The back of the fangs

Гермиона проснулась с чужим именем на губах. Это было странно, неправильно, пугающе — лежать в чужой постели, в чужом доме, и чувствовать, как где-то на границе сознания бьётся чужое сердце. Вернее, не бьётся. Оно было неподвижным. Мёртвым. Но она всё равно его слышала — как глухой, далёкий гул, словно в заброшенной шахте гуляет ветер. Она села, спустила ноги на холодный пол и замерла, прислушиваясь к себе. Что-то изменилось. Не только в теле — тело как раз чувствовало себя на удивление хорошо, даже слишком хорошо для человека, который ещё вчера умирал от заражения крови. Изменилось что-то в самой сути её восприятия. Мир стал громче. Ярче. Насыщеннее. Она слышала, как скрипят половицы в коридоре, хотя там никто не шёл. Она слышала, как капли дождя стекают по водосточной трубе за окном, и каждая капля звучала по-разному — одна тяжелее, другая легче, третья разбивалась о ржавый козырёк с особым, звенящим звуком. И запахи. Боже, запахи. Она всегда считала, что у неё неплохое обоняние — работа в морге приучила различать тончайшие оттенки разложения. Но это было другое. Она чувствовала запах лаванды, исходящий от белья. Чувствовала запах пыли, которая копилась на шторах десятилетиями, и эта пыль пахла временем — сухим, горьковатым, как старые книги. А под всем этим — два других запаха. Один мягкий, тёплый, почти уютный. Так пахла Нарцисса — осенними листьями, дождём и чем-то ещё, неуловимо материнским. И второй — резкий, колючий, как озон перед грозой. Запах Беллатрикс. Он пульсировал где-то на периферии сознания, и вместе с ним приходили обрывки эмоций. Раздражение. Усталость. И что-то ещё, тщательно спрятанное под слоями вековой брони. Гермиона встала и подошла к зеркалу. Из потускневшей серебряной глубины на неё смотрела незнакомка. Нет, черты лица были те же — упрямый подбородок, карие глаза, непослушные волосы, которые она безуспешно пыталась пригладить. Но что-то неуловимо изменилось. Взгляд стал острее. Кожа казалась почти прозрачной, и под ней, если присмотреться, можно было разглядеть тонкую сеть голубоватых вен. А в глубине зрачков, если повернуть голову под определённым углом, мелькало что-то тёмное. Чужое. Беллатриксиное. — Чёрт, — прошептала она своему отражению. — Во что я вляпалась? Отражение не ответило. Только где-то в глубине дома хлопнула дверь, и волна раздражения, пришедшая по невидимой связи, стала чуть сильнее. Беллатрикс проснулась. И она была в ярости. Гермиона накинула старый халат, который вчера оставила Нарцисса — мужской, слишком большой, пахнущий нафталином и прошлым, — и вышла в коридор. Особняк Блэк встречал её тишиной и полумраком. Длинный коридор с выцветшими обоями, портреты на стенах, которые, казалось, следили за ней глазами, двери, ведущие в неизвестность. Она пошла на запах. Не на тот, острый и грозовой, который пульсировал где-то слева, а на тёплый, материнский, зовущий. Запах привёл её в кухню. Это было странное место. Огромное, с высокими потолками и массивной плитой, которая, судя по всему, не использовалась по назначению уже лет пятьдесят. На стенах висели медные кастрюли, покрытые благородной патиной. В углу стоял старый буфет с потрескавшимся лаком. И посреди этого великолепия, за маленьким столиком у окна, сидела Нарцисса и пила из тонкой фарфоровой чашки что-то, что пахло травами и летом. — Доброе утро, — сказала она, поднимая глаза. — Ты рано. Я думала, ты проспишь до полудня после вчерашнего. Гермиона села напротив, не спрашивая разрешения. Стул скрипнул под ней жалобно и привычно, словно на него садились тысячи раз до неё. — Я не могла больше спать, — сказала она. — Я слышу... всё. Слишком громко. И ещё я чувствую её. Беллатрикс. Она злится. На меня. На вас. На весь мир. Это... это нормально? Нарцисса отставила чашку и посмотрела на Гермиону долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. — Нормально? — она покачала головой. — Нет, дитя. Это не нормально. Нормально — это когда ты просыпаешься в своей постели, пьёшь кофе, идёшь на работу и не чувствуешь эмоции двухсотлетнего