Твой образ

Это случилось совершенно случайно. Шут всегда носил свои цирковые костюмы — фиолетовый, с бубенчиками, с длинными фалдами, которые так красиво развевались на ветру. Даже в городе, когда он выходил по делам, он выглядел как артист, сошедший со сцены. Это было частью его. Частью образа. Частью "него". Но в тот день стирка пошла не по плану. Мышка узнала об этом, когда заглянула в шатёр после обеда — принести свежие отчёты и напомнить Шуту, что через час собрание. Она ожидала увидеть его в привычном фиолетовом, с бубенчиками, с этой вечной надменной улыбкой. Она не ожидала увидеть "это". Шут стоял у зеркала, хмуро разглядывая своё отражение. Его обычный костюм ушёл в чистку — Билетёр не рассчитал график, и теперь весь фиолетовый гардероб директора путешествовал где-то в недрах прачечной. Пришлось импровизировать. На нём были простые чёрные брюки — узкие, сидящие по фигуре так, что мышка вдруг с ужасом осознала, что у Шута есть ноги. Длинные, стройные, с чёткими линиями мышц, которые обычно скрывались под широкими штанами. Поверх — тёмно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающая предплечья, покрытые едва заметной бледной кожей и тёмными венами, пульсирующими где-то под тонкой, почти прозрачной поверхностью. Воротник расстёгнут на две пуговицы, обнажая ключицы — острые, бледные, такие человеческие и одновременно чужие. И никаких бубенчиков. Никаких фалд. Никакого театрального пафоса. Только он — без прикрас, без маскирующих слоёв. Каждое движение обнажало то, что обычно оставалось скрытым: как при повороте корпуса под рубашкой проступают контуры лопаток, как ремень на бёдрах подчёркивает узкую талию. "Боже мой, — подумала Мышка, чувствуя, как где-то глубоко в животе разгорается жар. — Он похож на... на нормального человека. На очень, очень красивого нормального человека". Шут повернулся к ней, и его фиолетовые глаза сверкнули в полумраке. — Что застыла? Принесла отчёты? Она хотела ответить. Открыла рот. И не смогла произнести ни звука. Потому что, когда он повернулся, рубашка натянулась на плечах — широких, острых, совершенно непривычных без слоёв циркового тряпья. И Мышка поняла, что пялится. Открыто. Неприлично. Как девчонка на плакат с поп-звездой. — Мышка? — Шут нахмурился, делая шаг к ней. — Ты в порядке? Он приблизился, и запах — его привычный, фиалково-терпкий — ударил в нос с новой силой. Потому что теперь он не смешивался с тканью костюма, не прятался за бубенчиками и фалдами. Он шёл от него. От его кожи, от его волос, от его проклятых ключиц, которые виднелись в расстёгнутом вороте. Мышка даже заметила, как под тонкой кожей шеи бьётся пульс — ровный, спокойный, совершенно нечеловеческий по своей размеренности. — Я... — голос мышки сел. Она сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло. — Ты... ты другой. — Другой? — Шут оглядел себя с явным неудовольствием, провёл пальцем по воротнику, будто тот был ему тесен. — Знаю. Билетёр провалил стирку. Я похож на похоронного агента. "Ты похож на мою самую постыдную фантазию," — едва не ляпнула девушка, но вовремя прикусила язык. Она сжала папку с отчётами так, что побелели костяшки. — Ты похож на... — она запнулась, понимая, что её щёки горят так, будто она простояла час у костра. — На человека. — Оскорбление, — фыркнул Шут, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. Он склонил голову, изучая её — так кошка изучает мышь, которая забыла, куда бежать. — Ты покраснела. Ты всегда краснеешь, когда врёшь. — Я не вру! — слишком громко сказала Мышка и тут же прижала папку к груди, словно щит. — Просто... непривычно. Шут склонил голову сильнее, и прядь фиолетовых волос упала на лоб. Он был проницательным — слишком проницательным. И сейчас, когда она стояла перед ним с горящими щеками и расширенными зрачками, он явно что-то заподозрил. — Непривычно, говоришь, — протянул он, делая ещё шаг вперёд. Теперь их разделяло едва ли полшага. — И что именно тебе непривычно, Мышка? Брюки? Рубашка? Или