Deja Vu in Reverse

После той странной пятницы в магазине тканей Тэхён старался не думать о Чон Чонгуке. Получалось плохо. Прошла суббота — он проспал до полудня, потом дошивал рубашку в мастерской. Воскресенье — сидел над эскизами для конкурса, пил растворимый кофе и слушал французское радио, которое ловилось через приложение на телефоне. Дикторша говорила о забастовках в Париже, о том, что метро не ходит, а Тэхён закрывал глаза и представлял, что идёт по бульвару Сен-Мишель под осенним дождём. Он не написал Чонгуку. Даже не сохранил номер — просто переписал на листок и положил в ящик стола, под стопку старых набросков. Мало ли, пригодится. Для конкурса. Для совета по тканям. Не для чего-то ещё. В воскресенье вечером он зачем-то открыл ящик, перечитал номер, закрыл ящик и пошёл курить на крыльцо общежития. Вишнёвый дым смешивался с холодным воздухом, и Тэхён думал о том, как Чонгук стоял под аркой. О том, как пахло его сигарета — ладаном и гвоздикой. О том, что он сказал: «Я жил там. Давно. В другой жизни». Странный человек. Странный преподаватель. Странный. Тэхён затушил сигарету и вернулся в комнату. За стеной кто-то играл на гитаре — плохо, но душевно. Кактусы на подоконнике тянулись к лампе. Всё как всегда. В понедельник утром Тэхён проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. — Открывай, полиция! — орал голос Чимина. — У нас обыск по подозрению в незаконном хранении хорошего вкуса! Тэхён застонал, натянул одеяло на голову, но Чимин не унимался. Пришлось вставать. — Ты с ума сошёл? — спросил Тэхён, открывая дверь. — Сейчас семь утра. — А нам в мастерскую к девяти! — Чимин влетел в комнату с пакетом пончиков и двумя стаканчиками кофе. — Я купил нормальный кофе. Настоящий. Из зерен. Будешь меня благодарить. Тэхён взял стаканчик, вдохнул аромат и чуть не заплакал. — Ты лучший. — Знаю, — Чимин плюхнулся на стул и достал пончик. — Рассказывай. — О чём? — О том, что случилось в пятницу. В магазине тканей. Ты вернулся какой-то… не такой. Я ждал, когда ты сам расскажешь, но ты молчишь уже три дня. Это не нормально. Тэхён сел на кровать, обхватив стаканчик обеими руками. — Я встретил там профессора Чона. — И? — Чимин откусил половину пончика. — И ничего. Он дал совет по ткани. Сказал, что чёрный бархат — хороший выбор. Потом дал номер телефона — на случай, если нужен совет по материалам или истории костюма. Чимин перестал жевать. — Номер телефона? Твой преподаватель дал тебе свой номер телефона? Просто так? — Ну да. — Тэхён. — Чимин отложил пончик. — Ты понимаешь, что это странно? Преподаватели не раздают номера студентам. Особенно такие, как он. — Может, он просто вежливый. — Вежливый? — Чимин фыркнул. — Он ни разу не улыбнулся никому в группе. Он выгнал парня за жевачку. Он ведёт лекции в шесть вечера и выглядит так, будто только что сошёл со страницы готического романа. И ты говоришь «просто вежливый»? Тэхён промолчал. — Ты ему нравишься, — сказал Чимин. — Не как студент. Как… ну, ты понимаешь. — Не говори глупости. Он профессор. Я студент. И он даже не знает меня. — А ты его? Тэхён хотел сказать «нет», но слово застряло в горле. Потому что было что-то. Что-то, что он не мог объяснить. Какое-то странное чувство, будто он уже видел эти глаза раньше. В другой жизни. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но ничего не будет. Потому что ничего не может быть. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. — Просто будь осторожен, — сказал он. — Такие люди, как он… они приносят боль. Я не знаю почему, но я это чувствую. Тэхён кивнул, но про себя подумал, что от Чон Чонгука веет не столько болью, сколько одиночеством. Такое глубокое, старое одиночество, что его можно было резать ножом. До вечерней лекции оставалось несколько часов. Тэхён и Чимин пошли в мастерскую дошивать курсовые проекты. Мастерская была почти пустой — только несколько студентов сидели в углу и что-то обсуждали вполголоса. Тэхён сел за свою машинку, включил лампу и достал рубашку. Осталось пришить пуговицы и обработать низ. Чимин устроился рядом, листая журнал с японскими коллекциями. — Слушай, — сказал он через полчаса. — А почему ты вообще хочешь во Францию? Ну, кроме того, что там круто. Тэхён отложил иглу и задумался. — Я не знаю, — сказал он. — Мне кажется, я там уже был. Не в этой жизни. В какой-то другой. — Звучит как бред. — Знаю. — Тэхён усмехнулся. — Но когда я слышу французскую речь, у меня внутри всё переворачивается. Будто я возвращаюсь домой. Хотя я никогда там не был. — Может, ты был французом в прошлой жизни, — Чимин сказал это вроде бы в шутку, но в его голосе слышалось что-то серьёзное. — Ты веришь в прошлые жизни? — Не знаю, — Чимин пожал плечами. — Но в тебя я верю. Если ты говоришь, что тебя тянет во Францию — значит, там твоё место. Тэхён улыбнулся. Иногда Чимин говорил такие вещи, от которых становилось теплее на душе. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. А теперь пришивай пуговицы, а то так и будешь ходить в рубашке без пуговиц до самой Франции. В шесть часов они сидели в аудитории 304. Тэхён снова пришёл пораньше — на этот раз не специально, просто так совпало. Чимин задержался в коридоре, разговаривая с кем-то по телефону. Аудитория постепенно заполнялась. Студенты шумели, обсуждали домашние задания, кто-то показывал соседу мемы в телефоне. Обычная атмосфера перед парой. Тэхён листал блокнот, просматривая вчерашние наброски. Пальто уже почти сложилось в голове — оставалось придумать, как обработать край подкладки, чтобы алое выглядывало ровно настолько, чтобы интриговать, но не кричать. Дверь открылась. Чонгук вошёл ровно в шесть. Чёрная водолазка, убранные назад волосы, та же книга под мышкой. Тэхён поднял голову — и заметил это сразу. На руках Чонгука были перчатки. Чёрные, кожаные, обтягивающие. Тэхён вспомнил: такие же были на нём в пятницу вечером, у бутика, когда он стоял под аркой и курил. Тогда Тэхён не придал этому значения — на улице холодно, многие носят перчатки. Но сейчас Чонгук был в помещении. В тёплой аудитории, где батареи грели так, что можно было заживо свариться. И он не снимал их. Чонгук подошёл к кафедре, положил книгу и медленно, будто нехотя, стянул левую перчатку. Потом правую. Тэхён смотрел, затаив дыхание. Пальцы Чонгука были длинными, бледными — ещё бледнее, чем Тэхёну запомнилось. Но не это привлекло его внимание. На безымянном пальце правой руки было кольцо. Массивное, серебряное, с тёмным камнем — почти чёрным, но с глубоким красным отливом, когда свет падал под определённым углом. Не бриллиант, не рубин. Что-то более древнее. Глаз, застывший в металле. Тэхён не мог отвести взгляд. Кольцо выглядело старым — не «старым» в смысле «потёртым», а старым в смысле «видевшим столетия». На серебре угадывалась тонкая гравировка, но с третьего ряда было не разобрать. Чонгук положил перчатки на кафедру и обвёл аудиторию взглядом. Тэхён почувствовал, как этот взгляд скользнул по нему — и остановился на секунду. Чуть дольше, чем на других. — Добрый вечер, — сказал Чонгук. — Сегодня мы поговорим о тканях XVIII века. О шёлке, который везли из Китая через всю Евразию. О парче, которую ткали в Лионе. О бархате, который стоил дороже золота. Он говорил спокойно, без жестов, но Тэхён почти не слушал. Он смотрел на кольцо. Как оно блестело, когда Чонгук поворачивал руку. Как камень менял цвет — от чёрного к тёмно-вишнёвому, от вишнёвого к почти алому. «Вишнёвый», — подумал Тэхён и почему-то смутился. — Мистер Ким, — голос Чонгука вывел его из задумчивости. — Вам не кажется, что вы слишком увлечены моими руками? По аудитории пробежал тихий смешок. Тэхён покраснел до корней волос. — Извините, — пробормотал он. — Задумался. — О чём? Тэхён не знал, что ответить. Правду — о кольце? О том, почему кажется таким древним? О том, почему оно притягивает взгляд? — О тканях, — соврал он. — О том, как бархат ведёт себя при пошиве. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Тогда ответьте мне: почему бархат считался королевской тканью? Тэхён выдохнул. Это он знал. — Потому что он сложен в производстве. Ворс нужно поднимать вручную, это долго и дорого. Плюс он переливается на свету — это создаёт эффект глубины. Бархат выглядит так, будто в нём живёт свет. Чонгук медленно кивнул. — Правильно, — сказал он. — Бархат — это ткань, которая ловит свет и прячет тень. Как ночь, в которой горят фонари. Он отвернулся к доске и продолжил лекцию. Тэхён перевёл дыхание. Чимин толкнул его локтем и прошептал: — Ты идиот? Уставился на его руки при всём потоке? — Там кольцо, — так же шёпотом ответил Тэхён. — На правой руке. С красным камнем. — И что? — Оно старое. Очень старое. И красивое. Чимин закатил