вампира, который ненавидит тебя всеми фибрами своей мёртвой души. Но ты теперь не в нормальном мире. Ты в нашем. И тебе придётся научиться с этим жить. Гермиона обхватила себя руками. В кухне было холодно, несмотря на то, что где-то в глубине дома, кажется, работало древнее отопление. — Расскажите мне, — попросила она. — Расскажите всё. Кто вы такие. Что вы такое. Я должна понимать, во что ввязалась. Нарцисса долго молчала. Потом встала, подошла к буфету и достала ещё одну чашку. Налила в неё травяной отвар из маленького заварочного чайника и подвинула Гермионе. — Хорошо, — сказала она. — Ты имеешь право знать. Только предупреждаю: когда услышишь, обратной дороги не будет. Ты уже не сможешь притворяться, что ничего не знаешь. А знание в нашем мире — это ответственность. И опасность. Гермиона взяла чашку. Пальцы дрожали, но она заставила их успокоиться. Она была судмедэкспертом. Она смотрела в лицо смерти каждый день. Она справится и с этим. — Я готова, — сказала она. — Мы не такие, как те, кого ты видела в переулке, — начала Нарцисса. Её голос звучал мягко, почти убаюкивающе, но в нём чувствовалась сталь. — Те, дикие, — это отбросы. Обращённые без ритуала, без благословения рода. Они теряют разум в течение первых же лет. Остаётся только голод. Бесконечный, сводящий с ума голод. Они убивают не ради пропитания — ради удовольствия. Ради самого процесса. Она сделала паузу, глотнула свой отвар и продолжила: — Мы, Блэки, — чистокровные. Это значит, что вампиризм у нас в крови с рождения. Мы не были обращены. Мы родились такими. Наш род восходит к временам, когда само слово «вампир» ещё не придумали. Нас называли по-разному — ночными, детьми луны, пьющими жизнь. Но суть одна: мы другие. Мы не стареем, не болеем, нас не берёт человеческое оружие. Но за это мы платим свою цену. — Какую? — спросила Гермиона. Её профессиональное любопытство проснулось и требовало ответов. — Мы не можем есть человеческую пищу, — Нарцисса указала на свою чашку. — Это травяной отвар. Он не питает меня. Он просто... напоминает о том, каково это — быть живой. Настоящая еда для нас — только кровь. Но не любая. Человеческая кровь — это наркотик. Она даёт силу, яркость ощущений, почти экстаз. Но она же и разрушает. Чем больше пьёшь человеческой крови, тем больше теряешь себя. Становишься похожим на диких. Теряешь рассудок, память, способность чувствовать что-то кроме голода. — Так вот почему вы не... — Гермиона запнулась. — Не выпили тебя? — Нарцисса грустно улыбнулась. — Именно. Мы не пьём человеческую кровь. Уже очень, очень давно. Это закон нашего дома. Закон, который установила ещё наша мать, а до неё — её мать. Мы питаемся кровью животных. Оленей, кабанов, иногда — крупного рогатого скота. Это невкусно, пресно, даёт минимум сил. Но это сохраняет рассудок. Позволяет оставаться... почти людьми. Гермиона переваривала информацию. В её голове складывалась картина, одновременно пугающая и завораживающая. Вампиры, которые сознательно отказываются от своей истинной пищи, чтобы не превратиться в чудовищ. Вечные существа, обречённые на полуголодное существование. — А Беллатрикс? — спросила она. — Она тоже... на животной крови? Нарцисса опустила глаза. Молчание затянулось. — Белла... она сложнее, — наконец произнесла она. — Она старше меня. Намного старше. Она помнит времена, когда наш род был силён, богат, влиятелен. Когда мы не прятались в этом промозглом особняке, а держали в страхе половину Европы. Тогда Блэки пили человеческую кровь. Много. Со вкусом. И Белла... она была лучшей из нас. Самой сильной, самой яркой, самой... голодной. Нарцисса замолчала, подбирая слова. — Когда мать ввела запрет, Белла подчинилась. Но это было... насилием над её природой. Она как породистый хищник, которого посадили на вегетарианскую диету. Она выживает. Но не живёт. И каждая капля человеческой крови, которую она чувствует, причиняет ей почти физическую боль. Ты не представляешь, чего ей стоило дать тебе свою кровь вчера. Это был не просто ритуал. Это была пытка. Для неё. Гермиона вспомнила волну ненависти, которую она чувствовала через связь. Теперь эта ненависть обретала объяснение. Беллатрикс не просто злилась на неё за вторжение. Она ненавидела её за то, что Гермиона была живой. Тёплой. Полной крови, которую Беллатрикс хотела, но не могла себе позволить. — Это всё очень... — Гермиона покачала головой. — Сложно. — Это только начало, — сказала Нарцисса. — Ты спросила, кто мы такие. Я расскажу тебе всё. Но сначала ответь мне: ты готова услышать о том, что значит быть Блэком? О проклятии, которое мы несём? О крови, которая связывает нас сильнее любых человеческих уз? Гермиона кивнула. И Нарцисса продолжила. — Каждый чистокровный вампирский род имеет свою особенность, — Нарцисса говорила медленно, словно читала лекцию, которую знала наизусть, но всё ещё находила в ней горький смысл. — Род Малфоев, к которому принадлежал мой муж, славился умением очаровывать. Они могли заставить человека добровольно отдать кровь, даже не понимая, что делает. Род Лестрейнджей — воины, их сила в бою не знает равных. А Блэки... мы — эмпаты. — Эмпаты? — переспросила Гермиона. — То есть вы чувствуете эмоции? — Больше, — Нарцисса покачала головой. — Мы не просто чувствуем. Мы впитываем. Каждая сильная эмоция рядом с нами оставляет след. Радость, горе, страх, любовь — всё это проникает в нас, как вода в губку. С возрастом это становится... невыносимо. Поэтому старшие Блэки часто сходят с ума. Они тонут в чужих чувствах, теряя границу между собой и миром. Наша мать, Друэлла, к концу жизни уже не понимала, где заканчивается она и начинаются другие. Она говорила голосами людей, которых впитала за столетия. Это было... страшно. Гермиона слушала, затаив дыхание. В морге она видела много безумия — наркоманы, самоубийцы, жертвы психозов. Но то, о чём говорила Нарцисса, было безумием иного порядка. Безумием вечности. — Беллатрикс — самая сильная из нас, — продолжила Нарцисса. — Её эмпатия мощнее, чем у меня, чем у кого-либо из ныне живущих Блэков. Поэтому она и закрылась. Построила вокруг себя стены изо льда и гнева. Если она позволит себе чувствовать, она утонет. Поэтому она ненавидит тебя. Не только за то, что ты живая и полна крови. За то, что связь, которую мы создали вчера, пробила эти стены. Теперь она чувствует тебя напрямую. И это причиняет ей невыносимую боль. — Но я же не вампир, — возразила Гермиона. — Я человек. Мои эмоции не могут быть настолько сильными. Нарцисса посмотрела на неё с чем-то похожим на жалость. — Ты не понимаешь, дитя. Человеческие эмоции — самые сильные в мире. Именно потому, что вы смертны. Каждая ваша радость отравлена знанием, что она конечна. Каждая любовь — отчаянная попытка удержать то, что неизбежно уйдёт. Мы, вампиры, чувствуем вечность как проклятие. А вы, люди, чувствуете каждую секунду как последнюю. И эта интенсивность... она оглушает. Особенно для таких, как Белла. Гермиона замолчала. Она вспомнила свою жизнь. Работу в морге, где каждый день — встреча со смертью. Друзей, которых потеряла в переулке. Страх, который стал её постоянным спутником. Может быть, её эмоции действительно были сильнее, чем у обычного человека. Может быть, именно поэтому связь с Беллатрикс оказалась такой болезненной для них обеих. — Что теперь будет? — спросила она. — Теперь ты будешь учиться жить с этим, — ответила Нарцисса. — Как и она. Вы связаны кровью. Это не разорвать. Можно только научиться сосуществовать. Или уничтожить друг друга. В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, резкие, полные едва сдерживаемой ярости. Гермиона почувствовала приближение Беллатрикс за несколько секунд до того, как дверь кухни распахнулась. Волна холода и гнева ударила в неё, как физическая сила. Беллатрикс стояла на пороге. Сегодня она была одета в чёрное — узкие брюки, шёлковая блуза, тяжёлые ботинки, которые выглядели чужеродно в этом старомодном интерьере. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тёмные пряди. Лицо бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она выглядела так, словно не спала всю ночь. Возможно, так и было. — Цисси, — её голос был холоден, как лезвие ножа. — Ты решила устроить экскурсию в наш семейный склеп? Рассказываешь смертной наши самые тёмные секреты? Может, ещё покажешь, где лежат фамильные драгоценности? — Она имеет право знать, — спокойно ответила Нарцисса. — Она теперь часть этого дома. Хочет она того или нет. — Часть дома? — Беллатрикс рассмеялась. Смех был резким, неприятным, похожим на звон разбитого стекла. — Она — паразит. Она вторглась в мой разум, в мою кровь, в мою жизнь. И ты называешь это «частью дома»? Гермиона встала. Ноги дрожали, но она заставила себя смотреть прямо в глаза Беллатрикс. — Я не просила об этом, — сказала она. — Я не просила, чтобы меня спасали вашей кровью. Я не просила эту... связь. Но раз уж так вышло, я хотя бы хочу понимать, во что вляпалась. Имею право. Беллатрикс шагнула к ней. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Гермиона чувствовала запах — озон, старая кровь, что-то ещё, неуловимое и древнее. Чувствовала холод, исходящий от кожи вампирши. И чувствовала эмоции — гнев, да, но под ним что-то ещё. Что-то похожее на... страх? — Ты хочешь понимать? — прошептала Беллатрикс. — Хорошо. Я объясню тебе. Ты для меня — открытая рана. Каждую секунду. Я чувствую твоё сердцебиение. Чувствую твой страх. Чувствую, как ты дышишь, как кровь течёт по твоим жилам. Это сводит меня с ума. Ты — ходячее напоминание о том, чего я лишена. О жизни. О тепле. О... человечности. И я ненавижу тебя за это. Ненавижу так сильно, что это причиняет боль мне самой. Она замолчала. В кухне повисла тишина, тяжёлая и густая, как сироп. Нарцисса смотрела на них обеих с выражением глубокой печали. — Белла, — тихо сказала она. — Она не виновата. — Знаю, — ответила Беллатрикс, не отводя взгляда от Гермионы. — Именно это и бесит меня больше всего. Она не виновата. А я всё равно ненавижу её. И буду ненавидеть. До тех пор, пока она дышит. До тех пор, пока её сердце бьётся в моей голове. Она резко развернулась и вышла из кухни, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как колотится сердце и как по щекам текут слёзы, которые она не могла остановить. Нарцисса подошла и обняла её. Холодные руки легли на плечи, но объятие было тёплым. Материнским. — Она не всегда была такой, — прошептала Нарцисса. — Когда-то она умела любить. Когда-то она была... живой. Не телом — душой. А потом что-то сломалось. И я до сих пор не знаю, можно ли это починить. Гермиона плакала, уткнувшись в плечо Нарциссы. Она плакала о своей потерянной жизни. О друзьях, которых больше нет. О себе, оказавшейся в ловушке между двумя древними вампиршами, одна из которых её ненавидит, а другая жалеет. И где-то глубоко внутри, через невидимую связь, она чувствовала, как где-то в другом конце особняка Беллатрикс Блэк стоит, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и тоже плачет. Только её слёзы — тёмные, густые, как старая кровь. И она ненавидит себя за эту слабость. Ненавидит почти так же сильно, как ненавидит Гермиону.

***

День тянулся бесконечно. Гермиона провела его в своей комнате, пытаясь привыкнуть к новым ощущениям. Мир стал слишком громким, слишком ярким, слишком насыщенным. Она слышала, как в подвале возятся мыши. Слышала, как на чердаке гуляет ветер. Слышала, как в библиотеке Нарцисса перелистывает страницы какой-то древней книги. И постоянно, как назойливый шум в ушах, чувствовала присутствие Беллатрикс. Где-то слева. На втором этаже. В дальней спальне. Сидит. Не двигается. Пульсирует ненавистью и болью. К вечеру Гермиона не выдержала. Она вышла из комнаты и отправилась искать Нарциссу. Та нашлась в гостиной — сидела у камина, в котором наконец-то горел огонь, и смотрела на пламя отсутствующим взглядом. — Миссис Блэк? — позвала Гермиона. — Нарцисса? Та вздрогнула и обернулась. В свете камина её лицо казалось почти живым, почти человеческим. — Просто Нарцисса, — поправила она мягко. — Или Цисси. Так меня зовут близкие. — Нарцисса, — Гермиона села в кресло напротив. — Можно вопрос? Личный. — Спрашивай. Я обещала отвечать честно. — Вы говорили о муже. О Малфое. И о сыне. О Драко. Расскажите о них. Пожалуйста. Лицо Нарциссы изменилось. Оно стало мягче, уязвимее, и в то же время на нём проступила такая глубокая, всепоглощающая любовь, что у Гермионы перехватило дыхание. Она никогда не видела такой любви. Даже у собственной матери. — Люциус, — произнесла Нарцисса, и имя прозвучало как молитва. — Мой муж. Он был... непростым человеком. Вернее, непростым вампиром. Из рода Малфоев — гордых, богатых, влиятельных. Когда-то наш союз был политическим. Два великих дома объединились, чтобы усилить свои позиции. Но потом... потом что-то изменилось. Я не знаю, когда именно. Может быть, когда родился Драко. Может быть, раньше. Но в какой-то момент я поняла, что не могу без него. Что его голос, его запах, его присутствие стали для меня важнее крови. Важнее вечности. Она замолчала, глядя в огонь. — Он умер двадцать лет назад. Война кланов. Совет вампиров решил, что Малфои слишком много на себя берут. Их обвинили в нарушении Кодекса. Люциус отказался признавать вину. Его убили. Прямо на заседании Совета. При мне. — Мне так жаль, — прошептала Гермиона. — Не жалей, — Нарцисса покачала головой. — Он умер как воин. Как Малфой. А я осталась одна. С сыном. С Драко. Она снова замолчала, и Гермиона видела, как тяжело ей даются слова. — Драко — всё, что у меня осталось. Он похож на отца — внешностью, гордостью, упрямством. Но в нём есть и моя кровь. Кровь Блэков. Он чувствует. Слишком много чувствует. И это разрывает его изнутри. Когда началась война с дикими, он ушёл на фронт. Сказал, что должен защищать наш род. Что это его долг. А я... я не могла его удержать. Потому что он прав. Потому что Блэки всегда сражаются. Даже когда это безнадёжно. Нарцисса подняла глаза на Гермиону. В них стояли слёзы — тёмные, густые, вампирские. — Когда я увидела тебя, я подумала о нём. О Драко. Ты такая же молодая. Такая же упрямая. Такая же живая. И я не могла позволить тебе умереть. Не тогда, когда мой сын где-то там, на востоке, сражается за таких, как ты. Это эгоистично, я знаю. Но я мать. А матери эгоистичны в своей любви. Гермиона встала, подошла к Нарциссе и опустилась на колени рядом с её креслом. Взяла её холодную руку в свои тёплые ладони. — Спасибо, — сказала она. — За то, что спасли меня. За то, что рассказали. За то, что... вы такая, какая есть. Нарцисса посмотрела на неё долгим взглядом, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на надежду. — Ты хорошая, Гермиона. Я это чувствую. И Белла тоже чувствует. Просто она не может себе в этом признаться. Дай ей время. Может быть, много времени. Но она не безнадёжна. Никто из нас не безнадёжен. За окном стемнело окончательно. Дождь прекратился, и сквозь рваные тучи проглянула луна — бледная, равнодушная, вечная. Где-то в глубине особняка хлопнула входная дверь. Гермиона почувствовала, как связь с Беллатрикс на мгновение стала ярче, интенсивнее, а потом отдалилась, словно вампирша вышла наружу. — Куда она? — спросила Гермиона. — На охоту, — ответила Нарцисса. — Ей нужно... выпустить пар. Не волнуйся, она охотится в заповеднике за городом. На оленей. Это безопасно. Для всех. Гермиона кивнула, но тревога не уходила. Где-то там, в ночном лесу, древнее существо, связанное с ней кровью, будет убивать, чтобы утолить голод. И часть этой крови, часть этой смерти, через связь дойдёт и до неё. Она не знала, готова ли к этому. Но выбора у неё не было. Беллатрикс вернулась через три часа. Гермиона почувствовала её приближение задолго до того, как услышала шаги. Связь запульсировала сильнее, и вместе с ней пришли эмоции. Не гнев. Не ненависть. Что-то другое. Усталость. Опустошение. И странное, почти забытое чувство удовлетворения. Сытости. Она сидела в гостиной с Нарциссой, когда дверь открылась и вошла Беллатрикс. Её одежда была в грязи, на рукаве темнело пятно, похожее на кровь. Лицо было бледнее обычного, но в глазах появился какой-то странный блеск. — Как охота? — спросила Нарцисса буднично. — Паршиво, — ответила Беллатрикс, падая в кресло. — Олень был старый. Жёсткий. Кровь почти безвкусная. Но голод утолила. Ненадолго. Она перевела взгляд на