Медведь и птичка

Ночь со вторника на среду выдалась на редкость промозглой, пропитанной ледяным лондонским отчаянием, которое пробирает до самых костей. Ветер с Риджентс-канала завывал в узких печных трубах Камдена так, словно там застряли и бились в агонии сотни неупокоенных душ. Старый дом скрипел, перекрытия стонали, словно мачты тонущего корабля. Катерина спала тревожно, урывками, сбросив на пол теплое одеяло. Тиканье настенных часов в тишине спальни казалось слишком громким, почти агрессивным. Но разбудило её не оно. С потолка, со стороны третьего этажа, донесся звук, от которого кровь мгновенно стыла в жилах. Это был не привычный, раздражающий тяжелый шаг её «медведя». Это был отчаянный, глухой грохот — звук падающей тяжелой мебели, звон разбитого стекла и, что самое страшное, пронзительный, сдавленный собачий скулеж, переходящий в булькающий хрип. Катерина резко села на кровати. Сердце ударилось о ребра. Она прислушалась, затаив дыхание. Скулеж наверху сменился жутким, влажным звуком непрекращающихся рвотных позывов. Зверь задыхался. И сквозь эту агонию прорывался тяжелый, панический топот хозяина, который метался по комнате, снося всё на своем пути. Спустя долгую, мучительную минуту грохот переместился на лестничную клетку. Старые доски заскрипели и прогнулись так, словно по ним тащили чугунный рояль. А затем в дверь Катерины ударили. Не постучали, а именно ударили — всем телом, отчаянно, с такой сокрушительной силой, что задрожала дверная коробка, а с потолка посыпалась пыль. Она не стала тратить время на раздумья. Накинув плотный шерстяной халат прямо поверх тонкой сорочки, она машинально сунула руку в карман, где всегда лежал маленький флакон с концентрированным перечным экстрактом — и щелкнула тугим английским замком. То, что она увидела на пороге, заставило её отшатнуться на полшага назад. Огромный, пугающий сосед с третьего этажа стоял перед ней чуть ли не на коленях. На нем не было привычного пальто — только расстегнутая на волосатой груди белая рубашка, насквозь промокшая от пота, собачьей слюны и чего-то пугающе темного. На его татуированных руках, как сломанная игрушка, лежал Сирил. Восьмидесятикилограммовый бульмастиф, гроза всего дома, бился в жесточайших, неестественных судорогах. Его задние лапы были вытянуты как палки, мышцы спины свело дугой. Из массивной пасти густой, пузырящейся белой шапкой шла пена, смешанная с сукровицей. Глаза пса были закачены так сильно, что виднелись только красные, воспаленные белки. Лицо мужчины скрывалось в полумраке лестничной клетки, искаженное первобытной паникой, но его голос вибрировал от невыносимого, рвущего душу ужаса. В этом голосе не было ни капли того издевательского высокомерия, с которым он оставлял ей записки. — Соседка... — прохрипел он, едва переводя дыхание под тяжестью бьющегося в конвульсиях зверя. Его огромная грудь ходила ходуном. — Ты знаешь всё это дерьмо, я знаю, что ты можешь помочь. Умоляю, блять, сделай хоть что-нибудь! Он умирает! Времени на шок не было. Инстинкт и холодный, безжалостный разум Катерины включились мгновенно, полностью вытесняя любые человеческие эмоции. Она перестала видеть перед собой грубого соседа — теперь это был просто пациент и критическая ситуация. — Заносите. На кухонный стол. Быстро, не стойте как истукан! — скомандовала она, распахивая дверь шире и освобождая проход. Мужчина, тяжело, со свистом дыша, ввалился в её маленькую, пахнущую чистотой и лавандой квартиру. Он с грохотом опустил огромную, дергающуюся собаку на хрупкий деревянный стол на кухне. Стол жалобно, протяжно заскрипел под тяжестью двух тел — пса и навалившегося на него хозяина. Сирил издал глухой, булькающий стон, его челюсти щелкнули, едва не откусив собственный язык. — Что он съел? Когда это началось? — Катерина уже была у своих навесных шкафчиков, её руки молниеносно перебирали стеклянные флаконы, баночки с порошками и мензурки. — Я не знаю, блять! Какая-то мразь раскидала куски сырого мяса у южного шлюза! Шпана, отморозки, чтоб их всех перерезали и пустили на корм рыбам! — рычал мужчина, нависая над столом. Его огромные руки тряслись, когда он пытался удержать бьющуюся в конвульсиях голову пса. — Он схватил кусок... Я попытался вытащить из пасти, но он проглотил. Спустя час его начало рвать кровью и пеной. — Стрихнин или мощный крысиный яд. Токсин уже в крови, — констатировала Катерина тоном хирурга. Она резко обернулась, держа в руках бутылку с мутной розовой жидкостью, толстую резиновую трубку и металлическую воронку. — Отойдите от стола. Дайте мне место. — Я буду держать его! Он в агонии, он порвет тебя от боли, ты не справишься с его весом! — зарычал сосед, его глаза лихорадочно блестели в свете кухонной лампы. Он не сдвинулся ни на дюйм, его пальцы намертво вцепились в загривок собаки. Катерина подошла к нему вплотную. В её зеленых глазах сверкала ледяная, абсолютная ярость, не терпящая ни малейших возражений. При росте чуть выше среднего, она умудрилась посмотреть на этого гиганта так, что воздух вокруг них словно заледенел. — Выйди. Вон. Из. Моей. Квартиры, — её голос был тихим, но резал пространство, как обнаженный скальпель. — Твоя паника передается собаке. Ты провоцируешь новые судороги. Ты мешаешь мне работать. Если ты сейчас же не уберешься за дверь, он сдохнет прямо на этом столе через пять минут, и это будет твоя вина. Вышел! Мужчина замер. Его ноздри раздувались. Никто и никогда в этом проклятом городе не смел так с ним разговаривать. Но