то, что под ними? Он издевается. Он точно издевается. — Ничего! — Бедолага попятилась, ударилась спиной о косяк и чуть не выронила бумаги. Древесина глухо стукнула её по лопаткам, но она даже не почувствовала боли — всё тело онемело от его близости. — Всё нормально. Ты выглядишь... нормально. Обычно. Как все. — Лжёшь, — констатировал Шут с лёгкой, почти ласковой улыбкой. Он поднял руку и медленно провёл пальцем по воздуху вдоль её щеки, не касаясь, но Мышка всё равно вздрогнула. — Твои зрачки расширены, пульс участился, и ты смотришь на мою шею уже какое-то время. — Ты...?! — Я внимательный, — он наклонился ближе, и теперь Мышка чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, с ноткой фиалки. — Так что тебя так зацепило? Открытые руки? Ключицы? Или просто тот факт, что без всего этого циркового мусора я выгляжу как... как ты сказала? Обычный человек? — Прекрати, — выдохнула девушка, зажмурившись. Ресницы дрожали. — Прекрати надо мной издеваться. — Я не издеваюсь, — голос Шута стал ниже, почти мурлыкающим, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежали мурашки. — Я интересуюсь. Потому что обычно ты смотришь на меня с опаской или раздражением. А сейчас... сейчас ты смотришь на меня так, будто хочешь съесть. — Ты обычно ешь людей, не я. — О, поверь, Мышка, в этом вопросе мы можем поменяться ролями. Она открыла глаза и встретилась с его фиолетовым взглядом. В них плясали чёртики — и ещё что-то более опасное. Что-то, от чего её колени стали ватными, а в груди разлился липкий, тягучий жар. — Ты специально так оделся? — прошептала она. — Нет. Но теперь я жалею, что не сделал этого раньше, — он провёл пальцем по её щеке — холодным, когтистым, но невероятно нежным — и она вздрогнула, приоткрыв губы. — Эффект превосходит ожидания. — Ты ужасен. — Ты всё ещё смотришь. Мышка сдалась. Она действительно смотрела — и не могла остановиться. На его руки с длинными пальцами, обнажённые до локтей, на синеватые вены, которые пульсировали под бледной кожей, на ключицы — острые, аристократичные, на расстёгнутый ворот, за которым угадывалась грудь, чуть приподнятая с каждым вдохом. "Когда он успел стать таким? — билась в голове паническая мысль. — Он всегда был таким. Просто костюм скрывал". — Отчёты, — выдохнула она, всовывая папку ему в руки. Их пальцы соприкоснулись, и она отдёрнула ладонь, будто обожглась. — Подпишешь. Потом. Я пошла. Она развернулась и почти побежала к выходу, но на полпути споткнулась о собственную ногу и влетела в стойку с книгами. Те с грохотом посыпались на пол — тома в кожаных переплётах, потрёпанные бумажные издания, какие-то свитки. Мышка рухнула на четвереньки среди книжного разгрома, чувствуя, как щёки горят уже не от смущения, а от унижения. — Аккуратно, — раздался насмешливый голос за спиной. — Не хватало ещё, чтобы ты разбила голову. Кому тогда перешивать костюм Доктора? Мышка, стоя на четвереньках, закрыла глаза и мысленно прокляла день, когда согласилась работать в этом цирке. Потому что Шут в обычной одежде был невыносим. А самое ужасное — она знала, что теперь не сможет об этом забыть. Остаток дня Мышка избегала фиолетового шатра с маниакальным упорством. Она помогала Доктору раскладывать инструменты, пересчитывала реквизит Арлекино три раза подряд, даже вызвалась отскребать полы в столовой после вчерашнего ужина — лишь бы не видеть Шута. Но цирк был маленьким. А Шут — вездесущим. Она наткнулась на него у выхода из шатра Билетёра, когда тот обсуждал график выступлений. Чёрные брюки, серая рубашка, закатанные рукава — и эти пальцы, которые барабанили по планшету с бумагами. Мышка замерла как вкопанная. Билетёр что-то говорил, Шут отвечал, но она не слышала ни слова. Она видела, как движутся его губы — чуть насмешливые, чуть приоткрытые. Как свет падает на скулы. Как волосы слегка падают на лоб. — Миледи? — Билетёр посмотрел на неё с недоумением. — Вы слушаете? — Что? Да. Конечно. График. Выступления. Всё понятно. Шут повернулся к