Рукописи не горят

Столовая усадьбы Долгоруких была наполнена ароматом свежего хлеба и жареной дичи. Во главе стола, величественно восседал Пётр Михайлович. Мария Алексеевна напротив, выглядел добродушно и немного уставшей. Младшая Соня, которой едва исполнилось двенадцать, то и дело ерзала на стуле, с любопытством разглядывая гостя. Когда сестры вошли, за столом наступила минутная тишина. — Надеюсь, мы не заставили вас ждать слишком долго? — звонко произнесла Лиза, одарив присутствующих своей самой очаровательной улыбкой. Андрей и Владимир одновременно поднялись. Андрей приветливо кивнул сестрам, а Корф замер, застегивая верхнюю пуговицу мундира. — Садитесь, девочки, — сурово произнесла Марья Алексеевна, кивнув на свободные места. — Владимир Иванович как раз рассказывал о Петербурге. Лиза грациозно опустилась на стул рядом с Андреем, оказавшись почти напротив Владимира. Анна же, стараясь быть максимально незаметной, заняла место рядом с Соней, прямо напротив тяжелого, изучающего взгляда Корфа. — Вы стали настоящей леди, Елизавета Петровна, — произнес Владимир, когда все снова сели. — В ваших чертах прибавилось уверенности, которую я помню в вас ещё с детства. — А вы, Владимир Иванович, кажется, стали ещё более серьезным, — парировала Лиза, ничуть не смутившись его прямого взгляда. — Кавказ, должно быть, совсем отучил вас улыбаться? Владимир лишь слегка дернул уголком губ, но его глаза оставались холодными. Он медленно перевел взор на Анну, которая в этот момент пыталась сосредоточиться на своей тарелке. — А что же вы, Анна Петровна? — его голос прозвучал неожиданно низко, заставив девушку вздрогнуть. — Вы всё так же предпочитаете общество книг? Или за время моего отсутствия вы тоже... изменили своим привычкам? — Анна у нас всё так же верна искусству, Владимир, — вмешался Пётр Михайлович, добродушно улыбаясь. — Поет так, что даже птицы в саду замолкают. Соловей наш! — Поет? — Владимир приподнял бровь, и в этом жесте Анне почудилась скрытая насмешка. — Похвально. В наше время талант к пению — редкое украшение для барышни. Главное, чтобы голос не дрожал в самый ответственный момент. Анна подняла на него глаза. Она чувствовала, как под столом Соня задела её ногой, призывая к игре, но сейчас ей было не до игр. — Мой голос служит мне верно, когда я пою о том, что чувствую, Владимир Иванович, — тихо, но твердо ответила она. — Чувства — ненадежный союзник, — отрезал Корф, пригубив вино. — На войне мы учимся их подавлять. — Ах, война, — вздохнула Марья Алексеевна, пристально глядя на Корфа. — Мы слышали, что ваш друг, князь Репнин, тоже отличился в сражениях. Наташа писала нам, что он истинный герой. При упоминании Михаила глаза Лизы вспыхнули живым интересом. — Ах, Михаил Александрович! — Лиза подалась вперед, и в её глазах зажегся неподдельный интерес. — Наташа в своих письмах описывает брата как человека невероятного благородства. Она писала, что на Кавказе о его храбрости и великодушии слагали легенды! Скажите, Владимир Иванович, он действительно такой... идеальный, каким его рисует сестра? Вы ведь с ним друзья. Владимир медленно опустил прибор на край тарелки. Звук соприкосновения серебра с фарфором прозвучал в наступившей тишине как сухой щелчок взводимого курка. — Михаил — мой лучший друг, Елизавета Петровна, и я ценю его выше многих, — начал Корф, и в его голосе на мгновение проскользнуло уважение, которое тут же сменилось привычной холодностью. — Он действительно храбр, порой до безрассудства. Но боюсь, восторженные письма сестры — плохой источник для изучения характера офицера. Миша — неисправимый романтик. Он верит в честное слово врага и в то, что мир можно исправить добрым поступком. — И разве это плохо? — Лиза возмущенно вскинула голову. — Вы хотите сказать, что на службе государю благородство — это порок? — Я хочу сказать, — Владимир перевел пристальный взгляд на Анну, словно проверяя её на прочность, — что в настоящем бою излишняя чувствительность делает человека уязвимым. Михаил часто рискует собой там, где стоило бы проявить холодный расчет. Он видит в жизни поэзию, а я вижу в ней лишь расстановку сил. Анна почувствовала, как по коже пробежал мороз. Он защищал друга, но при этом словно выносил приговор всем, кто был наделен тонкой душой. — Но ведь именно такие люди, как князь Репнин, вдохновляют остальных, — тихо произнесла Анна, встретив взор Владимира. — Без веры в высокие идеалы война превратилась бы в простую бойню. Разве дружба с ним не помогает вам самому... оставаться человеком? Корф замолчал, глядя на неё в упор. За столом повисло тяжелое напряжение. Даже Пётр Михайлович перестал улыбаться, чувствуя, как искрит воздух между его кроткой дочерью и этим суровым офицером. — Дружба с ним напоминает мне о том, как легко погибнуть, если сердце затуманено состраданием, — чеканя каждое слово, ответил Владимир. — Михаил — мой щит в бою, но его идеализм — это его слабость. А здесь, или в мирном Петербурге, эта слабость может стать роковой. — Ну, полно вам, Владимир, — примирительно вмешался Андрей, пытаясь разрядить обстановку. — Мы здесь не на плацу. Лиза просто хотела узнать, когда наш общий друг почтит нас своим визитом. — Скоро, — коротко бросил Корф, возвращаясь к еде, но его взгляд всё ещё был прикован к лицу Анны, словно он пытался разглядеть в её чертах ту самую «опасную» чувствительность. — Слишком скоро для тех, кто привык к покою и книжным сонетам. Лиза лукаво прищурилась, ничуть не испугавшись его тяжелого взгляда. Напротив, холодность Владимира, кажется, только раззадорила её азартный нрав. — О, как сурово, Владимир Иванович! — она пригубила вино, глядя на него поверх края бокала. — Вы так убедительно говорите о стальном сердце, что мне становится почти жаль ту даму, которой выпадет честь стать вашей супругой. Неужели в вашем сердце нет места даже для крохотной слабости? Она бросила мимолетный взгляд на притихшую Анну и снова повернулась к Корфу с вызывающей улыбкой: — Неужели вы не боитесь, что однажды встретите женщину, которая разрушит всю вашу холодность одним движением ресниц? Или ваше сердце настолько защищено мундиром, что любовь для вас — лишь досадная помеха в штабных картах? Марья Алексеевна предостерегающе кашлянула, считая вольность дочери излишней, но Владимир лишь медленно отставил свой бокал. В его глазах промелькнуло что-то похожее на опасный азарт. — Любовь, Елизавета Петровна, — это слабость. А я привык стоять твёрдо перед бурей, а не подчиняться ей, — ответил он, и его голос стал подозрительно тихим. — Женщина может вызвать интерес, страсть или даже одержимость. Но позволить ей разрушить свой мир? Это позволительно Репнину, но не мне. Он внезапно перевел взгляд на Анну, которая в этот момент невольно сжала в руках салфетку. — Хотя... — добавил он, прищурившись. — Бывают исключения. Есть натуры столь кроткие и тихие на первый взгляд, что их хочется не столько любить, сколько... сломить, чтобы проверить, что скрывается за этой маской смирения. Анна почувствовала, как по спине пробежал настоящий жар. Она поняла: эти слова, сказанные в ответ Лизе, предназначались только ей одной. Это был вызов не того юноши, который в детстве пренебрежительно относился к ней, играя только с Лизой и Андреем. А вызов взрослого мужчины, который, по каким-то своим соображениям, всё ещё видел в Анне то, чего она сама в себе не замечала. — Ну, в нашем доме никого ломать не принято, — подала голос Марья Алексеевна, вкладывая в свои слова холодный металл. — Мы дорожим миром и согласием. Владимир Иванович, надеюсь, Петербург не научил вас дурным манерам? — Помилуйте, Марья Алексеевна, — Владимир склонил голову в безупречном, но холодном поклоне. — Я лишь поддерживаю беседу, начатую вашей очаровательной дочерью. За столом повисла тяжелая пауза, которую поспешил прервать Пётр Михайлович, заговорив о видах на урожай. Обед продолжился, но для Анны вкус изысканных блюд превратился в пепел. Она чувствовала на себе взгляд Корфа — тяжелый, изучающий, словно он действительно пытался найти в ней и её поведение истинное притворство.

