Медведь и птичка

Жизнь на два фронта в пределах одной лондонской парадной начала утомлять Алфи Соломонса ровно через месяц после того, как все невидимые барьеры между ним и Катериной рухнули. То, что раньше казалось удобным — она на втором этаже, он на третьем — теперь превратилось в библейское испытание. Медведь Камдена, привыкший брать свое здесь и сейчас, категорически не понимал, почему он должен каждое утро расставаться со своей женщиной, словно подросток, крадущийся по скрипучим ступеням, чтобы соседи не пошли сплетничать. В одно дождливое лондонское утро Алфи решил, что демократия в его доме закончилась. Катерина, поднявшись к нему в квартиру после утренней смены в аптеке, застала там суету, нетипичную для логова. Огромный, потеющий Олли стоял посреди комнаты, нагруженный её шляпными картонками и чемоданом, а Алфи, с неизменной сигарой в зубах, по-хозяйски расчищал место в своем огромном, резном дубовом шкафу, безжалостно выкидывая оттуда коробки с патронами. — Олли, поставь это туда, в угол, только не раздави, — рокотал Алфи, не оборачиваясь. — А вон те гроссбухи сбрось на пол, моей женщине нужно место для её платьев. Катерина замерла на пороге, скрестив руки на груди. Её бровь медленно поползла вверх. — Олли, — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной интонацией, что мужчина мгновенно окоченел, — если ты сейчас же не поставишь мой чемодан обратно за дверь, я лично выпишу тебе рецепт, от которого у тебя выпадут волосы. Везде. Алфи медленно обернулся, вынул сигару изо рта и упер руки в бока. — Женщина, что за бунт на корабле? — возмутился он. — Я, между прочим, совершаю грандиозный романтический жест. Я впускаю тебя на свою суверенную территорию. Я даже выкинул свой запасной пулемет из-под кровати, чтобы тебе было куда поставить твои туфли! — Ты с ума сошел, Алфи? — Катерина прошла в комнату, скептически оглядывая его «королевские покои». Здесь царил тяжелый, мужской, пропитанный порохом и дорогим алкоголем полумрак. Плотные бархатные шторы цвета запекшейся крови почти не пропускали свет. В воздухе висел стойкий аромат кубинского табака, машинного масла и старой кожи. На стенах висело коллекционное оружие, а на столе высилась Вавилонская башня из криминальных отчетов и каббалистических трактатов. — Посмотри на эту берлогу, — Катерина обвела рукой комнату. — Здесь света меньше, чем в склепе аббатства! Куда я, по-твоему, должна вешать сушиться свой зверобой? На твоей револьвер? А ромашку мне хранить в коробках из-под патронов? Моим травам нужно солнце, Алфи. Им нужен воздух. А здесь пахнет так, будто тут год квартировал кавалерийский полк. — Спартанский уют! — оскорбленно рявкнул Соломонс, взмахнув сигарой. — Это комната Босса, а не оранжерея в Кью-Гарденс! Я предлагаю тебе разделить со мной мой дом, Катерина, а ты отказываешься из-за каких-то проклятых сорняков?! — Я отказываюсь, потому что я не собираюсь спать на складе боеприпасов, мистер Соломонс, — отрезала она, разворачиваясь к двери. — Олли, неси всё обратно. И если ты помял мою шляпу, я тебе не завидую. Алфи остался стоять посреди комнаты, грязно и витиевато ругаясь на идише, понимая, что в этой войне его авторитет разбился о железобетонную логику женщины, которой срочно нужно было сушить ромашку. Расплата за их упрямство наступила в ту же пятницу. Мириам Голдштейн, которая знала всё, что происходит в доме, еще до того, как это происходило, в ультимативной форме затребовала их присутствия на пятничном ужине. Отказать старушке, когда она стояла на пороге с половником в руке, не осмелился даже Медведь Камдена. Её