Рукописи не горят

Зимний дворец сиял. Тысячи свечей в хрустальных люстрах отражались в начищенном до зеркального блеска паркете Большого зала. Бал в честь приезда принцессы Марии Гессен-Дармштадтской обещал стать главным событием сезона. Повсюду слышался шелест шелка, звон шпор и приглушенный шепот. Главной темой для сплетен сегодня были не только наряды дебютанток, но и два недавних назначения. — Вы слышали? — передавая веера из рук в руки, перешёптывались между собой фрейлины императрицы. — Корф и Репнин. Кавказские герои! Говорят, Государь лично выбрал Владимира Ивановича в свои адъютанты. Какая честь для такого молодого человека! — А князь Репнин? Теперь он неотлучно при Наследнике, Александре Николаевиче. Блестящий старт карьеры. Анна и Лиза Долгорукие стояли рядом с матерью и отцом, стараясь не выказывать волнения. Лиза с любопытством оглядывала толпу, её глаза сияли — она жаждала жизни, движения, признания. Анна же, напротив, чувствовала себя неуютно под прицелом сотен оценивающих взглядов. — Маменька, неужели это было обязательно? Вы же знаете, что я не планирую замужества в ближайшие годы, и вообще... мне лучше дома, чем... — Анна не договорила, взгляд Марии Алексеевны сказал всё вместо слов. — Лучше молчи, Аня, не хватало ещё, чтобы маменька после твоих слов намеренно нашла тебе жениха, — шикнула Лиза на ухо сестрице. — Давай сделаем вид, что ты это делаешь ради меня. Бал в Зимнем дворце, наш первый бал и сразу при императорском дворе — это же предел мечтаний, Аня. Анна тяжело вздохнула, невольно поправляя кружево на рукаве, когда толпа впереди расступилась. Владимир Корф шел сквозь толпу, чеканя шаг, словно находился на плацу, а не на паркете. Мундир сидел на нем безупречно, а лицо казалось отлитым из холодного металла. Его статус адъютанта Императора обязывал к абсолютной выдержке, и он мастерски её демонстрировал. Однако внутри него, подобно яду, закипало странное, болезненное чувство. — Это же Володя, — возбуждённо затараторила Лиза, потянув сестру за рукав платья. — Ой... а выглядит-то как важно, спеси столько же, сколько за обедом. Ты только глянь, как на него смотрят фрейлины императрицы, словно он лакомый кусочек. Лиза хохотнула. Корф увидел Анну почти сразу, стоило ему лишь остановиться неподалёку от императорской четы. Она стояла чуть поодаль, её кроткий профиль и жемчужная белизна кожи выделялись на фоне ярких туалетов других дам. В детстве она раздражала его своей хрупкостью, своим тихим присутствием, которое заставляло его — сильного и дерзкого мальчишку — чувствовать себя неловко. Он ненавидел её за то, что рядом с ней его собственная ярость казалась ему слабостью. И теперь, спустя годы, это раздражение никуда не ушло — оно лишь трансформировалось в темную, неистовую одержимость, пугающую даже его самого. «Почему ты здесь?» — мрачно думал он, демонстративно уделяя внимание светским красавицам, пытаясь доказать самому себе, что эта белокурая девчонка для него — пустое место. Но его взгляд, вопреки воле, снова и снова возвращался к ней, выхватывая её в толпе. Её смирение не успокаивало его, а лишь раззадоривало, вызывая дикое желание сломить это присущее ей спокойствие и умиротворение, залёгшее в пронзительных голубых глазах. Рядом с ним князь Михаил Репнин выглядел куда более спокойным. Он с любопытством оглядывал зал. — Послушай, Владимир, — негромко произнес Михаил, — Наташа в письмах прожужжала мне все уши о некой Елизавете Долгорукой. Сестра Андрея, кажется? Она писала, что это самая живая душа во всей округе. — Огонь Елизаветы Петровны может опалить, Миша. Она с детства была неуемной. — Неважно. Пойдем, ты должен представить меня. Я не могу просто подойти к ним без посредника, это будет выглядеть нескромно, учитывая, что мы едва знакомы по переписке. Владимир на мгновение замер. Внутри него всё протестовало против этого сближения. Ему хотелось, чтобы Анна оставалась где-то на периферии его жизни, а не становилась частью его круга общения здесь, во дворце. Но отказать лучшему другу в такой естественной просьбе было невозможно. — Хорошо, — коротко бросил Корф, и его лицо вновь превратилось в маску холодного безразличия. — Но