он посмотрел на умирающего Сирила, из пасти которого толчками шла кровавая пена, затем перевел взгляд на абсолютно холодное, сосредоточенное лицо женщины, в чьих руках сейчас находилась жизнь единственного существа, которое он любил. И... он отступил. Он медленно, словно во сне, разжал пальцы. Попятился назад, не отрывая взгляда от стола, вышел на темную лестничную клетку и глухо закрыл за собой дверь, оставив её один на один с умирающим зверем. Начался кромешный ад. Катерине пришлось навалиться всем своим весом на тяжелое, горячее тело собаки, чтобы хоть как-то зафиксировать её. Сирил хрипел, сучил мощными лапами, разбрасывая едкую пену по её лицу, халату и чистым стенам кухни. Она действовала предельно жестко. Сквозь плотно сжатые челюсти пса, рискуя лишиться пальцев, она просунула толстую деревянную ложку, как кляп. Разжав пасть, она протолкнула резиновую трубку глубоко в глотку, прямо в желудок. Она влила туда почти литр слабого раствора марганцовки и жженой магнезии, вызывая жестокую, спастическую рвоту. Когда желудок наконец очистился от ядовитых остатков отравленного мяса, в ход пошел густой, как смола, раствор толченого древесного угля — он должен был связать токсины, которые уже успели проникнуть в слизистую. Её шерстяной халат насквозь промок. Волосы растрепались, выбившись из заколки, и прилипли ко лбу от холодного пота. Кухня превратилась в поле боя, залитое грязной водой, черным углем и собачьей желчью. Сирил затих. Его дыхание стало пугающе поверхностным, грудная клетка едва поднималась. Сердце билось неровно, с жуткими, долгими замираниями. Катерина дрожащими от напряжения руками набрала в тонкий шприц микроскопическую дозу атропина — очищенного экстракта из той самой белладонны, которую она варила для мафии Камдена. Это был колоссальный риск. Малейшая ошибка в расчетах, одна лишняя капля — и передозировка убьет пса мгновенно. Но без атропина стрихнин окончательно парализует дыхание и остановит сердце. Она сделала глубокий вдох, нашла вену на задней лапе животного и ввела препарат. Следующие часы слились в бесконечную пытку ожиданием. Она сидела на холодном стуле рядом со столом, положив тяжелую голову пса себе на колени. Её руки, перепачканные в крови и угле, методично, часами гладили его по мокрой шерсти. Она тихо, монотонно напевала какую-то старую колыбельную, которую пела еще в детстве, просто чтобы успокоить мечущееся в токсичной лихорадке сознание зверя. Время потеряло смысл. Ночь за окном медленно, неохотно перетекала в серое, туманное лондонское утро. Около семи часов утра, когда в кухне уже стало достаточно светло без лампы, Сирил глубоко, прерывисто вздохнул. Его мышцы, натянутые как струны, наконец расслабились. Спазм отпустил челюсти. Пес приоткрыл мутные, слезящиеся глаза, попытался поднять тяжелую голову и слабо, едва касаясь, лизнул окровавленное запястье Катерины. Она выдохнула так резко, что из глаз брызнули горячие слезы невероятного нервного напряжения. Выжил. Катерина посмотрела на старые настенные часы над буфетом. Половина восьмого! В восемь утра приезжал оптовый поставщик чистых бинтов и медицинского спирта к Исааку, она не могла опоздать на приемку товара. Она вскочила на ноги, судорожно стянула испорченный халат, швырнув его в раковину. Включила ледяную воду, плеснула ею в лицо, смывая грязь и пот. Быстро натянула свое синее платье, застегивая мелкие пуговицы всё еще дрожащими пальцами. Сирил с трудом сполз со стола. Его лапы разъезжались на мокром полу, он покачивался, как пьяный матрос, но он стоял. Катерина подошла к входной двери и распахнула её. Её сосед сидел на грязном полу лестничной клетки, тяжело привалившись спиной к обшарпанной стене. Вокруг него валялось с десяток окурков дорогих сигар. При резком звуке открывающейся двери он дернулся и вскинул голову. Его лицо было серым, изможденным, под глазами залегли глубокие черные тени. Сирил издал радостный, хотя и очень слабый, хриплый скулеж, и, шатаясь из стороны в сторону, побрел к хозяину. Мужчина издал странный, задушенный звук, похожий на всхлип. Он рухнул на колени прямо в пыль и уткнулся небритым лицом в шею своей собаки. Его огромные руки обхватили пса, сжимая его так крепко, словно он боялся, что животное растворится в лондонском тумане. Катерина молча прошла через них, на ходу натягивая темно-синее пальто и поправляя шляпку. Она даже не посмотрела назад, на свою разгромленную, залитую грязью кухню — уберет вечером, сейчас не до этого. — Выжил... — хрипло, сорванным голосом произнес мужчина, не поднимая головы от шерсти собаки. — Господи. Выжил. Сколько я тебе должен за ночь? Назови любую сумму. Я принесу... Катерина остановилась на ступеньку ниже. Она повернула голову и холодно посмотрела на мужчину, сидящего на грязном полу в обнимку с псом. Вся её жалость осталась там, за закрытой дверью квартиры. — Будьте внимательнее с бедным животным, — бросила она ледяным, пропитанным язвительностью тоном, аккуратно надевая кожаные перчатки. — Следите за тем, что он жрет на ваших помойках в доках. Следующего раза его изношенное сердце просто не выдержит, и никакие мои травы ему не помогут. И ради бога, вымойте его. От него невыносимо несет углем и блевотиной. Не дожидаясь ответа, она стремительно сбежала вниз по крутой лестнице, громко хлопнув тяжелой парадной дверью. Ей было совершенно не до сентиментальных знакомств и благодарностей. У неё были свои обязанности, своя лавка и своя, абсолютно отдельная от этого дома, жизнь.