маленькая квартирка на первом этаже благоухала корицей, печеными яблоками и легендарным золотистым куриным бульоном. Стол ломился от еды, но атмосфера за ним была такой, словно они сидели на скамье подсудимых в Олд-Бейли. Мириам методично разливала бульон, бормоча себе под нос, пока напряжение не достигло пика. — Значит так, — старушка с грохотом опустила супницу на стол и уперла руки в бока, глядя на них поверх очков. — Я долго молчала. Я терпела итальянцев, я терпела полицию, я терпела кровь на своей лестнице. Но я не собираюсь терпеть этот скрип! Алфи, только что откусивший кусок свежей халы, поперхнулся. Катерина элегантно поднесла к губам чашку с чаем, прячая за ней легкую, мстительную улыбку. — Какой скрип, Мириам? — прохрипел Алфи, откашливаясь. — У тебя крыша поехала от твоих специй? — Ступени скрипят! Туда-сюда, туда-сюда! Два часа ночи — Алфи Соломонс, как вор-домушник, крадется на второй этаж! Пять утра — Алфи Соломонс крадется обратно! — голос Мириам набирал обороты, превращаясь в сирену. — Вы делаете посмешище из этого дома! Вы ведете себя как подростки в борделе! Катерина, деточка, ты приличная, блестящая женщина! Тебе нужен нормальный дом, а не проходной двор! А ты, шлимазл! — она ткнула пальцем прямо в широкую грудь Алфи. — Тебе скоро сорок лет! Ты строишь из себя короля Лондона, а сам не можешь забрать свою женщину под одну крышу, чтобы порядочные люди могли спать в тишине?! Алфи побагровел. Его глаза сузились. — Я замурую твою дверь кирпичами, Мириам, — прорычал он с набитым ртом. — Клянусь Богом, я лично замешаю цемент. — Ой, напугал! Ешь свой суп и думай головой, пока она у тебя еще на плечах держится! — фыркнула старушка, ничуть не впечатлившись угрозами криминального авторитета. Катерина тихо, изящно рассмеялась, отрезая себе кусочек яблочного пирога. Она не проронила ни слова в защиту Алфи, позволяя Мириам высказать то, что было очевидно всем. Соломонс мрачно жевал халу, бросая на Катерину тяжелые взгляды, но в его голове, под слоем ярости, уже начали вращаться шестеренки. Он ненавидел полумеры. И если его женщина не хотела идти в его берлогу, значит, нужно было построить новую. Прошло чуть больше двух недель. Был один из тех редких лондонских дней, когда солнце пробивалось сквозь фабричный дым, заливая Камден золотистым, теплым светом. Алфи зашел в аптеку в середине дня, молча забрал у Катерины из рук ручку, закрыл её тетрадь и заявил: «Мы уходим. Есть дело». Он не стал слушать её возражений про незаконченный отчет. Он посадил её в свой автомобиль, и они проехали всего пару улиц, остановившись в тихом, солидном переулке, утопающем в зелени старых каштанов. Здесь не было криков грузчиков, запаха рыбного рынка или фабричной гари. Алфи подвел её к красивому, массивному дому из красного кирпича. Высокое крыльцо, кованая ограда, огромные окна. Они прошли на второй этаж, по мраморной широкой лестнице и остановились перед двойными дверьми. Он достал из кармана пальто блестящий латунный ключ и уверенно отпер тяжелую входную дверь, пропуская Катерину вперед. Внутри пахло свежим деревом, дорогой краской и чистотой. Огромная гостиная с эркером была залита солнечным светом, падающим на начищенный до блеска дубовый паркет. В доме было абсолютно пусто — ни мебели, ни штор, ни ковров. Только простор, свет и звенящая тишина. Катерина замерла посреди комнаты. Пылинки танцевали в лучах солнца. Она медленно повернулась к Алфи, который стоял у дверей, опираясь на свою трость. Впервые за долгое время он выглядел... почти нервным, хотя его поза выражала абсолютную, наглую уверенность. — Вот, — его