ней, и его глаза сузились в довольной улыбке. — Ты опять покраснела, мышка. Она закусила губу, развернулась и ушла, чувствуя на затылке его взгляд — тяжёлый, тёплый, собственнический. В шатре Арлекино её ждало новое испытание. — Ты видела директора? — спросил зелёный клоун, с улыбкой расправляя кукольные костюмы. — В этом своём... мирском прикиде? Пьеро сказал, что чуть не споткнулся, когда увидел. — Видела, — сухо ответила Мышка, стараясь не встречаться с ним взглядом. — И как тебе? — Безразлично. — Безразлично, — Арлекин хмыкнул. — Ага. Ты себя видела? У тебя на лбу всё написано. Мышка резко отвернулась от него, и тут же натыкается на знакомую фигуру в костюме в далеке. Ей пришлось снова развернуться лицом к зелёному клоуну. Арлекин тихо рассмеялся и покачал головой. — Знаешь, миледи, я думал, ты умнее. Но, похоже, вид нормальной одежды отключает у женщин мозги. Даже у таких... рациональных, как ты. — Ничего он не отключает, — огрызнулась Мышка. — Просто непривычно. Завтра он снова наденет свой цирковой костюм, и всё вернётся на круги своя. — Ты так думаешь? — Арлекин подмигнул. — Я слышал, стирка затянется на три дня. Билетёр "случайно" потерял квитанцию. Мышка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Три дня. Три дня Шута в обычной одежде. Три дня расстёгнутых воротников и обнажённых предплечий. Три дня её позорного, неприличного, абсолютно неконтролируемого пяления. — Я убью Билетёра, — прошептала она. — Присоединяюсь, — усмехнулся Арлекин. — Но сначала, может, признаешь, что он тебе нравится? — Кто? — Шут. Без костюма. С руками. И ключицами. И всей этой... — он сделал неопределённый жест, — обычностью. Мышка открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что отрицать было глупо. Всё её тело кричало о том, что она хочет смотреть на него. Что ей нравится. Что она готова простоять час, просто разглядывая, как он перелистывает бумаги этими длинными пальцами. — Я не буду это комментировать, — сказала она наконец. — Уже прокомментировала, — хмыкнул Арлекин. — Лицом. Вечером, когда Мышка вернулась в шатёр, Шут сидел за столом в той же одежде — только теперь без пиджака, в одной рубашке, и она просвечивала на плечах так, что угадывались контуры лопаток. Она замерла на пороге. — Заходи уже, — не поднимая головы, произнёс Шут. — Если собираешься пялиться, делай это с комфортом. Стул свободен. — Я не пялюсь. — Ты пялишься с трёх часов дня. Билетёр заметил. Доктор заметил. Даже Пьеро, который думает только о еде и о своей любви к тебе, заметил. Мышка села на свой стул, старательно глядя в пол. — Это просто... адаптация к новому образу. — Адаптация, — повторил Шут, откладывая бумаги. — Хорошо. Тогда давай помогу. Он встал и, прежде чем Мышка успела среагировать, подошёл к ней вплотную. Наклонился. И медленно, очень медленно закатал рукав своей рубашки до локтя, открывая взгляду всё предплечье — с тёмными венами, с бледной кожей, с длинными пальцами, которые сейчас сжимали ткань. — Вот, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Рассмотри хорошенько. Чтобы адаптация прошла быстрее. Мышка смотрела. Смотрела на его руку, на изгиб запястья, на то, как двигаются сухожилия, когда он слегка поворачивает кисть. — Ты... — голос сорвался. — Ты специально это делаешь. — Разумеется, — Шут улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Ты так забавно краснеешь, мышка. И смотришь так, будто я — самое желанное существо в твоей жизни. — Ты не... — Ш-ш-ш, — он приложил палец к её губам, и она замолчала. — Не порти момент. Я наслаждаюсь. Она сидела, боясь дышать. Его палец всё ещё касался её губ — холодный, с острым когтем. А она смотрела в его фиолетовые глаза и понимала, что проиграла. Пусть, — подумала Мышка. — Пусть он знает. Пусть смеётся. Но я не перестану смотреть. Потому что Шут в обычной одежде был невыносимо, до боли, до стыда сексуален. — Три дня? — спросила она охрипшим голосом. — Три дня, — подтвердил Шут, убирая палец. — И каждый из них я буду