***

Прошло три дня. Ужасный запах рвоты, марганцовки и угля окончательно выветрился из квартиры Катерины, сменившись привычной лавандой. Шаги соседа наверху стали на удивление тихими — видимо, он всё-таки купил себе домашние тапочки или просто панически боялся её снова разозлить. На её коврике каждый день появлялась свежая сдоба. В четверг Катерина задержалась в лавке Исаака. На улице лило как из ведра, превращая мостовую Камдена в грязную реку. Она только что закончила сводить очередную партию черной бухгалтерии мистера Соломонса, которая с каждым днем становилась всё сложнее, опаснее и изящнее. Она уже спрятала гроссбухи в сейф и собиралась гасить лампы, когда в дверь не просто постучали — на неё навалились всем весом, отчего стекло в витрине жалобно треснуло. Катерина бросилась к двери и распахнула её. На пороге, пошатываясь, стоял Олли. Подручный криминального босса был бледен как полотно. Он судорожно держался за правое плечо, и между его массивными пальцами густыми, ритмичными толчками хлестала кровь, заливая белую рубашку и пиджак. — Птичка... — прохрипел он, вваливаясь внутрь и оставляя на чистом полу лавки жуткий, скользкий красный след. — Отморозки с южных доков... бермондские крысы устроили засаду у складов с патокой... Мне нужна ваша помощь. Боссу звонить нельзя, он поднимет всю банду, начнется бойня с легавыми по всему Лондону... Катерина не стала задавать вопросов. Включился рефлекс, вбитый годами штопанья братьев Шелби. — На прилавок. Быстро. Олли, сцепив зубы так, что заскрежетали челюсти, вскарабкался на деревянный прилавок. Катерина схватила тяжелые медицинские ножницы и безжалостно, одним движением разрезала его дорогое шерстяное пальто и рубашку, обнажая пулевое отверстие, из которого пульсировала кровь. — Пуля внутри. Задела подключичную артерию, но не разорвала сосуд полностью, иначе ты бы уже истек кровью в сточной канаве, — сухо констатировала она, включая самую яркую лампу и пододвигая её к ране. — Я должна вытащить ее и зашить сосуд. На живую ты умрешь от болевого шока или дернешься, и я перережу тебе вену. Она достала из запертого внутреннего шкафчика блестящий стеклянный шприц и пузырек с чистым морфием. Набрала щедрую, конскую дозу, учитывая габариты Олли и его толерантность к алкоголю, и вколола её прямо во вздувшуюся вену на его здоровой, левой руке. — Считай до десяти, Олли. Медленно, — приказала она, надевая чистый брезентовый передник и быстро дезинфицируя хирургические щипцы и иглы в спирте. Олли начал считать. Его голос дрожал. На цифре "семь" его глаза остекленели, лицевые мышцы полностью расслабились, а дыхание стало неестественно глубоким и протяжным. Наркотик мощной волной ударил в мозг, забрал боль и погрузил его в мутное, плавающее состояние тяжелого полусна. Катерина приступила к операции. Она ловко, металлическими расширителями раздвинула рваные края раны, ища засевшую пулю. Горячая кровь заливала её тонкие руки, пачкая манжеты платья, но она не обращала внимания. В гробовой тишине лавки раздавался только монотонный стук дождя по крыше и металлический лязг её хирургических инструментов. И тут Олли заговорил. Морфий развязал язык даже такому закоренелому, молчаливому бандиту, сняв все внутренние барьеры. — У тебя такие легкие, прохладные руки, птичка... — пьяно, растягивая гласные слова, пробормотал мужчина. Он смотрел в потолок абсолютно стеклянными, немигающими глазами. — Совсем не как у нашего босса. У босса руки тяжелые... Свинцовые руки... Кости ломают как спички... Катерина полностью проигнорировала его пьяную болтовню. Она нащупала щипцами кусок искореженного металла глубоко в мышечной ткани. — Босс у нас... страшный человек, мисс Хейс, — продолжал бормотать Олли, даже не чувствуя, как она с усилием тащит скользкую пулю из его плоти. — Вы даже представить себе не можете... Жестокий дьявол. Режет людей, как свиней на бойне, если они его обманут. Но... знаете что? Жалко его иногда. До чертиков жалко. Щипцы лязгнули. Катерина с отвращением бросила деформированную свинцовую пулю в металлическую кювету. Резкий звон эхом разнесся по пустой аптеке. — Почему же жалко? Держи плечо ровно, не дергайся, я начинаю шить артерию, — буднично спросила она, просто чтобы поддерживать его в сознании и следить за реакцией зрачков. Олли тяжело, с хрипом вздохнул, и на его расслабленном морфиновом лице появилось пьяное, невероятно сентиментальное выражение, совершенно не вязавшееся с ситуацией. — Потому что