В Бирмингеме Томас водил её в лучшие рестораны, где подавали заморских улиток и французские вина, но ни один шеф-повар не мог сравниться с этой простой, обволакивающей заботой еврейской кухарки из Ист-Энда. Здесь, за этим столом, накрытым потертой клеенкой, Катерина чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась домой. Мириам стала её единственным настоящим другом, её якорем в этом чужом, равнодушном мегаполисе. — Божественно, Мириам. Вы волшебница, — искренне произнесла Катерина, приступая к еде с таким аппетитом, которого не чувствовала уже несколько месяцев. Старушка, удовлетворенно хмыкнув, грузно опустилась на стул напротив, подперев щеку пухлой рукой. Её глаза за толстыми линзами смотрели на девушку с нескрываемой, материнской теплотой. — Кушай, кушай. Тебе нужны силы, чтобы дышать пылью в этой своей аптеке, — Мириам не могла долго молчать, её природа требовала общения и непременного вмешательства в чужие судьбы. — Ну, рассказывай. Как прошел день? Опять приходили эти оборванцы с разбитыми носами? Катерина проглотила кусок латкес, аккуратно промокнув губы салфеткой. Она вспомнила трясущегося Соломона, поддельный вексель на четыреста фунтов и конверт с криминальной премией, который сейчас лежал у неё в сумочке. — Как обычно, Мириам, — Катерина выдавила легкую, безмятежную улыбку, профессионально лгя прямо в глаза своей спасительнице. — Миссис Коэн заходила за каплями от мигрени, потом пара рабочих просили мазь для суставов. Рутина. Ничего интересного. — Ничего интересного! В этом-то и проблема! — Мириам всплеснула руками, чуть не опрокинув солонку. Она подалась вперед, переходя на заговорщицкий шепот. — Кэтти, ты молодая, красивая женщина! У тебя осанка королевы, а глаза такие, что любой уважающий себя мужчина должен тут же падать к твоим ногам! И что ты делаешь со своей жизнью? Сидишь среди сушеных лягушек и пиявок старого Исаака! Неужели к вам в лавку не заходит ни один приличный молодой человек? Какой-нибудь клерк из банка? Или хотя бы помощник адвоката? В груди Катерины привычно, тупо кольнуло. Образ молодого клерка в строгом костюме вызвал у неё лишь горькую усмешку. Она знала, что ни один "приличный человек" не выживет рядом с ней. Её кровь была отравлена адреналином, запахом пороха и любовью к дьяволу в кепке с лезвиями. — Мои клиенты в основном предпочитают не представляться, Мириам, — мягко парировала она, отпивая чай. — Да и я не ищу знакомств. Мне хорошо одной. У меня есть моя работа, мои книги и ваши прекрасные ужины. Мне этого достаточно. — Достаточно ей! — фыркнула старушка, возводя глаза к закопченному потолку. — Это всё потому, что ты читаешь слишком много умных книг. Мужчины боятся женщин, которые умнее их. Тебе нужно чаще улыбаться и делать вид, что ты не умеешь считать сдачу! Они обе рассмеялись. Смех Катерины был тихим, но искренним. Ей нравилось это ворчание. Оно было таким обычным, таким нормальным, далеким от перестрелок, угроз и нелегального рома. Внезапно идиллия была нарушена. Сверху, будто прямо над кухней Мириам, раздался глухой, раскатистый звук падающего предмета — словно кто-то уронил пудовую гирю. За ним последовал тяжелый скрип половиц. Мириам мгновенно перестала улыбаться. Её лицо вытянулось, и она погрозила потолку половником, который схватила со стола. — Опять! Вот честно, он настоящий Шмок! Опять начинает свой ночной концерт! — зашипела она, понизив голос, словно боялась, что сосед с третьего этажа обладает суперслухом. — Я клянусь тебе, Кэтти, однажды я вызову полицию! Этот сумасшедший медведь сведет меня в могилу раньше времени! Мало