ходить так. А ты будешь смотреть. — Это жестоко. — Это весело, мышка. И не притворяйся, что тебе не нравится. На следующий день она проснулась с твёрдым намерением взять себя в руки. «Я взрослая женщина, — внушала себе Мышка, заваривая утренний чай на кухне общего шатра. — Я видела мужчин и в костюмах, и без. Это просто одежда. Ткань. Ничего особенного». Она почти поверила в это. Ровно до того момента, как в дверях появился Шут. На нём был тот же серый ансамбль, что и вчера — чёрные брюки, серая рубашка с закатанными рукавами, расстёгнутый ворот. Но сегодня добавилась деталь: тонкие подтяжки, тёмно-фиолетовые, почти незаметные в полумраке, которые проходили по плечам и слегка натягивали ткань рубашки на груди, обозначая каждое движение мышц. Подтяжки чуть врезались в плечи, и там, где ткань натягивалась, возникали мягкие складки — и бухгалтер поняла, что не может оторвать взгляд от этого места. Девушка поперхнулась чаем. Горячая жидкость обожгла горло, но она даже не кашлянула — замерла, как кролик перед удавом. — Доброе утро, — Шут улыбнулся своей обычной улыбкой, но глаза его смеялись. Он прошёл к столу, и подтяжки чуть скрипнули при движении. — Хорошо спалось? — Ага, — прохрипела она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Тебе... тебе идёт. — Что именно? — он наклонил голову, играя с ней, как кот с мышкой. В его фиолетовых глазах плясали искорки. — Рубашка? Брюки? Или подтяжки? Она не ответила. Потому что врать не умела, а говорить правду — "всё, всё идёт, и я не могу оторвать взгляд от того, как ткань облегает твои плечи" — было выше её сил. Вместо этого она уставилась в свою кружку, надеясь, что горячий пар скроет пунцовые щёки. Шут прошёл мимо, и она уловила его запах — фиалку, терпкость, что-то тёплое и древесное, с лёгкой ноткой дыма. Без циркового костюма он пах иначе. Или ей просто казалось? Или она теперь замечала каждую мелочь? Он сел за стол напротив, развернул газету — откуда у него газета в цирке, чёрт знает — и принялся читать, изредка отхлёбывая из своей кружки. Мышка смотрела, как его пальцы — длинные, когтистые, но сейчас такие расслабленные — сжимают керамику. Как поднимается и опускается кадык при каждом глотке. Как подтяжки чуть сдвигаются, когда он поворачивает голову. — Ты снова пялишься, — не поднимая головы, заметил Шут. — Я смотрю на газету. — Газета у меня в руках. А ты смотришь на мои руки. Я видел. — Ты не мог видеть, ты же читал! — Я могу делать несколько дел одновременно, — он поднял взгляд, и в его глазах плясали бесенята. Он отложил газету, облокотился на стол, сцепив пальцы в замок — и мышка заметила, как напряглись сухожилия на его предплечьях. — Так что же тебе больше нравится? Руки? Плечи? Или, может быть, ключицы? Ты на них сегодня особенно часто смотришь. Мышка вскочила, опрокинув стул. Тот с глухим стуком упал на земляной пол, но она даже не обернулась. — У меня работа! И выбежала из шатра, чувствуя, как её щёки горят огнём, а сердце колотится где-то в горле. Позади раздался тихий, довольный смех — низкий, раскатистый, от которого мурашки побежали по спине даже сквозь плотную кофту. К утру второго дня мышка была готова. Она приготовила себе речь — короткую, деловую, без единого намёка на смущение. Надела самую строгую одежду, какую смогла найти: тёмно-синий свитер с высоким воротником, чёрные брюки, волосы заколола в тугой пучок — ничего, что могло бы её выдать. Она будет профессиональной. Сдержанной. Холодной. Она вошла в шатёр Шута с папкой документов, подписанных и готовых к отчёту. Намеренно громко стучала каблуками, чтобы обозначить своё присутствие заранее. И застыла. На Шуте была белая рубашка. Не серая. Не тёмная. Белая, свежая, хрустящая — такая, какую носят на свидания или на важные переговоры. Воротник застёгнут на все пуговицы, но ткань тонкая, почти просвечивающая — дорогой поплин или батист — и когда он стоял у окна, утреннее солнце светило сквозь неё, обрисовывая силуэт: широкие плечи, узкую талию, плавный