Погадай мне.

***

      Красный цвет испачкал все белые вещи которые попадались на глаза. Белоснежные тарелки и красный томатный соус. Красный попавший на рукав кителя просачивается через слои белой ткани. Красный ел белую бинтовую повязку, приклеенную к носу и то и дело бросающуюся в глаза. Красный не отмылся с шерсти Стефана, и пес сидел обиженный в дальнем углу камбуза с грязной мордахой. Наверняка так и не понял, в чём он провинился. Татчу тоже сложно было понять, в чем виноват Стефан, но был уверен, что сегодня отчитал его не зря.        Когда начинается ужин разговоры о женщине из трюма не прекращаются ни на секунду. Она всего ничего провела времени на борту Моби, а не знает о ней только… да нет, все знают. Без исключения.        Это первый раз за то время, пока Татч в команде, когда медсанбат отказал в помощи человеку, выпнув за дверь, как только ее перенесли через порог лазарета. И это первый раз, когда человека посадили в карцер. Если честно, командир четвертого дивизиона только сегодня узнал, что корабль вообще оснащен таковым. Даже пленникам из вражеских команд было разрешено свободно разгуливать по палубе. В открытом море с корабля некуда бежать. А тут…       Пара-тройка ребят из команды подошли и похлопали по плечу. Несколько узнали как самочувствие. Самочувствие было нормальное, но изнутри что-то продолжало жрать кока. Женщину из трюма было жалко. Вспоминая свое первое появление на Моби, Татч с уверенностью мог сказать, что брыкался он ничуть не меньше. Выражал свое недовольство от нахождения на пиратском судне с ничуть не меньшим рвением. Такой радушный прием за один битый нос явно был перебором. Чудом избежать смерти и столкнуться с таким отношением было несправедливо. Чем она заслужила свой карцер, кок отчаянно отказывался понимать.       Нужно было сходить проветрить голову и не забивать ее ничем лишним. И обязательно переодеться. Сменить повязку тоже было бы неплохо. Но сначала придется отчитаться об инциденте перед капитаном. Отец должен быть поставлен в известность о произошедшем. Тем более никто на борту не давал советов лучше. Он точно поможет принять лучшее решение.

***

      Женщина сидит в карцере уже с неделю. Не говорит ни слова, не ест ни крошки, не пьет ни глотка. Точно не живет, даже существованием это не назвать. Просто сидит на полу и пронзительно смотрит из-за решетки.        Пыль от камней уже почти осыпалась с нее, приоткрыв глаза на ее внешний вид. На черные локоны волос, темные густые брови, птичий нос, кожу оливкового цвета. Она не оставляла попытки обернуть себя в красный платок с выцветшим узором, и кое-где оставшимися металлическими бусинами. В тот самый кусок ткани, который Стефан откопал из ящика с камнями.        На ней виднелось множество синяков и царапин на коже. Воспалившиеся раны на мочках, от наспех сорванных с ушей сережек. Обломанные ногти на пальцах рук, стесанные о чей-то нос костяшки на одной руке. Зрачок по цвету был неотделим от окраски радужки, даже если смотреть на ее глаза под прямыми солнечными лучами. По правой стороне лица были рассыпаны черные родинки. Память подбрасывала картинки, что спрятанная от его глаз нога, была жертвой вонючей пасти Стефана.        Первое время командир четвертого дивизиона избегал контакта с женщиной, будто пытался скрыться от этих картин, от мыслей о произошедшем в трюме. Тем более работы было невпроворот. Легче было послать к ней кого-то. Только… больше времени и сил ушло на пресечение попыток испортить её еду и на выяснение причин пропажи ее блюд. А сейчас, нужно было понять почему ее еда возвращается обратно на камбуз чуть обветренной, но ни разу не тронутой. Женщина морила себя голодом, и с этой проблемой нужно было бороться.       — Татч, отстань ты уже от цыганки, — это было очень мило со стороны Марко, любезно напоминать коку о бесполезности его действий каждый раз, когда он видел его, направляющегося в сторону карцера. — Не будет она твою стряпню есть, сколько можно пытаться?         — Марко, если мы еще и без еды ее оставим, то она отбросит коньки, до того как вы примете решение, что с ней делать. Она за решеткой сидит, сама вряд ли еду найдет, — с недавних пор все разговоры между этими двумя сводились к цыганке, а потом перерастали в перепалку. — У нас члены вражеских команд и «спасёныши» из дозора по борту шастают как свободный ветер. А полу-дохлую девку мы почему-то боимся как огня.       — Да ее в карцер определили ради ее же блага. Понимаешь? Если у кого-то из команды возникают вопросы к остаткам вражеской команды или к выловленным из воды дозорным, то те могут за себя постоять. От того что ее ногами забьют, она подохнет быстрее, чем от голода. А к цыганке, я повторюсь, вопросы у каждого второго, — первому помощнику капитана было уже физически больно продолжать эти разговоры.       — Я очень рад за тебя, если тебя ни разу не обкрадывали, не обманывали, не угрожали тебе порчей. Если ты не в курсе о чем я говорю, пойди послушай Дорин. Она потеряла и отца и брата из-за дряни которой эти барыжат. Это нормально, что после такого она отказывается лечить одну из них. Спасибо и на том, что ей башку не прострелила, как обещала.       В ответ на эту тираду кок, в манере очень свойственной зрелому человеку,  просто развернулся и продолжил свой путь. Рука кока сложилась в такой же незатыкающийся рот, который беззвучно повторял возгласы феникса.  Марко жеста не оценил.         — Тебе мало было носа? Понравилось? Хочешь чтобы еще раз прилетело?        — Меня мать так нежно в лоб на ночь не целовала, — вот и понимай как хочешь.        Отвечать на это высказывание более чем бесполезно. Но посыл Марко уловил. Транслировать его можно было как :«Привет, не говорите со мной больше, я выбираю делать то, что велит мне сердце. И не пытайтесь меня остановить. Кстати кто забыл, я все еще ни разу в жизни не видел лица своей мамаши и вообще сомневаюсь существовала ли она когда-нибудь. Ваш верный друг, товарищ и упертый баран Татч. Терпите и крепитесь, братья».