глубокий, раскатистый бас нарушил тишину пустого дома. Он обвел комнату тростью. — Посмотри на это, золотце. Здесь есть проклятое солнце. Здесь огромные окна. Здесь нет запаха рома, нет оружейного масла, и ни один итальянский ублюдок не знает этого адреса. Это твое. Делай с ним абсолютно всё, что твоей душе угодно. Крась стены в ядовито-зеленый, вешай свои лопухи хоть на люстры, заставь всё это склянками. Я слова не скажу. Он медленно подошел к ней, и его голос упал до интимного, вибрирующего шепота. — Но мы больше не будем бегать по лестницам, Катерина. Я король этой чертовой империи, и я хочу возвращаться вечером в свой дом, запирать дверь и знать, что моя женщина спит со мной в одной постели, а не на этаж ниже. Катерина стояла, не в силах оторвать взгляд от его темных, бездонных глаз. Всё её холодное самообладание, вся её выдержка растворились в этом огромном, залитом светом пустом пространстве. Это был не просто дом. Это было признание. Это был Алфи Соломонс, перекраивающий свою жизнь, свои привычки и свою паранойю только ради того, чтобы ей было где сушить ромашку. Она сделала шаг к нему, её руки легли на лацканы его пальто. — Это... это безумно красиво, Алфи, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала абсолютно неприкрытая, теплая нежность. — Это идеально. Алфи самодовольно, широко ухмыльнулся, обнимая её за талию и притягивая к себе. — Я знаю. Я не совершаю ошибок. Она прижалась лбом к его груди, чувствуя колоссальное облегчение. Но её практичный, холодный ум, привыкший просчитывать всё на три шага вперед, внезапно зацепился за одну важную деталь. Катерина подняла голову и нахмурилась. — Алфи... подожди. А как же Мириам? — её голос дрогнул от искреннего беспокойства. — Мы переедем сюда, а она? Мы бросим её одну в том старом доме среди ваших громил? Алфи, это жестоко, она же пропадет без нас! Кто будет гонять Олли шваброй? Лицо Алфи Соломонса мгновенно изменилось. Самодовольная улыбка исчезла, уступив место выражению глубокой, экзистенциальной библейской скорби. Он театрально закатил глаза к потолку и грязно, с чувством выругался на идише сквозь стиснутые зубы. — Жестоко? — простонал он, отпуская её и вскидывая руки к небесам. — Ты думаешь, я бы выжил, если бы оставил эту старую горгулью там? Она бы прокляла меня до седьмого колена! Она бы стояла под нашими новыми окнами и кричала на весь Камден, что Алфи Соломонс бросил мать родную! Он тяжело вздохнул и потер переносицу здоровой рукой. — Я купил весь этот проклятый дом, Катерина. Весь, от подвала до чердака. И первый этаж... первый этаж уже отдан этой невыносимой ведьме с её кастрюлями. Катерина рассмеялась — звонко, искренне, чувствуя, как внутри разливается невероятное тепло. — Ты перевезешь с нами Мириам? Алфи, ты просто невыносимо сентиментален! — Сентиментален? Я практичен! — рявкнул он, но в его глазах плясали смешинки. Он снова притянул её к себе, жестко и властно, и его губы оказались в миллиметре от её уха. — Кто-то же должен варить мне нормальный бульон и следить за тем, чтобы я не сдох от голода в собственном доме. Потому что ты, моя прекрасная женщина, можешь смешать идеальный, смертоносный яд из трех сорняков, но когда дело доходит до кухни... ты абсолютно, тотально бесполезна. Я видел, как ты варишь яйца, Катерина. Даже Сабини не заслуживает такой мучительной смерти. Катерина ахнула от возмущения и легонько ударила его кулаком в грудь, но Алфи лишь раскатисто расхохотался, перехватывая её руку и запечатывая все дальнейшие споры долгим, собственническим поцелуем в центре их нового, залитого светом дома.