изгиб позвоночника. Мышка видела, как под тканью проступают контуры рёбер, когда он делает вдох. Чёрные брюки остались, но сегодня они были отутюжены, со стрелками — острыми, как лезвие. И на поясе — тонкий кожаный ремень с серебряной пряжкой, которая тускло блестела при каждом движении. Шут медленно повернулся к ней, и в его руках был жилет. Тёмно-фиолетовый, бархатный, с серебряной цепочкой для часов — старинная вещь, которая, казалось, хранила запах прошлых эпох. Бархат переливался в косых лучах, отливая то чернильным, то винным. — Ты вовремя, — сказал он, не спеша надевая жилет. Бархат скользнул по плечам, облегая торс, и Шут замер, демонстративно опустив руки. — Поможешь застегнуть? Мышка сглотнула. В горле пересохло так, будто она проглотила вату. — У тебя... у тебя есть руки. — Они заняты, — он держал жилет за края, слегка разведя локти, и действительно не мог дотянуться до пуговиц — по крайней мере, так выглядело. — Ну же, Мышка. Это же работа. Помощь директору. Она подошла на ватных ногах, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом. Пол под ногами казался зыбким. Белая рубашка. Жилет, который он ещё не застегнул. Открытая грудь, видная сквозь тонкую ткань — смутно, но достаточно, чтобы угадать гладкую бледную кожу и тёмные соски. Запах фиалки и чего-то сладкого — может быть, это был его гель для душа, а может, просто он. Мышка заметила, что у Шута сегодня чуть влажные волосы — он только что мылся, и капельки воды застревали в прядях на затылке. Её пальцы дрожали, когда она принялась за пуговицы. Маленькие, тесные, бархатные — они скользили в петлях с трудом, и каждое движение требовало сосредоточения. Шут смотрел на неё сверху вниз, и она чувствовала его дыхание на своей макушке — ровное, тёплое, с той же фиалковой ноткой. — Медленно, — прокомментировал он. Голос звучал почти мурлыкающе. — Очень медленно. Ты специально? — Нет, — прошептала она, не поднимая глаз. — Пуговицы... маленькие. — А пальцы у тебя дрожат. Ты волнуешься? — Нет. — Лжёшь, — его рука накрыла её ладони, длинные пальцы сомкнулись поверх её, и он сам застегнул последнюю пуговицу — легко, будто играючи. Его ладони были холодными, но от этого прикосновения по телу мышки разлился жар. — Но это мило. Он отошёл к зеркалу, поправляя жилет, достал из кармана часы на цепочке — старинные, с гравировкой — и закрепил их в специальной петле. Серебро блеснуло на солнце, и на мгновение весь шатёр наполнился светом, отразившимся от полированного металла. Мышка стояла и смотрела. Он выглядел как... как герой старых фильмов. Как аристократ, сошедший со страниц романа Оскара Уайльда. Как мужчина, от которого невозможно оторвать взгляд — грациозный, опасный, идеальный. — Ну как? — спросил Шут, поворачиваясь к ней. Он слегка откинул голову, и свет упал на его скулы, подчеркнув острые линии лица. — Достойно? — Ты... — она запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты похож на миллионера. — Всего лишь на миллионера? — он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались смешинки. — А я рассчитывал на миллиардера. — Ты выглядишь так, что люди будут платить, чтобы просто посмотреть на тебя, — выпалила мышка и тут же прижала ладонь ко рту, будто могла вернуть слова обратно. Шут замер. Его улыбка дрогнула, стала шире — опаснее, довольнее. В фиолетовых глазах зажглось что-то тёмное, собственническое. — О, мышка. Это было очень приятно слышать. Она выбежала из шатра, даже не забрав документы. Белая рубашка и бархатный жилет преследовали её до самого обеда — стоило закрыть глаза, и она снова видела, как свет проходит сквозь тонкую ткань, обрисовывая силуэт. Доктор, который стоял неподалёку, поливая какие-то странные растения в горшках, проводил её задумчивым взглядом. Растения были красными и пульсировали — мышка старалась не задумываться об их природе. — Опять? — спросил он, когда рядом появился Пьеро с букетом бумажных роз. — Опять, — вздохнул красный клоун, провожая мышку взглядом. — Я