***

Как только было позволено выйти из-за стола, девушки поспешили к себе. Едва дверь спальни захлопнулась, Анна без сил опустилась на пуфик, прижимая ладони к горящим щекам. — Ты слышала? Лиза, ты слышала, что он сказал? — голос её дрожал. — «Сломить»... Он говорил это мне. Прямо в лицо! Лиза, которая уже успела сбросить туфли и с комфортом устроиться на кровати, лишь беззаботно отмахнулась. — Ах, Аня, вечно ты принимаешь всё на свой счет! Он же просто позировал. Мужчины, вернувшиеся с войны, обожают напускать на себя этот вид суровых и опасных хищников. Это модно в Петербурге — строить из себя байронических героев. — Это не мода, Лиза, — Анна подняла на сестру полные тревоги глаза. — В его словах была такая жестокость... Он словно ненавидит меня за то, что я просто сижу рядом. Лиза звонко рассмеялась и подмигнула сестре. — Глупости! Я уверена, что спустя столько лет у Корфа прошла эта его детская, непонятная ненависть. Он просто дразнит тебя, потому что видит, как легко ты поддаешься. Неужели ты думаешь, что взрослый офицер, за плечами которого сражения, будет всерьез воевать с девушкой из-за того, что она когда-то из-за него расплакалась в саду? Она приподнялась на локтях, её взгляд стал задорным: — Вот увидишь, на балу он первым пригласит тебя на вальс, чтобы загладить свою грубость. А пока — забудь! Нам нужно думать о более важных вещах. Скоро в Петербург приедет Михаил Репнин, и вот тогда начнется настоящая жизнь. Анна промолчала. Ей очень хотелось верить сестре, но внутри всё замирало от плохого предчувствия.