***

Июльский зной накрыл Камден тяжелым, душным колпаком. Асфальт на улицах плавился, запахи доков смешивались с городской пылью, а воздух в кабинете Алфи Соломонса, казалось, можно было резать тупым ножом и раскладывать по ящикам. В пекарне внизу невыносимо гудели машины, пахло жженым сахаром, ферментированным ромом и мужским потом. Алфи сидел за своим массивным столом, тяжело откинувшись на спинку кресла. Его рубашка из тонкого египетского хлопка была расстегнута почти до середины груди, рукава закатаны выше локтей, а на лбу блестели капли пота. Он выглядел как разъяренный лев, которого заперли в тесной клетке и заставили заниматься самым ненавистным в мире делом — прощаться с собственными деньгами. Напротив него, абсолютно невосприимчивая к адской жаре, сидела Катерина. На ней была легкая светлая блузка, ни единый волосок не выбился из её идеальной прически, а спина была прямой, как струна. Она спокойно, с методичностью профессионального палача, раскладывала перед ним аккуратные стопки чеков из лучших мебельных и галантерейных магазинов Лондона. Алфи взял верхний чек двумя пальцами, брезгливо, словно это был не кусок бумаги, а чумная крыса. Он прищурился, поднес бумажку ближе к лицу, а затем его глаза медленно, но верно начали расширяться. — Катерина, — его голос прозвучал как отдаленный раскат грома. Он положил чек на стол и постучал по нему узловатым пальцем. — Скажи мне на милость, во имя всех пророков... что это за цифра? Сорок фунтов. Сорок гребаных фунтов стерлингов! За ковер?! Он что, соткан из бороды самого Моисея? Или, может, он умеет летать и мы будем добираться на нем до доков, чтобы не платить за бензин? — Это персидский ковер ручной работы для гостиной, Алфи, — ровным, прохладным тоном ответила Катерина, делая пометку в своем блокноте. — Из натуральной шерсти и шелка. Он идеально смотрится с цветом дубового паркета. — Паркета! — Алфи всплеснул руками, едва не смахнув со стола чернильницу. — У нас есть прекрасный, крепкий деревянный пол! По нему можно ходить! Зачем его прятать? Если тебе так хочется, чтобы под ногами было мягко, я прикажу Олли принести с лесопилки мешок чистейших, отборных опилок! Бесплатно, Катерина! Библейская экономия и запах свежей сосны в доме! — Если Олли принесет в мой дом мешок опилок, он будет спать в них же во дворе, — не поднимая на него глаз, парировала Катерина. — Мы обустраиваем дом, Алфи, а не конюшню. Я не собираюсь жить в интерьерах портового склада. Следующий чек, пожалуйста. Алфи сдавленно зарычал, вытирая пот со лба. Он ворочал десятками тысяч фунтов, контрабандный ром лился реками, но отдать сорок фунтов за кусок ткани на пол казалось ему физически болезненным актом. Он с раздражением вытянул следующую бумажку. — Так, а это что? Обеденный стол на шесть персон. Красное дерево. — Алфи откинулся назад и саркастически развел руками. — Шесть персон, Катерина! Скажи мне, мы что, ждем на ужин короля Георга? Или, может, мы позовем Сабини с его макаронниками на чашечку перемирия? Нас в этом доме ровно двое! — И Мириам, — спокойно напомнила она. — Это три. А стол на шесть персон нужен для эстетики пространства. Маленький стол в такой огромной гостиной будет выглядеть сиротливо. Пространство должно быть сбалансированным. — Баланс! Она говорит мне о балансе, пока потрошит мой сейф, — Алфи покачал головой с видом великомученика, переходя к следующей квитанции. — Темно-бордовый бархатный диван... Ладно. К дивану у меня только два вопроса, чисто профессионального характера. Катерина наконец подняла взгляд, и её бровь чуть изогнулась в вопросительном жесте. — Во-первых, — Алфи подался вперед, упираясь локтями в стол, его тон стал абсолютно серьезным, деловым, — отстирывается ли с этого твоего французского бархата кровь? И во-вторых, какое там дерево в каркасе? Если в наше прекрасное, эстетически сбалансированное окно вдруг прилетит пуля от недовольных конкурентов, этот диван остановит её, или мы умрем на нем красиво, но быстро? Катерина тяжело вздохнула, закрывая свой блокнот. — Алфи. Если кто-то посмеет стрелять в мой новый бархатный диван, я не буду за ним прятаться. Я выйду на улицу и убью этого человека лично. А потом выверну его наизнанку, чтобы компенсировать ущерб. Диван мы берем. Уголки губ Соломонса дрогнули в восхищенной, бандитской ухмылке. Ему чертовски нравилась эта ледяная, абсолютная жестокость, с которой она защищала свои новые владения. — Справедливо. Принимается, — пробормотал он, подписывая чек. Но следующая бумага заставила его поперхнуться воздухом. Он уставился на счет из литейной мастерской так, словно это был смертный приговор. — Что... это... такое? Катерина