***

      С каждым днем смотреть на нетронутую еду в тарелке, принесенной из карцера, становилось все невыносимее. Женщина продолжала свою голодную забастовку, лишь отворачивалась в сторону от уговоров и рассказов о пище.        В узком кругу было решено отпустить цыганку на следующем острове. Но этой информацией располагали только командиры дивизионов. Если попасть к пиратам на корабль было бы изначальной задумкой женщины, она точно выбрала бы что-то мягче обломков камней. С каких пор пошла мода подкидывать живых людей на пиратские корабли – тоже большой вопрос. Но одно было понятно – Бламенко подкинут много работы по поводу проверки грузов. Сегодня цыганка, завтра это может быть взрывчатое вещество с пусковым устройством. Предстоит научить Стефана чему-то большему чем жрать и спать. Кому-то из пиратов придется дрессировать собаку, чтобы она лаяла не просто так, а во благо команды.       Была уже глубокая ночь, когда дверь камбуза с протяжным скрипом отворилась и в помещение проскользнула тонкая миниатюрная фигура. По щелчку зажегся свет, помещение наполнилась желтоватым цветом.       — Клем! Ты видела время? Настолько соскучилась, что пробралась на ночное рандеву?       — Командир, прошу прощения. Не смогла навестить сию обитель еды раньше, а кушать так хочется. Поделитесь пожалуйста парой хлебных крошек с этой бедной медсестрой, — слова, приправленные хорошей горстью сарказма были самым уважительным выражением из арсенала голодной и уставшей Клементины.        В прошлом дочь какого-то аристократа, она потихоньку вливалась в быт пиратской команды. Работа в медбате ее закалила, характер подпортился. Хорошо, что не курит и не ругается матом через слово. Эх, а каким цветочком была, когда только тут появилась…       — Тарелка на столе, которую Вы сверлите взглядом, меня бы более чем устроила, — но кое-где пробивалась та милая Клементина, хоть и в корыстных целях.       — Так подожди, — блюдо было отодвинуто в сторону ровно в тот момент, когда аккуратные пальцы почти что поймали тарелку за ее краешек. — Подожди секундочку, я придумаю тебе что-то получше. Не могу позволить себе кормить женщину заветренной едой.       — Правильно, да, зато как голодом морить это ладно. — хлебная корзинка оказавшаяся перед девушкой чуть поумерила ее пыл, и, разулыбавшись, она продолжила разговор уже менее раздосадовано, прерываясь на пережевывания. — Извини. Спасибо, командир.       — Ничего, — Татч по-доброму отмахнулся. — Не налегай сильно, еще будет основное блюдо.       Улыбчивый кок уже скрылся из виду, но продолжал вести разговор через приоткрытую дверь кухни.       — Я уже было испугался что ты не придешь. Вдруг я тебя чем-то обидел, или того хуже, вдруг ты придумала себе диету.       По ту сторону двери во всю уже слышалась работа: включились вытяжки, застучал нож, зашкворчало масло. В помещение начал затекать теплый запах специй.         — Если бы на борту оказались сразу две голодающие девушки, это растоптало бы мое сердце и гордость как повара.       — Любой кипиш кроме голодовки, мистер кок! Меня Берта закидала работой, и я не могла выйти. Я уже не могу видеть эти ватные шарики. Мне кажется ещё один скатанный хлопковый кругляшочек мог бы быть моим последним, — девчушка так размахивала руками, что даже не заметила как перед ней приземлились напиток и тарелка с ароматной едой. — О, снова что-то красное.       — Томаты быстро портятся, нужно все съесть, пока они свежие, — мужчина отдал Клем столовые приборы. — Тут помидоры, лук, пару яиц, перцы, чеснок, оливковое масло и много паприки. Быстро и вкусно.— улыбаясь и разглядывая потолок, кок загибал пальцы на одной руке, а ногами раскачивал стул.        Не нужно было смотреть на медсестру, чтобы понять ее вовлеченность в поедание пищи. Об этом рассказывал стук вилок, хруст овощей и стук льдинок о стекло стакана.       — Как тебе? Вкусно? Есть можно?— обрушилась на медсестричку гора вопросов, на которые та и не думала отвечать.       — Командир, а эта ваша еще одна голодающая, это же цыганка? — Клементина наконец оторвалась от еды и врезалась своими голубыми глазами в лицо Татча. Стул еще так не вовремя решил потерять равновесие, из-за чего обе руки сейчас пытались найти дополнительную опору в столешнице.       — Дура она если от такой вкуснятины отказывается. Дорин ее ненавидит. Запретила ходить к ней, помогать. А мне ее жалко. Я видела тот укус у неё на ноге, сильно же Стеффи ее, —девчушка приостановилась на секунду, то ли раздумывая продолжать ли ей вообще рассказ, то ли формулируя мысли.  — Я пыталась ей бинты и спирта передать, чтобы рану отработать. А меня заметили. Поэтому я и на каторге этой, хлопчато-карательного назначения. А ты Татч, добрый дядька. Ты еду ей каждый день таскаешь, и никто тебе ничего сказать не может. Так может, ты ей и сейчас поможешь? Она может не ест, потому что плохо себя чувствует? У нас так у кошки было, она от еды отказывалась когда болела. Ну пожалуйста! Ты только Дорин не рассказывай, что я тебе сказала, если откажешься! Ну? — Клем в конце своей тирады уже совсем замельтишила и чуть ли не хныкала.       И как тут не отказать? Тем более Татч разделял мнение о том, что цыганке нужно было помочь. Идея пришлась ему по душе, так, что он готов был проигнорировать неприятно кольнувшее его “Дядька”.       — Уговорила. Но ты тоже никому ни слова.