насчитал семь покраснений за сегодня. Семь! А ещё не день. — Держу пари, к вечеру будет двадцать, — сказал Арлекин, выныривая из-за угла с коробкой реквизита. — Принимаю, — кивнул Доктор. — Спорим на следующую партию гостей? — Идёт. К утру третьего дня мышка смирилась. Она больше не пыталась контролировать себя. Она не строила планов. Не готовила речей. Она просто приняла тот факт, что Шут в обычной одежде — это её личный, персональный ад, в котором она сгорает от стыда и желания одновременно, и что сопротивляться бесполезно. Она вошла в шатёр с кружкой чая для него — маленький жест, который она позволяла себе только когда была в очень хорошем расположении духа. Или в очень плохом. Сегодня был второй случай. Шут стоял у зеркала, но сегодня он был не один. Билетёр помогал ему с чем-то — поправлял воротник, одёргивал пиджак, что-то тихо говорил, и Шут кивал, хмурясь. Пиджак. Чёрный пиджак. Классический, строгий, сидящий идеально по фигуре — сшитый на заказ или подобранный с дьявольской точностью. В плечах — ни складки, ни лишней ткани. Под ним — чёрная же водолазка, тонкая, облегающая горло и грудь, как вторая кожа. Никаких рубашек, никаких пуговиц. Только гладкая, тянущаяся ткань, которая подчёркивала каждую линию его торса: широкие плечи, узкие бёдра, плоский живот. Водолазка была настолько тонкой, что мышка видела, как при каждом вдохе поднимаются и опускаются рёбра, как напрягаются мышцы пресса, когда Шут поправляет манжеты. Чёрные брюки. Чёрные туфли с тусклым блеском. Чёрный ремень с матовой пряжкой. Шут был весь в чёрном. И выглядел так, будто собрался на чьи-то похороны. Или на собственное венчание. Или на то и другое одновременно. — Спасибо, — сказал он Билетёру, и тот, кивнув мышке, вышел, бросив на неё короткий многозначительный взгляд. Мышка стояла с кружкой в руках и смотрела. Чёрный пиджак был расстёгнут, и когда Шут повернулся, она увидела, как водолазка облегает его грудь — гладкую, с тёмными сосками, угадывающимися под тканью. Водолазка заканчивалась высоким воротником, который плотно обхватывал шею, и мышка вдруг остро осознала, что хочет провести пальцами по этому воротнику. Сдвинуть его. Увидеть, что там, под ним. — Чай? — удивился Шут, заметив кружку. В его голосе прозвучало что-то тёплое, почти человеческое. — Ты сегодня добрая. Он взял кружку, и его пальцы — длинные, когтистые — коснулись её пальцев. Мышка вздрогнула, но не отстранилась. На этот раз — не отстранилась. — Ты сегодня... весь в чёрном, — сказала она, чувствуя, как пересыхает во рту. Голос прозвучал хрипло, и она ненавидела себя за это. — А ты заметила, — он отпил чай, не сводя с неё глаз. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, опустился ниже — и мышка почувствовала, как этот взгляд обжигает, как пламя. — Нравится? Она могла соврать. Могла сказать «нет», «нормально», «тебе идёт любой цвет». Но после двух дней пыток её фильтр отказал начисто. Внутри что-то сломалось — или, наоборот, встало на место. — Ты выглядишь так, будто сошёл с обложки журнала, — выдохнула она. Слова лились сами, без контроля. — Только злого и сексуального. Где продают мужчин на одну ночь. В шатре повисла тишина. Шут медленно поставил кружку на стол. Керамика тихо стукнула о дерево. — Сексуального, — повторил он, смакуя слово, будто пробуя его на вкус. Его улыбка стала медленной, опасной. — Вот как. Мышка поняла, что сказала лишнего. Но отступать было поздно. Где-то в груди разгорелось отчаянное, почти безумное «пусть». — Да, — кивнула она, встречая его взгляд. Не отводя глаз. Впервые за три дня — прямо, открыто, с вызовом. — Сексуального. Очень. До невозможности. До того, что я не могу работать, не могу думать, не могу смотреть на тебя без того, чтобы мои колени не подкашивались. Ты этого добивался? Шут подошёл к ней. Медленно. Как хищник, который уже знает, что добыча никуда не денется. Каждый его шаг отдавался глухим стуком в висках мышки. — Я добивался реакции, — сказал он, останавливаясь в