заглянула через стол. — А, это. Это чек за первый этаж. — Чугунная плита на четыре конфорки? Два набора немецких кастрюль?! Набор медных сковородок огромного, блять, размера?! — Алфи вскочил с кресла, его голос сорвался на рев, перекрывая гул машин внизу. — Я не открываю ресторан в Камдене! Я купил дом для женщины, а не оборудую полевую кухню для британской армии! — Это заказ Мириам, — Катерина элегантно поправила манжету блузки, прячая улыбку. — Она сказала лавочнику, цитирую: "Мисс Катерина сказала, что для нашего дома нужно только лучшее, а счет отправьте этому шлимазлу Соломонсу". Если вы хотите оспорить эту трату, вам придется спуститься на первый этаж и сказать Мириам, что её старая плита вполне годится для варки вашего бульона. Алфи застыл с открытым ртом. Он посмотрел на Катерину, затем на чек, затем снова на Катерину. В его глазах читалось осознание абсолютного поражения. Две женщины в его доме спелись. Они образовали картель, синдикат, цель которого — пустить его по миру во имя уюта и вкусной еды. — Заговор, — прошипел Алфи, падая обратно в кресло и злобно ставя свою размашистую подпись на чеке Мириам. — Это женский, вероломный заговор. Вы оставите меня без штанов. У нас остался еще один чек, и если там счет за позолоченную клетку для попугая, я клянусь... Он выдернул последний лист из стопки. Воздух в кабинете внезапно стал еще плотнее. Алфи замолчал. Его глаза сузились, превратившись в две темные щели. — Медная ванна, — медленно, по слогам прочитал он. — На львиных лапах. Обшитая красным деревом. Из Лондондерри. Катерина... — его голос стал опасно тихим, — я человек широкий, но скажи мне... зачем нам ванна, в которой, судя по размерам и стоимости, можно утопить целый крейсер? Ты собираешься принимать в ней адмирала флота по четвергам? У нас есть душ. Вода течет сверху вниз, смывает грязь, всё просто и бесплатно. Зачем эта ебучая роскошь? Катерина не изменилась в лице. Она медленно положила руки на стол, сцепив пальцы, и посмотрела ему прямо в глаза. — Душ — это для того, чтобы смывать грязь и машинное масло, Алфи, — её голос зазвучал чуть тише, потеряв свою металлическую строгость, став глубоким и обволакивающим. — А ванна — это другое. Алфи скептически поднял бровь, сжимая в руке ручку, готовый вычеркнуть этот абсурд из своей жизни. — Я работаю весь день среди запахов трав и пыли, — продолжила Катерина, и в её интонации появилась мягкая, почти гипнотическая тягучесть. — Я прихожу домой. В наш дом. Я хочу набрать полную ванну горячей, почти обжигающей воды. Добавить туда эфирные масла... сандал, бергамот. Лечь. И чувствовать, как тяжесть всего этого города, всех этих отчетов и чужих проблем медленно растворяется. Как горячая вода расслабляет каждую мышцу, от плеч... до самых кончиков пальцев. Она сделала небольшую паузу. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как гудит муха бьющаяся о стекло. Алфи перестал дышать. — Медь отлично держит тепло, Алфи, — Катерина чуть наклонила голову, и её темный взгляд поймал его зрачки. — Вода будет оставаться горячей очень долго. А размер... размер я выбрала именно такой, потому что подумала... что после тяжелого дня на складах, когда ваши старые шрамы ноют от лондонской сырости... вам тоже захочется лечь в горячую воду. И места там более чем достаточно... для двоих. Ручка в руке Соломонса издала сухой, жалобный треск. Кадык на его горле дернулся, когда он тяжело, мучительно медленно сглотнул. Вся его еврейская бережливость, все аргументы о спартанском уюте и расходах испарились, выжженные одной единственной, яркой картинкой в его голове. Он посмотрел на чек. Затем на Катерину. Алфи Соломонс молча, с пугающей скоростью пододвинул к себе бумагу и поставил на документе подпись, едва не прорвав бумагу. — Олли! — рявкнул он так внезапно и громко, что за дверью кабинета что-то с грохотом упало. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась перепуганная физиономия громилы. — Слушаю, Босс... — Отправь этим ублюдкам в Лондондерри, — прохрипел Алфи, не отрывая горящего, потемневшего взгляда от Катерины. — Передай им, что Соломонс подтверждает заказ. И добавь: если эта медная лоханка окажется недостаточно вместительной... я приеду и утоплю в ней их главного инженера. Понял меня? — Да, Босс. Всё понял. Дверь поспешно закрылась. Алфи бросил перо на стол, откинулся в кресле и провел тяжелой ладонью по лицу, стирая пот. Он проиграл битву за бюджет, он был абсолютно и бесповоротно разорен двумя женщинами в своем новом доме, но глядя на легкую, победоносную полуулыбку Катерины, Босс Камдена понимал одно: это были лучшие инвестиции в его проклятой жизни.