не жди от этого знакомства многого, Миша. Светские барышни часто разочаровывают, когда заговоришь с ними дольше пяти минут. Они подошли к чете Долгоруких. Наташа, которая отлучилась от фрейлин, чтобы провести время с Андреем, увидев брата, радостно улыбнулась и сделала шаг навстречу. — Миша! Владимир! — она поочередно обняла брата и кивнула Корфу. — Как я рада, что вы наконец здесь. Миша, позволь мне представить тебе моих будущих сестёр. Это княжны Елизавета и Анна Долгорукие. Михаил Репнин склонился в безупречном поклоне. — Почту за честь, княжны. Наташа в своих письмах была столь красноречива, описывая ваше очарование, что я уже заочно чувствовал себя вашим должником. Лиза, ничуть не смутившись, одарила Михаила своей самой яркой улыбкой. — О, князь, боюсь, Наташа слишком пристрастна к своим друзьям. Но мы много слышали о вашем благородстве от Андрея. Приятно наконец увидеть героя кавказских сражений во плоти, а не на бумаге. Между ними завязался легкий, подчеркнуто вежливый разговор. Михаил отмечал живость ума Лизы, а она — его спокойную, уверенную манеру держаться. Владимир же всё это время стоял чуть поодаль, словно скала. Его взгляд был прикован к Анне, которая лишь молча присела в глубоком реверансе. — Княжна, — его голос прозвучал низко и сухо, разрезая вежливый гул их беседы. — Вижу, блеск Петербурга пока не лишил вас, Анна Петровна, вашей привычки молчать. Или вы боитесь, что среди этих люстр ваши мысли покажутся слишком... провинциальными? Анна подняла на него глаза. В этом взгляде не было страха, лишь тихая печаль и то самое смирение, которое всегда приводило его в ярость. — Мои мысли принадлежат мне, Владимир Иванович. А здесь, во дворце, я предпочитаю слушать. В тишине иногда можно услышать больше, чем в самом громком разговоре. — Тишина — удобное убежище для тех, кому нечего сказать, — отрезал барон Корф. Наташа и Андрей обменялись быстрыми взглядами. Долгорукий нахмурился: резкость друга по отношению к его сестре показалась ему излишней. Владимир еще не успел договорить свою колкость, как между ним и Анной возникла фигура князя Сергея Александровича Голицына. Князь, одетый по последней парижской моде, со звездой на груди, выглядел воплощением того самого петербургского блеска, который Корф презирал и к которому одновременно принадлежал. — Прошу прощения, господа, — Сергей Александрович изящно склонил голову, его голос был мягким и обволакивающим. — Не хотел бы прерывать столь важную беседу, но оркестр начинает вальс. Он перевел взгляд на Анну, и в его глазах вспыхнуло искреннее восхищение. — Анна Петровна, я был совершенно очарован вашим образом еще в начале вечера. Не откажете ли вы мне в чести быть вашим партнером в этом танце? Анна почувствовала, как напрягся барон, стоявший справа от неё. Она видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших эфес шпаги. Для неё приглашение князя было спасительным кругом — возможностью вырваться из-под тяжелого, удушающего гнета старого друга. — С удовольствием, князь, — тихо ответила она, приседая в легком реверансе. Голицын галантно предложил ей руку. Перед тем как увести её в круг танцующих, он обернулся к Владимиру с вежливой, но торжествующей улыбкой: — Барон, надеюсь, я не слишком сильно расстроил ваши планы по охране спокойствия барышни? Впрочем, адъютанту Императора всегда есть чем заняться, не так ли? Корф ничего не ответил. Он застыл, словно изваяние, провожая их взглядом. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Видеть, как Анна вкладывает свою руку в ладонь другого мужчины, как она доверчиво следует за Сергеем Александровичем на паркет, было для него физически невыносимо. В детстве он толкал её всякий раз, когда она проявляла к нему слишком много тепла и доброты, а он одаривал её лишь своим неприкрытым раздражением. Сейчас же ему хотелось разогнать всю эту толпу, прервать музыку и швырнуть князя через весь зал — просто за то, что тот посмел коснуться того, что Владимир считал своим по праву детской неприязни и первой встречи после долгой разлуки. — Кажется, кавалер рискует жизнью, сам того не зная, — негромко заметил Репнин, наблюдавший за сценой. — Посмотри