шаге от неё. Теперь она чувствовала жар его тела — или ей только казалось? — И получил её. Но чтобы такую... — он коснулся её подбородка, приподнимая лицо, заставляя смотреть в фиолетовые глаза, — нет. Ты превзошла мои ожидания, Мышка. — Я не игрушка. — Я знаю. — И не подопытный кролик. — Тоже знаю. — Тогда зачем ты это делаешь? — её голос дрогнул, но она не отвела взгляд. — Зачем мучаешь меня? Шут молчал несколько секунд. В его глазах мелькнуло что-то — тень, которую мышка не смогла прочитать. А потом его пальцы скользнули с подбородка на щёку, погладили скулу, очертили линию челюсти — медленно, почти благоговейно. — Потому что ты смотришь на меня, — сказал он тихо. Так тихо, что Мышка услышала, как за стеной шатра перешёптываются Арлекин и Пьеро. — Не с ужасом. Не с отвращением. Ты смотришь на меня так, будто я — человек. Будто я чего-то стою. Без костюма. Без бубенчиков. Без цирка. Просто... я. Мышка моргнула. Внутри что-то сжалось — больно и сладко одновременно. — Ты и так чего-то стоишь. — Для тебя — да. Для остальных... я монстр. — Ты и есть монстр, — она положила ладонь на его руку, сжимающую её щёку. Его кожа была прохладной, но под ней чувствовался ровный, сильный пульс. — Но монстр, которого я... — она запнулась, почувствовав, как слова застревают в горле. — Которого ты что? — Шут подался ближе. Теперь их разделяли сантиметры. Она видела каждую ресницу, каждую трещинку на его губах, каждый блик в фиолетовых глазах. — Которого я хочу, — выдохнула она. Слова прозвучали как признание, как приговор, как молитва. — Даже когда ты в цирковом костюме. Даже когда ты в бубенчиках. Даже когда ты ешь людей за ужином. Я хочу на тебя смотреть... В принципе хочу. Всё время. Он замер. Его улыбка исчезла — впервые за три дня. Лицо стало серьёзным, почти уязвимым. В фиолетовых глазах плескалось что-то огромное, тёмное, пугающее. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Шут сделал вдох — глубокий, как перед прыжком в пропасть. Мышка увидела, как его кадык дёрнулся, как напряглись желваки. А потом он наклонился и поцеловал её. Не как в прошлый раз — жёстко, собственнически, с привкусом крови на губах. А мягко. Почти нежно. Его пальцы запутались в её волосах, распуская тугой пучок, и она почувствовала, как он дрожит. "Монстр дрожит, — пронеслось у неё в голове. — Потому что я сказала, что хочу на него смотреть." Она ответила на поцелуй. Обвила руками его шею — водолазка была мягкой, тёплой, пахла фиалкой и чем-то ещё, глубоким, древесным. И он прижал её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. — Ты невозможна, — прошептал он, отрываясь от её губ. Лоб прижался к её лбу, дыхание смешалось. — Ты сводишь меня с ума. — Это ты сводишь меня с ума, — ответила она, улыбаясь. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле. — Три дня. Три разных образа. Ты специально подбирал? — Нет, — он усмехнулся — тихо, с хрипотцой. — Но теперь я знаю, какой тебе нравится больше всего. — Какой? — Чёрный. Ты сказала «сексуальный». Она стукнула его кулаком в грудь — слабо, почти ласково. Его грудь под водолазкой была твёрдой, горячей. — Самовлюблённый монстр. — Твой монстр, — поправил он, и в его фиолетовых глазах зажглось что-то тёплое — то, что мышка никогда там не видела. Что-то, похожее на нежность. — Только твой. Снаружи, за стенкой шатра, раздался приглушённый шёпот. Мышка узнала голос Арлекино — приглушённый, но довольный: — Я выиграл. Двадцать три покраснения за три дня. — Это нечестно, — проворчал Пьеро. — Ты считал и те, которые были от поцелуев. — Они тоже считаются. Покраснение есть покраснение. — Спорим, что завтра будет ещё больше? — подал голос Билетёр. В его тоне слышалась усталость, но и любопытство тоже. — Ставки приняты. Доктор тяжело вздохнул — так, что, наверное, услышали в соседнем городе. — Вы все идиоты. А внутри шатра Шут и мышка стояли, обнявшись, и никто из них не собирался отпускать другого. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда.