Deja Vu in Reverse

В четверг у Тэхёна не было пар. Он проснулся поздно, выпил отвратительный растворимый кофе и уставился в потолок. Чимин уехал домой на выходные — сказал, что мать соскучилась и что он привезёт домашних кимчи. Тэхён остался один в общежитии. Он попытался работать над конкурсом. Разложил на столе чёрный бархат — тот самый, купленный в бутике — и начал кроить пальто. Бархат оказался капризным. Тэхён знал это теоретически — профессор Кан рассказывала, что бархат скользит, что ворс нужно укладывать в одну сторону, что малейшая ошибка в раскрое превратит дорогую ткань в тряпку. Но теория и практика оказались двумя разными вселенными. Он разложил бархат на полу — ворсом вниз, как учили — и начал раскладывать выкройки. Руки дрожали. Одно неверное движение ножницами — и можно выбрасывать полметра ткани, на которую ушли почти все деньги. — Ты справишься, — сказал он себе вслух. Голос в пустой комнате прозвучал жалко. Он сделал глубокий вдох и начал резать. Час спустя выкройки были готовы. Тэхён разложил их на кровати и уставился на чёрные силуэты будущего пальто. Полочки, спинка, рукава, воротник. Всё на месте. — Теперь шить, — сказал он и сел за машинку. Это была старая «Зингер», доставшаяся от бабушки. Машинка жужжала, как рассерженная оса, и норовила пропустить стежки. Тэхён вёл бархат медленно, осторожно, придерживая ткань обеими руками, чтобы она не скользила. К десяти вечера он сшил плечевые швы и втачал один рукав. Второй не лез ни в какую — ткань перекосилась, пришлось распарывать и начинать заново. — Ненавижу, — прошептал Тэхён, выдёргивая нитки. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Он хотел уже всё бросить, пойти курить и лечь спать, но представил, как это пальто будет смотреться на модели. Как чёрный бархат будет переливаться при свете софитов. Как алая подкладка вспыхнет, когда модель повернётся. Представил, как Чон Чонгук смотрит на готовую работу. Он тут же одёрнул себя. С чего ему смотреть? Он же не на показ придёт. Он просто сказал «покажете, когда закончите» из вежливости. Наверное. Тэхён вздохнул, заправил новую нитку и продолжил шить. Второй рукав встал на место только в час ночи. Тэхён откинулся на спинку стула, посмотрел на почти готовое пальто — не хватало только подкладки и низа — и почувствовал странную гордость. — Не так уж и плохо, — сказал он. Потом встал, потянулся, застонал от боли в спине и пошёл курить на крыльцо. Ночь была холодной, небо — чистым, без единой звезды. Тэхён закурил, выпустил вишнёвый дым в темноту и подумал о том, что сегодня он ни разу не вспомнил о Чон Чонгуке. До этой секунды. Он затушил сигарету и вернулся в комнату. Спать. Завтра будет новый день. В пятницу утром Тэхён проснулся и первым делом взял телефон. Не потому, что ждал сообщения от кого-то конкретного. Просто привычка. Но новых уведомлений не было. Он заварил кофе — растворимый, потому что нормальный закончился ещё в среду, — сел за стол и уставился на эскиз платья. Второй образ всё не складывался. Рубашка казалась скучной, платье — слишком сложным для его уровня. Потом он зачем-то достал из ящика стола листок с номером телефона. Посмотрел на него. Положил обратно. Достал снова. «Что, если написать? — подумал он. — Спросить про ткани. Он же сам предлагал. Это не будет странно». Он взял телефон, ввёл номер и долго смотрел на пустое поле сообщения. «Здравствуйте, профессор Чон. Это Ким Тэхён. Извините за беспокойство. У меня один вопрос: как лучше обработать край подкладки, чтобы алое выглядывало, но не слишком сильно? Чтобы было видно только при движении.» Ответ пришёл через несколько минут. Тэхён как раз успел выкурить одну сигарету и заварить вторую кружку кофе. «Доброе утро, мистер Ким. Сделайте подкладку на 2–3 см короче основной ткани. Тогда край пальто будет чуть отворачиваться при движении, показывая цвет. Но не переусердствуйте. Алый цвет — сильный. Он не требует громкости. Шёпот страшнее крика.» Тэхён перечитал последнюю фразу три раза. «Шёпот страшнее крика». Странно для совета по шитью. Но красиво. «Спасибо, я так и сделаю. Вы всегда так поэтично говорите о цветах?» «Только о тех, которые что-то