на себя, Володя. Если бы взглядом можно было убивать, князь уже был бы мертв. — Глупости, — процедил Корф, резко разворачиваясь к другу. — Мне нет дела до того, с кем танцует эта девчонка. Просто Голицын — известный повеса, и мне претит видеть, как он пудрит мозги прямо под носом у Государя. — Конечно, конечно, — Михаил лукаво улыбнулся и повернулся к Лизе. — Княжна, пока мой друг сражается со своими принципами, не окажете ли вы мне честь? Нам тоже пора на паркет. Лиза со смехом приняла приглашение, и они скрылись в вихре танца. Наташа и Андрей последовали их примеру, оставив Владимира одного. Он стоял у колонны, и яд внутри него пульсировал в такт музыке. Он поклялся себе, что не будет смотреть на Анну в танце, но его взгляд, словно привязанный, снова и снова выхватывал её светлое платье в чужих объятиях. Владимир резко отвернулся, не желая больше подпитывать свою ярость зрелищем Анны в руках поклонника. Честь офицера требовала безупречного фасада, и он возвел его мгновенно. С непроницаемым лицом он направился в противоположную часть зала, где у позолоченной кушетки собрался цвет петербургского общества. Центром этого кружка была княжна Елена — признанная красавица двора, чья холодная, отточенная грация была хорошо знакома Владимиру. — Барон! — Елена призывно взмахнула веером, и её глаза хищно блеснули. — Неужели кавказские скалы совсем заставили вас забыть о приличиях? Вы вернулись героем, получили назначение к Государю, а мы вынуждены ловить ваш взгляд через весь зал. Корф склонился в безупречном поклоне, запечатлев на губах ту самую светскую улыбку, которая никогда не затрагивала его глаз. — Помилуйте, княжна. Разве можно забыть солнце, находясь в тени? Служба — суровая сударыня, но она лишь оттеняет блеск вашей красоты. Он мастерски включился в игру. Его остроты были точными, комплименты — изысканно-холодными. Елена сияла, упиваясь вниманием самого завидного жениха сезона, и со стороны казалось, что барон полностью поглощен беседой. Он смеялся в нужных местах, подавал руку, когда княжна вставала, и был образцом галантности. Но внутри него продолжал действовать яд. Каждое слово княжны казалось ему пресным, каждый её жест — слишком выверенным. Он ловил себя на том, что сравнивает её уверенный смех с тихим голосом Анны, а её душный аромат парижских духов — с тем едва уловимым запахом лаванды, который он почувствовал на лестнице. В это время на паркете князь Михаил осторожно вел Лизу в танце. — Ваш брат Андрей писал мне, что вы и Владимир выросли практически в одном доме, — начал Михаил, решив нарушить затянувшееся молчание. — Но, признаться, глядя на него сегодня, княжна, мне трудно представить его участником детских игр. Он кажется человеком, который родился в мундире и со шпагой. Лиза негромко рассмеялась, и этот искренний звук заставил Михаила улыбнуться в ответ. — О, князь, если бы вы видели его десять лет назад! — она весело взглянула на него. — Этот «каменный адъютант» был самым отчаянным заводилой во всей губернии. Помню, как однажды он подговорил нас с Андреем пробраться в конюшни посреди ночи, чтобы устроить скачки на неоседланных лошадях. Мы тогда все были в ссадинах, а Володя... он был самым счастливым человеком на свете. Репнин удивленно приподнял бровь. — Скачки в полночь? Трудно соотнести это с тем суровым офицером, который сейчас рассыпается в любезностях перед княжной Еленой. — Вот именно, — Лиза на мгновение посерьезнела. — Он изменился. Словно на Кавказе он оставил не только юность, но и право на простую радость. Но больше всего меня ранит то, как он ведет себя с Анной. Раньше он задирал её, как мальчишка, который не знает, как привлечь внимание, но в этом не было чрезмерной ненависти. А сейчас... Михаил вновь помрачнел, как грозовая туча. — У каждого из нас свои раны, Елизавета Петровна, — тихо произнес Репнин. — Владимир всегда был склонен к крайностям. Он боится собственной слабости, а Анна Петровна... возможно, она напоминает ему о том времени, когда он еще не умел носить эту броню. Лиза внимательно посмотрела на мужчину. Ей нравилось, что он не пытается оправдать друга, а пытается его понять. В этом адъютанте Наследника