одинокий он, сука. Одинокий, как волк в капкане, — протянул Олли, пуская слюну на деревянный прилавок. — У него столько денег, весь Камден под ним ходит, полиция у него с руки жрет... А живет один, как ебаный медведь в берлоге. Ни жены, ни бабы нормальной. Живет в каком-то старом, дрянном доме с тонкими стенами... Ругается с потолком по ночам, когда мигрени накрывают так, что он на стены лезет. И кроме его собаки... никто в этом мире его не любит... Тонкая хирургическая игла Катерины ювелирно проткнула плоть Олли. Она начала завязывать тугой кетгутовый узел, стягивая разорванный сосуд. — У многих богатых людей есть собаки, Олли, — равнодушно отозвалась она, вытирая пот со лба тыльной стороной запястья. — Но не такие, как у него... — Олли глупо, по-детски хихикнул под действием наркотика. — У него огромный, рыжий бульмастиф. Зверюга, а не собака. Сирилом зовут. В честь какого-то там пророка. Рука Катерины, натягивающая скользкую хирургическую нить, внезапно замерла в воздухе. — Сирил? — переспросила она. Её голос прозвучал неестественно тихо. В теплой, натопленной лавке Исаака внезапно стало очень, невыносимо холодно. — Ага... Сирил, — Олли медленно закрыл глаза, погружаясь всё глубже в вязкий наркотический туман. — Босс его любит больше, чем покойную мать. А пару дней назад... представляете, птичка? Какая-то мразь отравила пса прямо на улице. Босс думал, что Сирил сдохнет у него на руках. Он был готов спалить весь Лондон дотла, клянусь богом... Пришел в пекарню утром седой весь, руки трясутся. Сказал... какая-то сумасшедшая баба-соседка со второго этажа вытащила пса с того света. Он теперь на эту соседку буквально молится, хоть и делает вид, что она его до белого каления бесит своими швабрами и записками... Тишина в лавке стала оглушительной. Звенела только кровь в висках. Катерина стояла над окровавленным прилавком, словно превратившись в соляной столб. Металлический зажим выпал из её ослабевших пальцев, с глухим, тяжелым стуком ударившись о деревянную столешницу. Воздух в легких внезапно закончился. Комната на мгновение покачнулась перед глазами. Фразы, случайные детали, нелепые совпадения — всё, что она так старательно, так упорно игнорировала последние недели, вдруг с оглушительным, тошнотворным треском сошлось в одну идеальную, абсолютно абсурдную и пугающую картину. Живет один. Как медведь. Огромный бульмастиф. Имя пса — Сирил. Отравили пару дней назад. Баба-соседка со второго этажа. Её невыносимый сосед с третьего этажа. Варвар в армейских ботинках, топающий по ночам. Человек, которому она из жалости варила отвары от мигрени, которому оставляла дерзкие записки под дверью, которому стучала шваброй в потолок и чью собаку она спасала на своем собственном кухонном столе. Мистер Соломонс. Алфи Соломонс. Глава еврейской мафии Камдена. Самый страшный, непредсказуемый и могущественный криминальный босс Ист-Энда. Человек, чьи документы она правила по ночам, скрываясь, и чьи деньги сейчас лежали в её сумочке. Она обозвала его варваром прямо в лицо. Она вышвырнула его из собственной квартиры, как нашкодившего мальчишку. Она угрожала ему счетом от ветеринара. И он... он до сих пор не знал. Он понятия не имел, что его дерзкая, бесстрашная соседка, которую он терпел только из-за спасенной собаки, и гениальный, анонимный бухгалтер, которому он платил бешеные деньги за спасение своей империи — это одна и та же женщина. Та самая женщина, которая прямо сейчас зашивает его лучшего человека в маленькой аптеке. Ледяная, отрезвляющая волна кристального осознания прокатилась от затылка до кончиков пальцев ног. Катерина закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох, наполняя легкие запахом спирта и крови. Ирония судьбы была не просто жестокой. Она была дьявольски, гомерически издевательской. Она сбежала от одного дьявола из Бирмингема, перечеркнула всю свою жизнь, только для того, чтобы поселиться прямо под ногами у дьявола из Лондона. Олли слабо застонал на прилавке, его голова дернулась, возвращая её в суровую реальность. Катерина Хейс открыла глаза. В них больше не было ни следа шока. Зеленая радужка потемнела. Она наклонилась, подняла выпавший зажим, хладнокровно вытерла чужую кровь с резиновых перчаток и идеальным, безупречно ровным швом закончила операцию на артерии бандита. Головоломка наконец-то сложилась. Теперь она знала его секрет. Она держала его за яйца, а он даже не подозревал об этом. И она собиралась насладиться этой игрой сполна.

***

Поздним вечером пятницы Катерина сидела за своим кухонным столом. Перед ней лежал раскрытый гроссбух, который час назад принес трясущийся Соломон. Она отложила ручку. Открыла верхний ящик стола и достала флакон с ярко-красными чернилами. Махнула пером, сбивая лишнюю каплю, и в самом низу страницы, прямо под итоговой суммой, её каллиграфический почерк вывел: «Отчет: Смена тарифов на южных доках сэкономила вам 142 фунта. Анализируя ваши личные расходы на закупку табака (стр. 18), настоятельно рекомендую направить эти излишки на приобретение кубинских сигар более высокого качества. Дешевый табак не только портит легкие, но и, согласно медицинским исследованиям, вызывает тяжелую бессонницу, мигрени и неконтролируемые приступы агрессии по ночам, что может мешать вашим соседям. Здоровый сон руководства — залог процветания бизнеса». Она закрыла гроссбух, удовлетворенно хмыкнув. Она была уверена: Соломонс прочитает это и решит, что гениальный бухгалтер просто делает выводы из цифр. Он даже не заподозрит, что это издевка от женщины с нижнего этажа.

***

В подвалах пекарни на Чарльз-стрит стоял густой запах рома и патоки. Алфи Соломонс сидел в своем кабинете, окруженный бочками с контрабандой. Сирил мирно спал у его ног, изредка подергивая лапой во сне. Бухгалтер Соломон положил гроссбух на стол босса и попятился к двери, ожидая реакции. Алфи открыл книгу. Его глаза быстро пробежали по ровным колонкам цифр. Идеально. Эта женщина была настоящим демоном математики. Его взгляд опустился в самый низ страницы. Красные чернила вспыхнули на желтоватой бумаге. Алфи прочитал приписку один раз. Затем второй. Его брови медленно поползли вверх. Он наклонился ближе к странице и шумно втянул воздух. От бумаги едва уловимо, но отчетливо пахло лавандой и... сушеной мятой. Точно так же пахла квартира соседки в ту ночь, когда Сирила спасли. Алфи полез в карман жилетки и достал скомканную записку, которую неделю назад нашел под своей дверью. Ту самую, где ему угрожали счетом от ветеринара и советовали купить тапочки. Он положил два листка рядом. Почерк в гроссбухе был идеальным, печатным, каллиграфическим. Почерк в записке — размашистым, быстрым, злым. Абсолютно разные стили. Любой другой человек ничего бы не заметил. Но Алфи Соломонс не был любым человеком. Он видел, как одинаково изящно закругляется хвостик у буквы «у». Он видел эту невыносимую, ледяную надменность в каждом слове. Кусочки пазла с оглушительным лязгом встали на свои места. Гениальный, невидимый бухгалтер и сумасшедшая знахарка со второго этажа, которая не боится его собаки и стучит шваброй в потолок. Это одна женщина. Алфи откинулся на спинку скрипящего кресла, зажав рот огромной ладонью, чтобы не заржать в голос. «Ах ты ж хитрая, блять, лиса», — подумал он, и его глаза заблестели от сумасшедшего восторга. Она написала эту приписку, думая, что он ничего не поймет! Она думает, что водит за нос самого Алфи Соломонса, дергая его за ниточки из своей аптеки и оставаясь в полной безопасности! Он решил подыграть. Он не собирался лишать себя такого удовольствия. Он покажет этой ведьме, что она играет с огнем, но сделает это так, что она ничего не заподозрит. — Свободен, Соломон, — бросил Алфи, пряча обе бумаги в ящик стола. — И скажи Олли, чтобы купил мне новые сигары. Получше. Позже той же ночью, возвращаясь в свою квартиру, Алфи остановился на втором этаже. Он достал из кармана тяжелый, безупречно ограненный серебряный портсигар с двумя дорогими кубинскими сигарами внутри, и положил его на коврик Катерины. Под него он сунул небрежно нацарапанную записку: «Соседка. Нашел это барахло на улице. Моя собака такое не курит, а от моего табака вы всё равно кашляете через пол. Можете заварить их вместе со своими лягушачьими лапками. Если вы продолжите бить палкой в мой пол, штукатурка упадет вам прямо в суп. — 3-й этаж». Алфи тихо, по-медвежьи поднялся к себе, предвкушая её лицо утром. На следующее утро Катерина нашла серебряный портсигар на коврике. Она прочитала записку, и её губы сжались, сдерживая победный смех. «Клюнул», — торжествующе подумала она. Этот огромный, неотесанный идиот действительно купил новые сигары после её "отчета", а теперь пытается спихнуть их ей под дверь, прикрываясь соседским хамством, чтобы не признавать, что послушался совета! Он ничего не знает. Он абсолютно слеп. Она чувствовала себя всемогущей. И это чувство требовало выхода. Накинув темно-синее пальто, Катерина решила, что пришло время нанести визит вежливости. Она направилась прямиком к пекарне на Чарльз-стрит, чтобы посмотреть на своего ручного монстра в его естественной среде обитания. Она толкнула тяжелую дверь пекарни. В лицо ударил жар печей и густой запах свежей сдобы. За прилавком стоял Олли, его