***

Лондонский июль обрушился на Камден не просто жарой — он накрыл город тяжелым, удушающим маревом, в котором плавился асфальт, а воздух пах речной гнилью, жженым углем и нагретым кирпичом. Но внутри их нового, неприступного дома из красного кирпича кипела жизнь, по накалу страстей превосходящая температуру на улице. Это был организованный хаос, режиссером которого выступал лично Алфи Соломонс. — Олли! Если ты, кусок безмозглого портового мяса, еще раз приложишь этот медный край к моему новому дубовому косяку, я клянусь всеми пророками, я вычту стоимость полировки из твоих похоронных! А они понадобятся тебе уже сегодня вечером! — раскатистый, пропитанный сигарным дымом рык Алфи сотрясал лестничную клетку так, что, казалось, звенели стекла в окнах. Босс Камдена стоял на верхней площадке, расставив ноги на ширине плеч. На нем был расстегнутый жилет, рукава рубашки закатаны до локтей, открывая татуировки и шрамы, а в зубах опасно дымилась сигара. Снизу, обливаясь потом, багровея от натуги и неистово чертыхаясь сквозь сжатые зубы, четверо отборных громил тащили ту самую «медную лоханку». Огромная, монументальная ванна из чистой меди на тяжелых львиных лапах, сверкающая на солнце, как свежеотчеканенный соверен, весила столько, словно в ней действительно собирались топить весь британский флот. — Босс, она же скользкая, сука... пальцы сводит... — прохрипел Микки, упираясь плечом в холодный металл и пытаясь не съехать по ступенькам вниз. — Она не скользкая, Микки, она — библейская! Она — венец инженерной мысли из самого гребаного Лондондерри! — Алфи угрожающе взмахнул тростью, едва не задев хрустальную люстру. — Тяните, ублюдки! Мои предки сорок лет шли по пустыне, а вы не можете пронести кусок металла по лестнице?! Моя женщина хочет расслаблять свои плечи в горячей воде, а не слушать ваши предсмертные хрипы! Еще один шаг, Голдберг, или я лично спихну эту ванну тебе на голову! Катерина наблюдала за этим гладиаторским представлением, грациозно прислонившись к дверному косяку светлой гостиной. В отличие от потных, багровых мужчин, она выглядела вызывающе свежей и прохладной в своем легком, струящемся платье. В руках она спокойно держала фарфоровую чашку с чаем. Когда ванна, издав оглушительный скрежет, наконец была втащена в дверной проем ванной комнаты, Катерина сделала невозмутимый глоток и чуть приподняла идеальную бровь. — Десять дюймов влево, Олли, — её голос, ровный и ледяной, прорезал тяжелое дыхание громил как скальпель. — Иначе я не смогу открыть окно, когда буду проветривать комнату. И поставьте её ровно по центру мозаики. Громилы замерли, со страхом переводя взгляд с тяжелой меди на Босса. Алфи медленно вынул сигару изо рта, стер пот со лба тыльной стороной ладони и, обнажив зубы в хищной полуулыбке, коротко кивнул своим парням: — Вы слышали леди? Десять дюймов. И не дышать на медь, я потом лично проверю её на наличие ваших грязных отпечатков! Пошли вон отсюда, пока я не заставил вас чистить её зубными щетками! Но медная катастрофа была лишь прелюдией. К середине дня, когда ванна была установлена, а дом немного остыл, в гостиную, залитую солнечным светом и пахнущую воском нового паркета, явился гость. Алфи Соломонс, решив окончательно закрепить статус хозяйки своего дома, выписал из Вест-Энда лучшего портного, которого только можно было достать с помощью пачки фунтов стерлингов и пары недвусмысленных угроз. Маленький, нервный, суетливый человечек по фамилии Миллер, чей рост едва достигал груди Соломонса, разложил на новом персидском ковре рулоны. Это было настоящее безумие роскоши: тяжелый китайский