было то самое благородство, о котором писала Наташа — не показное, а глубокое, идущее от сердца. — Надеюсь, — добавила Лиза, — что Петербург не превратит и вас в ледяную статую, князь. Нам здесь очень не хватает тепла. Репнин ответил ей долгим, серьезным взглядом. Между ними еще не было толики чувств, но эта мазурка заложила прочный фундамент доверия. Для Лизы он стал тем, с кем можно быть собой, а для Михаила она стала первой яркой вспышкой жизни в холодном блеске Зимнего дворца. Вальс закончился, и князь, как истинный кавалер, бережно проводил Анну к родителям. Пётр Михайлович и Марья Алексеевна благосклонно приняли дочь, довольные тем вниманием, которое ей оказал один из самых уважаемых людей Петербурга. Князь еще несколько минут рассыпался в любезностях, обещая непременно навестить усадьбу Долгоруких в ближайшие дни. Владимир, стоявший в это время рядом с Еленой, видел каждое движение мужчины. Он видел, как князь почтительно склонился над рукой Анны, и как она, всё еще разрумянившаяся от танца, ответила ему кроткой улыбкой. «Навестить?» — слово, произнесенное Сергеем Александровичем, отозвалось в голове Корфа глухим ударом. Он резко прервал княжну на середине её рассказа о последних парижских сплетнях. — Простите, княжна, — сухо бросил он, даже не глядя на свою спутницу. — Служба зовет. Государь давал поручение, о котором я совершенно забыл в вашем прекрасном обществе. Не дожидаясь ответа оскорбленной Елены, Владимир быстрым, тяжелым шагом направился к Долгоруким. Его лицо не выражало ничего, кроме официальной суровости адъютанта, но внутри него клокотала буря. Он подошел именно в тот момент, когда Сергей Александрович наконец откланялся. — Пётр Михайлович, Марья Алексеевна, — барон отвесил безупречный поклон старшим Долгоруким, но его глаза тут же впились в их дочь. — Вижу, вы уже начали покорять столицу, княжна. Кажется, вы совершенно не утомились после вальса, Анна Петровна? — Я чувствую себя прекрасно, Владимир Иванович, — ответила Анна, стараясь не смотреть ему в глаза. Она чувствовала, как от него исходит почти физическое напряжение. — Рад слышать. Потому что Наследник как раз упоминал, что хотел бы услышать ваше мнение о новой постановке в Большом театре, — Владимир соврал, не моргнув глазом, просто чтобы найти повод увести её в сторону. — Позвольте мне проводить вас к их группе? Михаил Александрович и Елизавета Петровна уже там. Он не стал дожидаться согласия. Он властно взял Анну под локоть — жест был внешне корректным, но хватка его пальцев была стальной. Как только они отошли на несколько шагов от родителей, Корф наклонился к её уху. — И как вам князь, Анна? — его голос был тихим. — Уже успели наобещать ему встреч в тишине вашего сада? Неужели вам так мало внимания в этом зале, что вы готовы принимать ухаживания первого встречного повесы? Анна вздрогнула от его тона. — Сергей Александрович был вежлив и добр, чего нельзя сказать о вас, Владимир. Вы ведете себя так, будто я ваша собственность, хотя за прошедшие годы мы оба выросли и стали совершенно чужими друг другу людьми. Впрочем, мы всегда ими были! — Чужими? Как удобно вы всё устроили в своей голове, — Корф горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем злости. — Нет, Анна, чужими нам никогда не стать. Вы часть моего детства, которую я не позволю растоптать светским проходимцам. Хотя иногда мне кажется, что я сам готов растоптать её, лишь бы не видеть, как вы улыбаетесь другим. Анна замерла, пораженная его признанием. В словах Владимира сквозила такая неприкрытая жестокость и одновременно… отчаяние, что она не нашлась с ответом. Она лишь смотрела, как в глубине его глаз вспыхивают и гаснут опасные искры. — Оставьте меня, Владимир. Пожалуйста, — прошептала она, пытаясь высвободить локоть. — Ваше присутствие лишает меня воздуха. — Привыкайте, Анна, — отрезал он, снова надевая маску равнодушного офицера. — Петербург тесен. — Володя! Анна! Ну где же вы пропали? — звонкий, уверенный голос Елизаветы разрезал тишину их личной бури. Лиза подошла к ним стремительно, сияя глазами. Она выглядела полной противоположностью бледной и дрожащей сестры: яркая, живая, абсолютно