того, что он топает как полк солдат, так от него еще и несет этими мерзкими сигарами на весь подъезд. А псина его?! Ты видела эту лошадь Баскервилей?! Катерина опустила взгляд в свою чашку с чаем, пытаясь скрыть легкую, насмешливую улыбку, скользнувшую по губам. Перед мысленным взором предстала утренняя записка с корявым почерком и угрозой выставить счет от ветеринара за закормленную ветчиной собаку. — На самом деле, Мириам, — Катерина неторопливо размешала сахар в чае, заговорив нарочито спокойным тоном, — он не такой уж и плохой. Старушка замерла с половником в руке. Её глаза за очками округлились до размеров блюдец. — Не такой плохой?! Девочка, у тебя от запаха белладонны помутился рассудок? Да он же бандит с большой дороги! Настоящий дикарь! Он со мной даже не здоровается, только рычит что-то из-под своей жуткой шляпы! — Он просто... обделен хорошими манерами, — Катерина пожала плечами, отправляя в рот кусок ругелаха. — Да, он шумный и невыносимо раздражающий. И пишет впопыхах с грамматическими ошибками. Но, знаете, его собака оказалась удивительно воспитанной. Сирил никого не тронет первым. — Сирил?! — Мириам чуть не поперхнулась воздухом. — Ты знаешь имя этого чудовища?! Ты что, с ним разговаривала?! — С собакой — да. Мы сегодня мило пообщались на коврике, — Катерина усмехнулась, наслаждаясь шоком соседки. — Я угостила его остатками вашей вчерашней ветчины. А хозяин... ну, мы обменялись парой любезностей через двери. Он действительно как раненый медведь, но, думаю, он не опасен для нас с вами. Просто человек с очень скверным характером и тяжелой поступью. Мириам перекрестилась, хотя никогда не была особо религиозной, и покачала головой с глубоким вздохом. — Ох, девочка. Твоя доброта тебя погубит. Ты во всех видишь пациентов, которых нужно вылечить. Даже в этом грубияне. Умоляю, держись от него подальше. От таких громил не жди ничего, кроме неприятностей и грязных следов на лестнице! — Не волнуйтесь за меня, Мириам, — Катерина накрыла пухлую руку старушки своей тонкой, бледной ладонью. — Я умею обращаться с медведями. Она допила чай, наслаждаясь теплом кухни, тиканьем старых часов и успокаивающим ворчанием Мириам, которая уже начала планировать меню на завтрашний день. И пока Катерина помогала убирать со стола грязную посуду, она поймала себя на мысли, что впервые за очень долгое время чувствует себя на своем месте. В этом маленьком, пахнущем чесноком и выпечкой мирке Камден-Тауна, зажатая между заботливой еврейской наседкой снизу и пугающим, но интригующим "медведем" сверху, она обрела тот странный, хрупкий баланс, который и называла теперь жизнью. И ей совершенно не хотелось этот баланс нарушать. Мириам подлила в чашки свежего чая, густого и темного, как сама лондонская ночь. Пар поднимался над столом, окутывая их уютным коконом, в то время как за окном дождь продолжал уныло хлестать по мостовой. Старушка долго молчала, наблюдая за тем, как Катерина бережно держит кружку, словно та была единственным источником тепла во всем мире. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старых ходиков, Мириам вдруг коснулась руки Катерины. Её ладонь была сухой, натруженной и удивительно горячей. — Знаешь, Кэтти, — тихо начала она, и её голос лишился привычной ворчливости, став глубоким и печальным. — Я ведь вижу, как ты смотришь на мой беспорядок на кухне. Ты ведь совсем одна в этом огромном, злом городе, так? Катерина замерла, не поднимая глаз от чая. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и лишенный привычного светского лукавства. — У тебя ведь никого нет, девочка? — Мириам подалась вперед, и её очки блеснули в свете керосиновой лампы. — Ни мамы, ни бабушки, которая пекла бы тебе булочки по субботам? Ты приехала сюда с одним чемоданом и пустым сердцем. Я ведь не ошибаюсь? Ты сиротка, Кэтти? Катерина медленно выдохнула, чувствуя, как в горле встает знакомый, горький ком. Она редко позволяла себе заглядывать в те глубины памяти, где жили образы её семьи. Это было слишком больно — или, что еще хуже, слишком пусто. — Я почти не помню их, Мириам, — шепотом ответила она, и этот шепот прозвучал громче крика в тесной кухне. — Маму я помню только как запах... чего-то цветочного, кажется, лаванды и старой пудры. И руки. Очень тонкие, прохладные пальцы. Но лица нет — она всегда была занята работой. А бабушка... я даже не уверена, была ли она. В моей жизни не было никого, кто просто пёк бы хлеб и ворчал на меня из-за мокрого подола. Она подняла глаза на Мириам, и в их зелени промелькнула такая пронзительная, детская тоска, что старушка невольно сглотнула. — Все мои воспоминания — это чужие люди, чужие дома, — продолжала Катерина, и её голос окреп, хотя в нем всё еще дрожала боль. — В Бирмингеме были... другие люди. Они стали мне семьей, но это была чужая семья. Там не было места вот такому чаю. Там не было никого, кому было бы дело до того, надела ли я шарф. Мириам грустно улыбнулась, и её морщинки вокруг глаз стали еще глубже. Она всё поняла. Она видела это в каждом движении Катерины, в том, как девушка инстинктивно придвигается ближе к теплу, как она затихает, когда старушка начинает рассказывать свои бесконечные истории о соседях. — Значит, я для тебя вроде как экспонат из музея, да? — мягко поддразнила она, пытаясь разрядить обстановку, но тут же посерьезнела. — Ты видишь во мне ту самую маму или бабушку, которую у тебя украли так давно, что ты забыла их имена. Ты приходишь сюда не за супом, Кэтти. Ты приходишь за тем, чтобы почувствовать, что ты — просто девочка, о которой кто-то заботится. Катерина опустила голову, пряча лицо в паре, исходящем от чая. Ей было непривычно чувствовать себя такой прозрачной, такой беззащитной перед этой простой женщиной. — Иногда мне кажется, — тихо призналась Катерина, — что если бы я не встретила вас на этой лестнице, я бы окончательно превратилась в камень. Вы... вы единственный человек в Лондоне, Мириам, ради которого я готова бросить свои дела и просто сидеть здесь, слушая, как кипит чайник. Для меня это — настоящая роскошь. Большая, чем все изумруды мира. — Ну, тогда слушай меня внимательно, Кэтти, — строго, но с безграничной нежностью сказала старушка. — Пока я жива и пока у меня есть мука в буфете, ты не будешь одна. Ты можешь строить из себя ледяную леди, можешь воевать со своим медведем на третьем этаже, но здесь, на моей кухне, ты — моя. И я буду лезть не в свое дело, буду спрашивать про твоих кавалеров и заставлять тебя есть добавку, пока ты не лопнешь. Поняла? Катерина почувствовала, как по щеке скатилась одна-единственная горячая слеза. Она быстро смахнула её, кивнув и слабо улыбнувшись. — Поняла, Мириам. Спасибо. — Ну вот и славно. А теперь ешь этот ругелах, я зря его пекла, что ли? — старушка снова превратилась в хлопотливую наседку, подвигая к ней тарелку. — И кстати, раз уж мы о семье... Тяжесть, давившая на сердце, на время отступила, растворившись в тепле этой кухни. Она знала, что завтра снова наступит борьба, снова будут цифры, яды и тайны невидимого мистера Соломонса. Но сейчас, под защитой этой мудрой и ворчливой женщины, она наконец-то позволила себе просто быть дома. Впервые за всю свою сознательную жизнь.