шелк, итальянский бархат цвета запекшейся крови, тончайший батист и золотое шитье. Алфи сидел на новом, только что доставленном темно-бордовом диване, вальяжно вытянув длинные ноги и потягивая янтарный виски из хрустального бокала. Он руководил процессом так, словно принимал парад войск. — Так, мистер... как там вас дьявол называет... Швейная Машинка, — пророкотал Алфи, прищуриваясь сквозь сизый дым сигары. — Нам нужно что-то... потрясающе красивое, понимаете? Чтобы каждый портовый ублюдок в радиусе пяти миль понимал: по улице идет не просто аптекарь. Идет королева Камдена. Понятно тебе? Катерина стояла в центре комнаты, пока портной, дрожащими руками, перебирал ткани. — Я бы предпочла что-то относительно сдержанное, Алфи, — абсолютно холодным, непререкаемым тоном заявила она, отодвигая пальцем кричаще-красный бархат. Портной, стараясь слиться с обоями и не смотреть в глаза Боссу мафии, достал желтую мерную ленту. — Если позволите, мисс... я должен зафиксировать ваши объемы для правильной посадки... Миллер подошел к Катерине. Он закинул ленту ей на шею, измерил ширину плеч, затем опустился ниже. Но когда его руки с желтой лентой скользнули по талии Катерины, а затем его пальцы на долю секунды, чисто профессионально, задержались на изгибе её бедра, чтобы зафиксировать длину юбки... воздух в гостиной внезапно стал тяжелым и ледяным. Алфи перестал жевать сигару. Звук звякнувшего льда в его стакане показался оглушительным. Он медленно, пугающе медленно поставил бокал на деревянный столик. Тишина стала звенящей. — Послушай меня очень внимательно, мастер нитки и иголки, — голос Соломонса упал до опасного, вибрирующего, змеиного шепота, от которого у Миллера подкосились колени. — Твои руки... твои маленькие, суетливые ручонки сейчас совершают движения, которые мне очень, очень, блять, не нравятся. — Мистер Соломонс, я... я лишь фиксирую объем талии и бедер, это стандартная процедура... — пролепетал портной, стремительно бледнея. Капли холодного пота выступили у него над верхней губой. — Стандартная процедура? — Алфи резко вскочил на ноги. Вся его вальяжность испарилась. Перед портным стоял не заказчик, а разъяренный, первобытный хищник. Трость Алфи с сухим, хлестким стуком ударила в пол, прямо в дюйме от ботинка Миллера. — Ты касаешься моей женщины с таким усердием, словно ты — гинеколог, а не портной! Ты дышишь на неё! Ты, кусок вест-эндского мусора, измеряешь то, что принадлежит только мне! — Алфи, прекрати этот цирк, — попыталась вмешаться Катерина, но Медведя уже было не остановить. — Я тебе сейчас зафиксирую такой объем черепной коробки, что ты навсегда забудешь, как считать пуговицы! — проревел Соломонс, нависая над съежившимся человечком. — Вон отсюда! Пошел вон, пока я не решил, что твои пальцы — это лишний, оскорбительный элемент в твоей анатомии! Оставь ленту и убирайся! Миллер не стал спорить со смертью. Он бросил ленту, как раскаленный кусок угля, схватил свой чемоданчик и испарился из дома с такой скоростью, словно за ним гнались гончие ада. Входная дверь трусливо хлопнула. В гостиной остались только двое. Катерина медленно повернулась к Алфи. Её грудь часто вздымалась, щеки горели от гнева. — Ты абсолютно, тотально невыносим, Алфи. Человек просто выполнял свою работу! Из-за твоей первобытной, пещерной паранойи у меня теперь не будет ни одного нового платья! — Будут у тебя платья, — отрезал он, тяжело дыша. Его глаза потемнели до состояния черного оникса. Он медленно наклонился и поднял с ковра желтую мерную ленту, наматывая её на свой кулак. — Но цифры... точные цифры твоего тела буду знать только я. Я не позволю