уверенная в своем праве быть здесь. За ней следовал князь Михаил Репнин, чей спокойный и внимательный взгляд тут же отметил странную позу друга и окаменевшее лицо Анны. — Корф, ты выглядишь так, будто собрался вызвать на дуэль весь оркестр, — усмехнулся Михаил, кладя руку Владимиру на плечо. — Оставь Анну Петровну в покое, ты её пугаешь. — Разве я могу её напугать, Миша? — Владимир едва заметно приподнял бровь, глядя на Лизу, но не отпуская руки Анны. — Мы ведь старые друзья. Княжна Елизавета подтвердит: я всегда был… внимателен к их семье. Лиза весело рассмеялась, не заметив яда в его словах. — О да! Твое внимание Анна помнит до сих пор, я уверена. Ты всегда находил способ довести её до слез, пока мы с Андреем строили крепости. Но сейчас мы в Зимнем дворце, Володя, пора сменить тактику! Она ласково взяла сестру за свободную руку, пытаясь увлечь её за собой. — Идем, Анна, — Лиза настойчиво потянула сестру на себя, освобождая её из плена Корфа. — Князь Михаил обещал познакомить нас с князем Вяземским. Говорят, его остроты сегодня разлетаются по залу быстрее, чем шампанское. Тебе нужно развеяться, ты бледнее своего платья! Лиза мельком взглянула на Владимира и шутливо погрозила ему веером: — А ты, Володя, не смей портить ей вечер своими придирками. Если тебе скучно — найди себе достойного противника в картах, а не мучай мою сестру. Владимир лишь коротко кивнул, не сводя глаз с Анны. Его губы были плотно сжаты. — Идемте, дамы, — улыбнулся Михаил, чувствуя, что обстановка накалилась до предела. Он галантно предложил руку княжне Лизе. — Петр Андреевич Вяземский — человек редкого ума, Анна Петровна, уверен, его общество вернет вам расположение духа. Когда они начали отходить, барон остался стоять на месте. Музыка оркестра, смех и шорох платьев слились для него в какой-то невнятный гул. Он видел, как Лиза что-то увлеченно рассказывает Михаилу, и как Анна, всё еще не оборачиваясь, старается выпрямить спину, словно неся на плечах невидимый груз его взгляда. Внутри него всё выжигало злое чувство. Он всегда считал её пустым местом, но сейчас, глядя, как она удаляется, он ощутил почти физическую потребность вернуть её обратно. И эта потребность пугала его сильнее, чем любая дуэль. Князь Вяземский довольно быстро вовлёк сестёр Долгоруких в разговор, изредка оглядывая залу и молодых людей, что кружились в танце без остановки. — …согласитесь, Анна Петровна, что петербургский свет напоминает плохо отрепетированный спектакль: декорации великолепны, но актеры вечно забывают свои роли, — Вяземский мягко улыбнулся, глядя на девушку. — Но вы… вы кажетесь в этом театре случайной гостьей. В вашем взгляде слишком много правды для этого зала. — Простите, князь, — Анна заставила себя улыбнуться, хотя губы едва слушались. — Возможно, я просто еще не успела выучить свою роль. Лиза на мгновение обернулась и обеспокоенно сжала руку сестры. Она видела, что Анна не просто смущена — она раздавлена. — Моя сестра слишком скромничает, — вмешалась княжна Елизавета, спасая ситуацию. — Она просто скучает по тишине нашего сада. Знаете, Петр Андреевич, её голос мог бы заставить замолчать даже ваш «спектакль». Елизавета уже открыла рот, чтобы продолжить расхваливать таланты сестры, как вдруг разговоры вокруг начали затихать. К их небольшой группе быстрым шагом подошел обер-церемониймейстер. — Княжна Елизавета Петровна, княжна Анна Петровна, — он склонился в церемонном поклоне. — Её Императорское Величество Александра Фёдоровна желает видеть вас. Сестры мгновенно выпрямились. В глазах Лизы не было страха — лишь азарт и готовность к большой игре. Она крепко взяла Анну за локоть, чувствуя, как та мелко дрожит. Князь Михаил последовал за ними к императорскому возвышению. Александра Фёдоровна одарила сестер мягкой улыбкой. — Мы наслышаны о юных княжнах Долгоруких, — произнесла императрица. — Но особенно — о чудесном даре одной из вас. Говорят, ваш голос, Анна Петровна, — это нечто, способное тронуть даже самое черствое сердце. В этот вечер нам всем не помешало бы немного… небесной чистоты. Не откажите нам в удовольствии услышать вас. В зале воцарилась мертвая тишина. Тысячи глаз устремились на