правая рука покоилась в перевязи. Увидев Катерину, мужчина побледнел. Он-то помнил, что наговорил ей под морфием, и теперь молился, чтобы босс об этом не узнал. — Доброе утро, Олли, — Катерина подошла к прилавку. Её голос был ровным, а на лице играла вежливая полуулыбка. — Как ваше плечо? Надеюсь, тяжелая работа с мукой не вредит швам? — Заживает... мисс Хейс. Спасибо, — пробормотал Олли, озираясь. — Дайте мне, пожалуйста, ржаную буханку. И, Олли... — Катерина чуть понизила голос, но так, чтобы её было отлично слышно. — Мне кажется, ваша выпечка стала хуже. Может дело в муке? Олли заморгал, не понимая ни слова, но дверь подсобки внезапно с грохотом распахнулась. В торговый зал вышел Алфи Соломонс. Катерина впервые видела его при полном свете дня. Огромный, в перепачканном мукой белом фартуке поверх жилетки, с закатанными рукавами, обнажающими покрытые шрамами предплечья. Он подошел к прилавку, отодвинув Олли одним движением бедра. Их взгляды встретились. Катерина смотрела на него с вежливым, отстраненным интересом обычной покупательницы. Алфи смотрел на неё с тяжелым, ленивым прищуром лондонского пекаря. Внутри него всё рычало от первобытного восторга: «Я знаю, кто ты, ведьма. И ты стоишь на моей территории, думая, что умнее всех». — Доброе утро, мисс... Хейс, если не ошибаюсь? — пророкотал Алфи, опираясь огромными кулаками о деревянную стойку. — Я услышал, что вас не устраивает качество нашей муки. — Доброе утро. — Катерина слегка приподняла подбородок, изображая вежливое недоумение. — Да. В последнее время ваша сдоба стала какой-то... тяжелой. Словно в неё подмешивают что-то лишнее. Я очень чувствительна к таким вещам. От плохой муки меня мутит. Алфи хмыкнул. Он наклонился чуть ближе. — Тяжелая мука, говорите? Ну, мисс Хейс, качественный товар всегда имеет вес. Моя мука настолько хороша, что некоторые люди, попробовав её, спят так крепко, что даже не слышат, как над ними рушатся потолочные покрытия. Катерина едва заметно прищурилась. — Вот как? — она грациозно поправила перчатку. — Возможно. Но я бы рекомендовала вам лучше следить за своими счетоводами, мистер... простите, не знаю вашего имени. Иногда недостача в качестве — это просто воровство на мельнице. Было бы жаль, если бы ваше предприятие прогорело из-за плохой бухгалтерии. — Моя бухгалтерия в надежных руках, леди, — Алфи оскалился в густую бороду. — У меня есть... человек. Гений расчетов. Говорят, этот человек настолько умен, что может вытащить пулю из любой задницы, не испачкав свой красивый передник. Катерина замерла на долю секунды. Укол был слишком точным. Но она мгновенно взяла себя в руки, списав это на совпадение. — Как удобно, — холодно улыбнулась она. — Берегите своего человека. Умные люди в Камдене — редкость. Большинство предпочитает решать проблемы с помощью грубой силы или... огромных, невоспитанных собак, которые жрут что попало на улице. Бровь Алфи дернулась. Она била точно в цель, уверенная в своей неуязвимости. — Моя собака жива только чудом, мисс Хейс, — прохрипел Алфи, его глаза потемнели, но в глубине плясали бесенята. — Говорят, её спасла какая-то злая, истеричная баба. Я бы с удовольствием свернул ей шею за то, что она кормит моего пса своей чертовой ветчиной, но, увы, я перед ней в долгу. Катерина не отступила ни на шаг. Напряжение между ними было таким плотным, что его можно было резать ножом для хлеба. Они стояли, разделенные лишь узким прилавком, забрасывая друг друга скрытыми издевками, и каждый из них упивался своим мнимым превосходством. — Какой вы, однако, неблагодарный человек, — протянула Катерина, забирая свой хлеб со стойки. — Передайте вашей... спасительнице, чтобы в следующий раз она выставила вам счет. Такие, как вы, понимают только язык цифр. Она положила на прилавок несколько монет, ровно на пенс меньше, чем стоил хлеб. — Вы недоплатили, мисс, — Алфи накрыл монеты своей огромной ладонью. — Считайте это вычетом за плохие сигары, дым от которых тянет в мою квартиру с третьего этажа, — парировала Катерина, развернувшись на каблуках. — Всего хорошего. Колокольчик звякнул, дверь за ней закрылась. Алфи Соломонс остался стоять за прилавком. Он смотрел на монеты, которые она оставила. Грудь его содрогалась от беззвучного смеха, который он едва сдерживал, чтобы не распугать остатки покупателей. — Босс? — тихо позвал Олли из угла, ничего не понимая. — Олли, — Алфи повернулся к нему, его глаза сияли. — Эта женщина думает, что она держит меня за горло. Она думает, что я слепой, глухой и тупой медведь. Он взял монеты, подбросил их в воздухе и поймал. — И, клянусь покойной матушкой, я позволю ей так думать. Я буду играть с ней в эту игру, пока она сама не запутается в своих цифрах и не прибежит ко мне. Это будет охуительно весело.