какому-то недоноску измерять мою женщину в дюймах. Вечер опустился на Камден спасительной прохладой. Мириам, оставив на плите ужин, ушла к себе на первый этаж, оставив в доме благословенную, густую тишину. В ванной комнате, той самой, где днем гремели грузчики и сыпались проклятия, теперь царил полумрак, освещенный лишь десятком дорогих свечей из чистого пчелиного воска. Воздух был тяжелым от пара и дурманящего аромата эфирного масла бергамота, сандала и чего-то неуловимо пряного. Огромная медная ванна, до краев наполненная горячей водой, мерцала в неверном золотистом свете, словно языческий алтарь. Катерина уже была в воде. Горячая медь действительно держала тепло, расслабляя каждую мышцу, вымывая из тела лондонскую пыль, усталость и остатки дневного гнева. Она закрыла глаза, откинув голову на деревянный бортик. Щелчок дверного замка прозвучал громче, чем следовало. Алфи вошел в комнату неслышно, как большая кошка. Он не стал переодеваться — на нем всё еще были темные брюки, расстегнутая на груди белая рубашка и жилет. В его руках, резко контрастируя с суровой внешностью Босса мафии, всё еще была зажата та самая желтая мерная лента. Он остановился у края подиума, на котором стояла ванна. В свете свечей Катерина видела, как тяжело вздымается его грудь. Его взгляд, устремленный на нее сквозь клубы пара, был лишен всякой деловитости. В нем не было ни иронии, ни жестокости — только голодное, темное, обжигающее обожание. — Значит, сорок четыре дюйма от плеча до колена... — прохрипел он, и его басовитый голос вибрировал в тесном пространстве ванной комнаты, проникая прямо под кожу. Он медленно опустился на колени прямо на кафельный пол, не обращая внимания на то, что вода мгновенно пропитала ткань его брюк. — И сколько там было в обхвате... того самого места, где твое сердце бьется слишком быстро, когда я подхожу близко? Катерина медленно открыла глаза. Вода с тихим плеском качнулась, когда она чуть приподнялась. На её губах заиграла слабая, дразнящая полуулыбка, которая всегда сводила его с ума. — Измерьте сами, мистер Соломонс, — прошептала она, и её голос прозвучал как заклинание. — Если, конечно, вы не боитесь утонуть в своих расчетах. Алфи издал низкий, гортанный звук, похожий на рык зверя, получившего долгожданную добычу. Он перехватил её за мокрое запястье и властно притянул к краю ванны. Его рубашка мгновенно пропиталась водой, когда он наклонился ближе. Его огромная, грубая ладонь, с зажатой в ней лентой, медленно, обжигающе скользнула по её мокрой шее, спускаясь ниже, к ключицам, вычерчивая линию её плеча. — Я не боюсь утонуть, Катерина, — выдохнул он ей в самые губы, обдавая запахом старого виски, дорогого табака и животной страсти. — Я боюсь только одного... что мне не хватит целой вечности, чтобы изучить всю тебя. Каждую твою родинку. Каждый шрам. Каждую мысль. Он отбросил желтую ленту куда-то в темноту угла — цифры больше не имели значения. Его руки, напрочь забывшие о сантиметрах и тканях, начали свое собственное, абсолютно бесстыдное, властное и детальное исследование. Медь ванны обжигала, вода с плеском выливалась на пол, заливая дорогие коврики, но никого в этом доме это больше не волновало. В густой, пряной тишине нового дома звучали только их сбивчивое, тяжелое дыхание, плеск воды и хриплый шепот Алфи Соломонса. Человек, который держал в страхе половину криминального Лондона, в эту ночь окончательно и бесповоротно сдался в плен женщине, признавая, что эта аптекарша с ледяным взглядом — его единственная, самая невыносимая и самая прекрасная слабость. И он собирался доказывать ей это до самого рассвета.