глаза. — Ты втрескался в него по уши, и даже не заметил. — Я не втрескался, — возразил Тэхён, но голос прозвучал неубедительно. — Он просто… странный. И я хочу понять, в чём его странность. — Его странность в том, что он красивый, загадочный и носит чёрное. Это не загадка, это типаж. Такие, как он, разбивают сердца и исчезают в тумане. Не будь дураком. Тэхён хотел ответить, но передумал. Чимин был прав — по крайней мере, в том, что Чонгук выглядел как персонаж из готического романа. Но Тэхёну казалось, что за этой обложкой скрывается что-то большее. Что-то, что он должен увидеть. Тэхён замолчал, но глаза с кольца не сводил. Оно мерцало при свете люминесцентных ламп — тёмное, глубокое, как капля запёкшейся крови. «Как вишня», — снова подумал Тэхён и одёрнул себя. Он пришёл сюда учиться, а не разглядывать украшения преподавателя. Но до конца лекции он всё равно украдкой смотрел на руку Чонгука. Всю неделю Тэхён ходил как в воду опущенный. Он делал домашние задания, ходил на пары, помогал Чимину раскладывать выкройки. Но мысли всё время возвращались к одному и тому же: чёрные глаза, бледные руки, запах ладана и гвоздики. В среду была вторая лекция Чонгука. Тэхён пришёл за десять минут до начала и сел на своё обычное место. Чимин сидел рядом и что-то строчил в телефоне. Чонгук вошёл ровно в шесть. Сегодня на нём был чёрный свитер с высоким воротом, и Тэхён заметил, что профессор выглядит уставшим. Под глазами залегла тень — хотя с его бледной кожей это было трудно различить. И он снова был в перчатках. Тэхён не удержался и прошептал Чимину: — Смотри, он в перчатках. — И что? — Чимин не поднял головы от телефона. — Может, у него руки мёрзнут. У нас батареи плохо греют. — Батареи горячие. Я проверял. Чимин поднял голову и посмотрел на Тэхёна с подозрением. — Ты проверял батареи? Тэхён, это уже паранойя. — Я просто заметил. — Ты слишком много замечаешь. Это нездорово. Тэхён замолчал, но глаза с перчаток не сводил. Они были чёрные, кожаные, обтягивающие — как вторая кожа. Чонгук писал ими на доске, и мел скрипел так же, как обычно. Но что-то было не так. Что-то Тэхён не мог уловить. Лекция была про цвет в одежде XVIII века. Чонгук рассказывал о том, что пурпур был цветом королей, синий — цветом неба и Богородицы, зелёный — цветом надежды и молодости. — А красный? — спросила девушка с первой парты. — Что означал красный? Чонгук замер. На секунду его лицо стало непроницаемым — даже более непроницаемым, чем обычно. — Красный, — сказал он медленно, — это цвет крови. Цвет страсти. Цвет запретного. В XVIII веке красное платье могла носить либо королева, либо куртизанка. Третьего не дано. Он посмотрел на Тэхёна. Прямо так, в упор. И Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холод. — Красный привлекает внимание, — продолжал Чонгук. — Он кричит. Он требует. Иногда красный — это предупреждение. Не подходи. Опасно. Он отвернулся и продолжил лекцию, но Тэхён ещё долго не мог выбросить из головы его взгляд. После лекции он снова остался в аудитории — якобы забыл блокнот. Но блокнот был в руках. Просто он хотел посмотреть, снимет ли Чонгук перчатки, когда останется один. Чонгук не снял. Он собрал свои бумаги, взял книгу и направился к выходу. — До свидания, мистер Ким, — сказал он, проходя мимо. — До свидания, профессор Чон, — ответил Тэхён. У двери Чонгук остановился. — Вы сегодня много смотрели на мои руки, — сказал он, не оборачиваясь. — Вам не кажется, что это невежливо? — Извините, — Тэхён почувствовал, как краснеет. — Я не хотел… — Не извиняйтесь. — Чонгук повернул голову, и Тэхён увидел его профиль — острый нос, длинные ресницы, родинка под губой. — Просто поймите: некоторые вещи не предназначены для чужих глаз. Он вышел. Дверь закрылась. Тэхён остался стоять посреди пустой аудитории, сжимая блокнот в руках. «Некоторые вещи не предназначены для чужих глаз», — повторил он про себя. Что он прячет? Шрамы? Ожоги? Что-то ещё? Тэхён вышел в коридор, достал сигарету и закурил прямо у окна — хотя это было запрещено. Вишнёвый дым улетал в открытую форточку, смешиваясь с холодным осенним воздухом. Он смотрел, как внизу, на университетском дворе, зажигаются фонари. И думал о том, что Чон Чонгук — как чёрный бархат. Красивый, манящий, но полный теней. И Тэхён не знал, хочет ли он разглядеть эти тени или лучше держаться подальше.