Гермиону. И впервые за всё время в этом взгляде не было открытой ненависти. Было что-то другое. Усталое любопытство. — Ты всё ещё здесь, — констатировала она. — Я думала, сбежишь. — Куда? — Гермиона пожала плечами. — Меня ищут дикие. Совет вампиров, наверное, тоже. Мой дом, моя работа, моя жизнь — всего этого больше нет. Остался только этот особняк. И вы. Беллатрикс хмыкнула. Это был не смех, но и не издёвка. Что-то среднее. — Ты забавная, смертная. Другая на твоём месте уже билась бы в истерике или пыталась сбежать через окно. А ты сидишь тут, пьёшь травяной отвар и расспрашиваешь о семейной истории. — Я судмедэксперт, — сказала Гермиона. — Или была им. Моя работа — смотреть в лицо смерти и не отводить взгляд. Привычка. Беллатрикс долго смотрела на неё. Потом вдруг сказала: — Хочешь увидеть, как мы питаемся? По-настоящему. Нарцисса напряглась. — Белла, не надо... — Пусть видит, — перебила её Беллатрикс. — Она хочет понимать. Пусть понимает до конца. Без прикрас. Она встала и направилась к двери. Гермиона, поколебавшись мгновение, пошла за ней. Нарцисса — следом, молчаливая и встревоженная. Они спустились в подвал. Не в тот, где водились мыши и хранился старый хлам. В другой подвал, глубже, куда вела узкая винтовая лестница. Воздух здесь был холодным и спёртым, пахло землёй, камнем и чем-то ещё — сладковатым, металлическим. Кровью. Беллатрикс остановилась у массивной железной двери и достала ключ. Замок щёлкнул тяжело, со скрежетом. Дверь открылась. За ней была комната. Небольшая, с каменными стенами и низким сводчатым потолком. В центре стоял каменный алтарь. А на нём лежало тело оленя — того самого, на которого охотилась Беллатрикс. Его горло было разорвано, из раны ещё сочилась тёмная, почти чёрная в тусклом свете единственной лампы кровь. — Вот так мы выживаем, — сказала Беллатрикс, и в её голосе звенела горечь. — Не человеческая кровь. Не тёплая, живая, сладкая. А это. Животное. Безвкусное. Унизительное. Каждый глоток — напоминание о том, чего мы лишены. О том, кем мы могли бы быть. Она подошла к алтарю, провела пальцем по ране оленя, собрала каплю крови и поднесла к губам. Слизнула. Закрыла глаза. И Гермиона почувствовала через связь, что она испытывает. Не удовольствие. Скорее, облегчение. Как человек, умирающий от жажды в пустыне, наконец-то сделавший глоток тёплой, затхлой воды. Это не наслаждение. Это выживание. — Почему вы не пьёте человеческую? — спросила Гермиона. — Я имею в виду, если это так мучительно. Есть же донорская кровь. Или... ну, не знаю. Преступники. Те, кого не жалко. Беллатрикс открыла глаза и посмотрела на неё. — Потому что один глоток — и ты уже не остановишься, — сказала она. — Это закон нашей природы. Человеческая кровь — она как наркотик. Сначала ты думаешь, что контролируешь себя. Что можешь остановиться в любой момент. А потом просыпаешься через сто лет, окружённый трупами, и не помнишь даже своего имени. Я видела это. Многие из нашего рода прошли через это. Те, кто не выдержал. Они стали дикими. Или умерли. Она отвернулась от алтаря и направилась к выходу. — Поэтому мы пьём это, — бросила она через плечо. — Не потому что мы хорошие. Не потому что мы любим людей. А потому что мы боимся. Боимся потерять себя. Боимся стать теми, кого презираем. Вот так выглядит благородный род Блэк, смертная. Жалкие трусы, прячущиеся в старом особняке и давящиеся оленьей кровью, чтобы не превратиться в чудовищ. Она вышла, оставив Гермиону и Нарциссу в холодной комнате с мёртвым оленем. Гермиона стояла, глядя на тело животного, и пыталась осмыслить то, что только что увидела и услышала. Не монстры. Не хищники, наслаждающиеся убийством. Сломленные существа, обречённые на вечный голод и вечный страх перед самими собой. — Она не трус, — тихо сказала Нарцисса. — Она самая смелая из нас. Потому что продолжает бороться. Каждый день. Каждую ночь. Уже два столетия. Гермиона кивнула. Она начинала понимать. Медленно, мучительно, но начинала. И где-то глубоко внутри, под слоями страха и неуверенности, зарождалось что-то новое. Что-то похожее на уважение.

***

Гермиона не могла уснуть. Она лежала в своей постели, глядя в тёмный потолок, и прокручивала в голове всё, что узнала за день. Вампиры-эмпаты, сходящие с ума от чужих эмоций. Вечный голод, который нельзя утолить, не потеряв себя. Сестра, готовая пожертвовать всем ради сына. И другая сестра, замкнувшаяся в броне из ненависти и боли. Связь пульсировала. Беллатрикс тоже не спала. Гермиона чувствовала её присутствие где-то наверху, в библиотеке. Чувствовала её эмоции — не такие яркие, как днём, приглушённые, но всё ещё отчётливые. Усталость. Тоска. И что-то ещё, похожее на... одиночество. Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Ноги сами несли её наверх, в восточное крыло, где располагалась библиотека. Дверь была приоткрыта, изнутри пробивался тусклый свет. Гермиона заглянула внутрь. Беллатрикс сидела в огромном кожаном кресле у камина. Огонь почти погас, только угли тлели красным. В руках у неё была книга — старый, потрёпанный томик в кожаном переплёте. Но она не читала. Просто держала книгу на коленях и смотрела в умирающий огонь. — Я знаю, что ты здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Заходи. Раз уж пришла. Гермиона вошла и села в кресло напротив. Между ними был низкий столик с пустой чашкой и подсвечником, в котором оплывала одинокая свеча. — Не спится? — спросила Беллатрикс. — Слишком много мыслей, — ответила Гермиона. — Слишком много... чувств. Ваших в том числе. Беллатрикс поморщилась. — Да, связь. Проклятая связь. Ты чувствуешь меня, я чувствую тебя. Идеальный ад для нас обеих. — Почему вы так ненавидите меня? — спросила Гермиона напрямую. — Я понимаю, связь, вторжение, всё такое. Но мне кажется, дело не только в этом. Вы ненавидите меня с первой секунды. С того момента, как увидели в переулке. Почему? Беллатрикс долго молчала. Потом закрыла книгу и отложила её в сторону. — Потому что ты живая, — сказала она наконец. — По-настоящему живая. Ты боишься, но идёшь вперёд. Ты теряешь, но не сдаёшься. Ты смотришь в лицо смерти каждый день и не отводишь взгляд. А я... я мертва. Уже два столетия. И всё, что у меня есть, — это голод, боль и воспоминания о том, чего больше нет. Она подняла глаза на Гермиону. В них не было ненависти. Только бесконечная, вселенская усталость. — Ты — зеркало, в котором я вижу всё, что потеряла. Всё, чем могла бы быть, если бы не родилась Блэк. И я ненавижу тебя за это. Но ещё больше я ненавижу себя. За то, что не могу перестать смотреть в это зеркало. Гермиона не знала, что ответить. Она просто сидела и смотрела на древнее существо, которое вдруг показалось ей не чудовищем, а... сломленным человеком. Очень старым, очень уставшим и очень одиноким. — Я не зеркало, — сказала она наконец. — Я просто человек. Который оказался не в том месте не в то время. Я не просила этой связи, но она есть. И я не знаю, что с ней делать. Как и вы. — Никто не знает, — ответила Беллатрикс. — Связь крови — редкая вещь. Обычно её создают между вампирами, чтобы усилить клан. Между вампиром и человеком — почти неслыханно. Мы в неизведанных водах, смертная. И плыть нам вместе. Нравится нам это или нет. Они замолчали. Огонь в камине тихо потрескивал, догорая. За окном снова начинался дождь — сначала редкие капли, потом всё чаще и чаще. — Расскажите о себе, — вдруг попросила Гермиона. — Не о Блэках. О вас. О Беллатрикс. Какой вы были до того, как... до того, как стали такой. Беллатрикс посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула и откинулась в кресле. — Хорошо, — сказала она. — Слушай. Но предупреждаю: это длинная история. И не очень весёлая. Гермиона кивнула. — Я родилась в 1812 году, — начала Беллатрикс. — В этом самом особняке. Тогда он был не таким... обветшалым. Тогда Блэки были силой, с которой считались. Мой отец, Сигнус Блэк, держал в страхе весь Лондон. Наша семья владела землями, домами, влиянием. Мы были королями ночи. Она замолчала, глядя в пространство. — Я была старшей. Первой. Наследницей. Отец возлагал на меня большие надежды. И я их оправдывала. Я была сильной. Быстрой. Беспощадной. Я училась охотиться, сражаться, управлять кланом. Я пила человеческую кровь с пяти лет — сначала из кубков, потом из живых. И мне это нравилось. Нравилась власть. Нравилось чувствовать, как жизнь покидает жертву и перетекает в меня. Я была... чудовищем. Но я