Анну. Без защиты родителей она чувствовала себя совершенно беззащитной перед этим холодным великосветским судом. — Ваше Величество… — прошептала она, теряясь под сотнями взглядов. — Иди, — Лиза наклонилась к самому её уху, и её голос прозвучал как надежный щит. — Ты поешь лучше всех в этой империи, Анна. Помни, кто ты. Помни отца. Я здесь, я смотрю на тебя. Лиза легонько подтолкнула сестру вперед, а Михаил остался стоять рядом с Лизой, впервые с интересом и долей тревоги глядя на тихую младшую сестру своей спутницы. Анна на ватных ногах подошла к роялю. Корф замер. Его лицо мгновенно окаменело. Раздражение вспыхнуло с такой силой, что он едва не нарушил протокол, желая броситься и увести её отсюда. Барон ненавидел мысль о том, что сейчас этот голос — его личное проклятие и его тайный свет — будет обнажен перед всеми. Владимир начал пробираться сквозь толпу, не сводя с Анны тяжелого, лихорадочного взгляда. Он видел Лизу и князя Михаила, стоящих рука об руку, видел замешательство Анны и то, как её глаза приобрели решительный блеск... и внутри него всё кричало от невыносимого желания. Анна коснулась клавиш. Дрожь в пальцах исчезла, как только первая мягкая нота рояля поплыла под сводами зала. Она закрыла глаза, отсекая от себя блеск бриллиантов, шепот придворных и тяжелый, обжигающий взгляд преследующий её весь вечер. Для неё больше не было Петербурга. Была только лунная молитва жрицы, которая просит мира для своего истерзанного сердца. Когда раздалось первое «Casta Diva...», зал замер. Это не был голос испуганной дебютантки. Это был чистый, серебряный поток. Голос поднимался всё выше, становясь невесомым, и затихал на грани слышимости, заставляя даже самых искушенных вельмож затаить дыхание. Марья Алексеевна прижала ладонь к груди. Когда Анна взяла первую высокую ноту, у княгини перехватило дыхание от ошеломляющего материнского восторга. Она смотрела на свою «маленькую» дочь и видела, как та вдруг расцвела под сводами дворца. В глазах княгини стояли слезы. Она любила своих девочек одинаково, но за Анну всегда боялась больше — за её хрупкость. И видеть её сейчас такой величественной было высшим счастьем. Пётр Михайлович стоял рядом с женой, и его обычно твердое лицо светилось неприкрытой гордостью. Он крепко сжал руку супруги, деля с ней этот момент триумфа. Для него голос дочери в эту минуту стал искуплением за все тревоги. Но, заметив лёгкую бледность Анны, прошептал жене: — Маша, если после выступления Анна попросит её увезти – покорись её воле, не проси остаться. Пётр Михайлович понимал, что для той, что предпочитала тишину поместья в Двугорском, свет Зимнего дворца был обжигающим огнём. Всё это время адъютант Его Величества стоял в тени, вцепившись в холодный камень колонны. Каждая нота Долгорукой вонзалась в него, как тонкая игла. В этой арии была чистота, которой барон не заслуживал, и величие, которое он пытался растоптать все эти годы. Его одержимость обрела звук. Слушая её, Владимир понимал: эта женщина никогда не будет принадлежать ему по-настоящему. Он мог завладеть её вниманием, но этот голос возносил её туда, куда ему, с его израненной и темной душой, не было доступа. В какой-то момент Анна открыла глаза и посмотрела прямо перед собой. На мгновение песня стала личным диалогом. «Tempra, o Diva, tempra tu de’ cori lo zel ardente...» Последняя нота растаяла в звенящей тишине. Несколько секунд никто не решался пошевелиться. Первой начала аплодировать императрица, и зал взорвался восторгом. Анна поднялась со своего места, едва слыша крики «Браво!». Она искала глазами только одно — выход, чтобы скрыться от этой внезапной славы. Гром аплодисментов заставил Владимира вздрогнуть. Он видел, как Анна исчезает за тяжелыми дверями, словно привидение, растворившееся в утреннем тумане. Барон поймал своё отражение в одном из огромных зеркал Большого зала: безупречный мундир, ледяные глаза, идеальная маска адъютанта. Но за этой маской скрывалось то, что он больше не мог отрицать. — Вы правы, Сергей Александрович, — едва слышно прошептал он, обращаясь к невидимому сопернику. — У адъютанта императора всегда много дел. И моё главное дело только начинается.