***

Тишина лондонской ночи была обманчивой. Снаружи Риджентс-канал кутался в густой, непроглядный туман, а внутри маленькой квартиры на втором этаже кипела невидимая, интеллектуальная битва. Катерина сидела за столом в свете керосиновой лампы. Перед ней лежали три свежих гроссбуха, которые вечером притащил бледный, заикающийся Соломон. Последние два часа её ручка безостановочно порхало по страницам, вычищая финансовые авгиевы конюшни камденской мафии. Но на третьем томе, посвященном «непредвиденным расходам южных складов», она внезапно остановилась. Её глаза сузились. Кончик ручки завис над бумагой, грозя уронить чернильную каплю. Здесь была ошибка. Но это была не та глупая, бездарная ошибка, какие обычно делал Соломон из-за своей невнимательности или страха. Это был шедевр. Виртуозно сконструированная финансовая петля. Транзакции за поставку патоки, откаты портовым грузчикам и расходы на ремонт барж сливались в один запутанный узел, из которого незаметно, по несколько шиллингов, утекали деньги в несуществующий «Резервный фонд доков». Если проследить цепочку этих фальшивых накладных до конца, становилось ясно: деньги предназначались для систематического, скрытого подкупа инспектора Скотленд-Ярда. Кто-то пытался спрятать в отчетности босса полицейскую крысу. Или... кто-то пытался её проверить. Катерина откинулась на спинку стула, её губы изогнулись в холодной, хищной улыбке. Алфи Соломонс решил сыграть с ней в шахматы. Он специально нарисовал эту ловушку, чтобы посмотреть, заметит ли его хваленый бухгалтер утечку или слепо пропустит её, купившись на фальшивые печати. «Вы недооцениваете меня, мистер Соломонс», — подумала Катерина. Оскорбление её профессионализма взбодрило её лучше крепкого кофе. Она взяла флакон со своими любимыми кроваво-красными чернилами. Быстрыми, безжалостными движениями она перечеркнула всю фальшивую схему босса. Затем, на чистом листе в конце месяца, она вывела свой приговор: «Мистер Соломонс. Ваша попытка проверить мою компетентность через создание фальшивого резервного фонда Скотленд-Ярда была похвальной, но грубой. Эту схему раскусил бы даже слепой портовый грузчик. В наказание за впустую потраченные сорок минут моего времени и оскорбление моего интеллекта, я выписала себе премию. Пятьдесят фунтов стерлингов изъяты из вашего наличного оборота. Смените тактику.» Катерина хладнокровно отсчитала пятьдесят фунтов из толстой пачки наличности, которую Соломон принес для проведения утренних выплат, и сунула купюры в карман своего халата. Она с удовлетворением закрыла тяжелый кожаный том. Игра была прекрасна. И ровно в этот момент тишину её квартиры нарушил звук. Кап. Катерина нахмурилась, подняв глаза. Кап. Кап. Плюх. Прямо над её головой, на побеленном потолке, стремительно расползалось безобразное, темно-серое пятно сырости. Плюх-плюх-плюх! Грязная, ледяная вода с потолка полилась мелким дождем. И она лилась не на пустой пол. Она лилась прямо на туго перевязанные пучки трав, которые Катерина подвесила к деревянной балке для сушки. Дорогущая белладонна, редкий лотос, привезенный Исааком из Египта, и соцветия горной лаванды мгновенно пропитались грязной водой с перекрытий третьего этажа, превращаясь в склизкое, непригодное для зелий месиво. Катерина вскочила так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. Она схватила документы и спасла их от брызг, швырнув на кровать. Но её травы... Месяцы сбора, сушки и сотни шиллингов, потраченные на эти растения, были уничтожены за десять секунд. Вода с потолка уже лилась сплошным потоком, оставляя на полу грязные лужи. Лицо Катерины побледнело от ярости. Её глаза загорелись зеленым, потусторонним огнем, который не сулил ничего хорошего. Она не стала переодеваться. Запахнув плотный халат поверх ночной сорочки и туго затянув пояс, она вылетела из квартиры. Её шаги по лестнице были легкими, но в них чувствовалась поступь палача. Она взлетела на третий этаж и, не утруждая себя стуком, обрушила на массивную дубовую дверь серию ударов, от которых зазвенели петли. — Открывайте эту проклятую дверь, пока я не вынесла её вместе с косяком! — её голос был полон ледяного, сдерживаемого бешенства. За дверью послышалась грязная ругань, тяжелые шаги и плеск воды. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. На пороге стоял Алфи Соломонс. Если бы ситуация не была такой катастрофической, Катерина бы оценила открывшийся вид. Хозяин Камдена был мокрым насквозь. На нем были только темные костюмные брюки и расстегнутая, прилипшая к телу белая рубашка, сквозь которую проступали шрамы и бугры мышц. Подтяжки безвольно болтались на бедрах. В одной руке он сжимал огромный разводной ключ, а в зубах торчала незажженная сигара. Вода в его квартире стояла слоем в два дюйма, заливая ковры. Сирил сидел на кресле, поджав лапы, и недовольно скулил. — Чего тебе, женщина?! — рявкнул Алфи, выплевывая сигару прямо в лужу на полу. Его глаза метали молнии. — У меня тут гребаный потоп, а ты решила зайти на чай?! — Твой потоп, идиот, льется прямо на мою кухню! — Катерина не отступила ни на шаг, врываясь в его квартиру и наступая босыми ногами прямо в ледяную воду. — Ты залил мои травы! Ты уничтожил растения, которые стоят больше, чем вся мебель в этой помойке! Алфи уставился на неё. Её волосы растрепались, халат распахнулся на груди чуть больше положенного, обнажая бледную кожу и край кружевной сорочки. Она стояла посреди его затопленной гостиной, как разъяренная богиня мести, и тыкала тонким пальцем в его широкую грудь. Внутри Алфи внезапно, сквозь ярость на прорванную трубу, шевельнулось жгучее, горячее чувство. — Физика, мисс Хейс! Изучай физику! — прогрохотал он, нависая над ней и размахивая разводным ключом. — Вода, блять, течет вниз! Это закон земного притяжения, а не моя личная к тебе неприязнь! Эти трубы старые, как моя прабабка! — Если ты не можешь совладать с куском ржавого железа, как ты умудряешься управлять своей пекарней?! — выплюнула Катерина, намеренно используя слово «пекарня» как издевку над его криминальной империей. — Ты залил мне потолок! Белладонна и лотос уничтожены! Алфи хмыкнул, отбрасывая мокрые волосы со лба. В его глазах вспыхнул опасный, дьявольский огонек. — Моя пекарня, соседка, водонепроницаема. Там всё работает идеально. Там нет ни одной утечки. Ни физической, ни... финансовой. Он сделал акцент на последнем слове, глядя ей прямо в глаза. Катерина замерла на долю секунды. Удар был точным. Он намекал на её работу. Но она ни мускулом не выдала того, что поняла его игру. Она шагнула к нему еще ближе. — Ты оплатишь мне каждый испорченный грамм, Соломонс. Я выставлю тебе такой счет за ущерб, что тебе придется продать свои новые сигары, чтобы расплатиться! Алфи смотрел на её запрокинутое в гневе лицо. Её губы были плотно сжаты, глаза горели. Он чувствовал запах лаванды, который исходил от её кожи, перебивая вонь старых труб. В этот момент он как никогда ясно понимал: эта женщина буквально вчерашним отчетом отослала ему штраф на пятьдесят фунтов красными чернилами в его же гроссбухах, а теперь стоит здесь и требует с него деньги во второй раз, уже за какие-то мокрые веники! Её наглость была настолько грандиозной, настолько монументальной, что она возбуждала его до потери пульса. — Выставишь мне счет? — Алфи хрипло рассмеялся, отбрасывая разводной ключ на мокрый диван. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние между ними до минимума. Тепло его огромного, влажного тела почти обжигало её. — Запиши это на мой счет, аптекарша. Я уверен, что мой гениальный бухгалтер, который так любит выписывать мне штрафы, найдет способ вписать твои мокрые сорняки в мой баланс. Катерина вскинула подбородок. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. — Твой финансист, видимо, единственный человек, который наводит порядок в твоем хаосе, — прошептала она, не отводя взгляда. — Иди и перекрой главный вентиль, пока мы не утопили Мириам. Алфи смотрел на её рот. Ему до безумия хотелось схватить её за плечи, прижать к мокрой стене и выбить из неё признание прямо здесь, в этой луже. Но игра была слишком хороша, чтобы заканчивать её так быстро. Он медленно отстранился, его губы растянулись в хищной ухмылке. — Будет сделано, мисс Хейс. А ты иди вниз. И постарайся не простудиться. Больные аптекарши в моем доме мне не нужны. Катерина развернулась, гордо расправила плечи и направилась к двери, хлюпая босыми ногами по ковру. На пороге она обернулась. — Пятьдесят пять фунтов, мистер Соломонс. За травы и моральный ущерб. Я жду их завтра на моем коврике. Иначе мой босс останется без своего любимого успокоительного настоя. Она закрыла за собой дверь, оставив Алфи стоять посреди затопленной комнаты. Он провел огромной рукой по мокрому лицу и снова рассмеялся. Пятьдесят пять фунтов за травы. И пятьдесят за день. Сто пять фунтов за одну ночь. — Сирил, — пророкотал он, глядя на пса, который осторожно спустился с кресла в лужу. — Эта женщина обворовала меня дважды за один день, глядя мне прямо в глаза, и я, кажется, собираюсь ей за это заплатить. Лондон, блять, становится просто восхитительным местом.