была счастлива. Она горько усмехнулась. — А потом родилась Андромеда. Моя сестра. Средняя. Она была другой. Мягкой. Доброй. Она не любила охоту. Не любила кровь. Она любила цветы, книги и... людей. Особенно одного человека. Смертного. Его звали Тед. Беллатрикс сжала подлокотники кресла так, что дерево затрещало. — Когда отец узнал, что Андромеда влюбилась в смертного, он пришёл в ярость. Это был позор для рода. Нарушение всех законов. Он потребовал, чтобы я... чтобы я убила её. Своими руками. Как старшая сестра, как наследница, я должна была очистить род от предательства. — И вы?.. — прошептала Гермиона. — Я не смогла, — голос Беллатрикс дрогнул. — Я стояла перед ней с кинжалом в руке, смотрела в её глаза и не могла. Она была моей сестрой. Моей маленькой сестрой, которую я учила ходить, читать, смеяться. И я отпустила её. Сказала, чтобы бежала. Чтобы никогда не возвращалась. А отцу сказала, что убила. Она закрыла глаза. — С тех пор прошло больше ста лет. Я не видела её с того дня. Не знаю, жива ли она. Знаю только, что каждый день думаю о ней. И ненавижу себя за то, что сделала. И за то, что не сделала. За то, что отпустила. И за то, что не смогла защитить. В библиотеке повисла тишина. Гермиона смотрела на Беллатрикс и видела не монстра, не чудовище, не древнего вампира. Она видела женщину, которая сделала выбор и расплачивается за него вечностью. — А потом родилась Нарцисса, — продолжила Беллатрикс, и её голос стал мягче. — Младшая. Моя Цисси. Я поклялась себе, что защищу её. Что не позволю никому и ничему причинить ей боль. И я держала эту клятву. До сих пор держу. — Поэтому вы согласились на связь? — догадалась Гермиона. — Потому что вы любите её. И не можете ей отказать. Беллатрикс открыла глаза и посмотрела на Гермиону. — Ты слишком умная для смертной, — сказала она. — Да. Я люблю её. Нарцисса — единственное, что осталось у меня настоящего. Мой муж, Родольфус, был политическим браком. Мы никогда не любили друг друга. У нас не было детей. Вся моя любовь, вся моя преданность — всё это принадлежит Цисси. И её сыну. Драко. Он для меня как собственный ребёнок. Хотя я никогда не признаюсь в этом вслух. Гермиона вдруг поняла кое-что. — Вы поэтому так ненавидите меня? — спросила она. — Не только потому что я живая и зеркало. А потому что я — угроза. Я привлекла внимание диких. Я нарушила ваш покой. Я могу навлечь беду на Нарциссу и Драко. Беллатрикс долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула. — Да. Ты опасна. Сама того не желая, ты принесла в этот дом войну. Дикие знают, что ты здесь. Совет знает, что ты здесь. И рано или поздно они придут за тобой. А когда придут, пострадают те, кого я люблю. И я не могу этого допустить. Она подалась вперёд, и её глаза блеснули в свете умирающего камина. — Поэтому я и ненавижу тебя, Гермиона Грейнджер. Не за связь. Не за кровь. А за то, что ты — бомба с часовым механизмом. И я не знаю, как её обезвредить, не взорвав всё вокруг. Они просидели в библиотеке до рассвета. Беллатрикс рассказывала о своей жизни — о войнах, которые она видела, о людях, которых знала, о потерях, которые несла. Гермиона слушала, затаив дыхание. Она начала понимать эту сложную, противоречивую, глубоко несчастную женщину. И ненависть, которую она чувствовала через связь, постепенно сменялась чем-то другим. Сочувствием. Пониманием. Может быть, даже зарождающимся уважением. Когда первые лучи солнца пробились сквозь тяжёлые шторы, Беллатрикс замолчала и встала. — Мне пора, — сказала она. — Солнце не убьёт меня, как в глупых легендах, но оно... ослабляет. Делает уязвимой. Я должна отдохнуть. Она направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась. — Гермиона, — произнесла она, и это было первое обращение по имени за всё время. — То, что я рассказала тебе сегодня... этого не знает никто. Многое даже Нарцисса. Я доверила тебе свои тайны. Не потому что хотела. А потому что связь между нами сильнее, чем я думала. Ты уже знаешь больше, чем кто-либо из живущих. Используй это знание мудро. Она вышла, оставив Гермиону одну в пустой библиотеке с догорающим камином и мыслями, которые крутились в голове, как стая воронов. За окном шёл дождь. Вечный дождь города, который никогда не спит и никогда не прощает. А в старом особняке Блэк начинался новый день. И никто не знал, что он принесёт.