значат.» Тэхён замер. Что это значит? Какие цвета что-то значат для Чонгука? Красный? Чёрный? Вишнёвый? Он хотел спросить, но передумал. Не время. Не сейчас. «Спасибо за совет. Хорошего дня.» «И вам.» Тэхён отложил телефон и посмотрел на недописанный эскиз. «Шёпот страшнее крика». Он взял карандаш и начал рисовать заново. Теперь платье стало другим — более сдержанным, более тихим. Но в этой тишине чувствовалась сила. Может быть, Чонгук был прав. Может быть, крик не нужен. В субботу утром Тэхён проснулся от того, что в дверь колотили. — Открывай, это полиция нравов! — орал голос Чимина. — Есть подозрение, что ты работаешь в выходной! Тэхён застонал, натянул одеяло на голову, но Чимин не унимался. Пришлось вставать. — Ты с ума сошёл? — спросил Тэхён, открывая дверь. — Сейчас десять утра. У меня выходной. — У тебя никогда не бывает выходных, — Чимин влетел в комнату с двумя стаканчиками кофе и пакетом булочек. — Я знаю тебя. Ты вчера шил до ночи, да? — Откуда ты… — Соседи жалуются, что твоя машинка жужжит до часу. Я вчера вернулся, слышал. — Ты же в Тэгу уезжал. — Передумал. Мама сказала, что кимчи я могу забрать и в субботу. — Чимин поставил кофе на стол и оглядел комнату. — Ого. Ты реально шил. Пальто висело на манекене — старом, покосившемся, но верном. Чёрный бархат ловил утренний свет, и Тэхён с удивлением заметил, что в нём и правда «живёт свет», как сказал Чонгук. — Красиво, — сказал Чимин, подходя ближе. — Очень красиво. Ты гений. — Не гений, — Тэхён взял кофе. — Гении не перешивают рукав три раза. — Гении перешивают сто раз. А потом говорят, что так и задумано. Тэхён усмехнулся. Они сели за стол — Чимин на стул, Тэхён на кровать — и принялись за булочки. Кофе был настоящим, из зерен, и Тэхён чуть зажмурился от удовольствия. — Слушай, — сказал Чимин, прожевав половину булочки. — А ты думал, что будешь делать со вторым образом? — Думал. Сделаю платье. — Платье? — Чимин поднял брови. — Ты же мужскую одежда шьёшь. — А теперь буду женскую. Открытая спина, чёрный бархат, алая подкладка. Чимин уставился на него с открытым ртом. — Это гениально. Это безумно, но гениально. Ты справишься? — Не знаю, — честно сказал Тэхён. — Но попробую. Он допил кофе, поставил стаканчик на стол и подошёл к манекену. Пальто висело, переливаясь чёрным светом. Тэхён провёл рукой по бархату — от плеча до подола — и почувствовал, как ткань скользит под пальцами. — Слушай, — сказал Чимин у него за спиной. — А ты вчера с ним переписывался? — С кем? — С профессором Чоном. Ты мне говорил, что он дал номер. Тэхён замер. — Да, — ответил он нехотя. — Спросил про подкладку. — И что он ответил? — Посоветовал сделать её на пару сантиметров короче. Чтобы алое выглядывало только при движении. Сказал, что шёпот страшнее крика. Чимин присвистнул. — Поэтичный тип. Ты уверен, что он преподаватель, а не поэт? — Он историк моды. — Историки моды не говорят таких вещей. — Чимин хитро прищурился. — Он с тобой флиртует. — Не говори глупости, — буркнул Тэхён, чувствуя, как теплеют щёки. — Он просто… любит красивый язык. — Ага. И красивых студентов. — Чимин! — Ладно-ладно, молчу. — Чимин поднял руки вверх, но улыбка с его лица не исчезла. — Но ты знаешь, что я прав. Тэхён промолчал. После обеда они пошли на рынок тканей. Это был старый рынок в районе Тондэмун — лабиринт узких проходов, заваленных рулонами шёлка, хлопка и синтетики. Воздух пах краской, деревом и чем-то сладким — то ли ванилью, то ли корицей. — Нам нужен шёлк для платья, — сказал Чимин, пробираясь между прилавками. — И желательно не за миллион вон. — У меня нет миллиона. — У меня тоже. Поэтому будем торговаться. Они остановились у прилавка, где висели отрезы бордового шёлка. Ткань переливалась при свете — то тёмно-красная, почти чёрная, то алая, как кровь. — Сколько? — спросил Тэхён у продавщицы — полной женщины с ярким макияжем и громким голосом. — Для такого красивого молодого человека — тридцать за метр. — Тридцать? — Чимин схватился за сердце. — Мы же студенты, мы на лапше живём! — Двадцать пять, — сдалась продавщица. — Пятнадцать, — сказал Тэхён. Женщина посмотрела на него с уважением. — Восемнадцать. И это последняя цена. — Идёт, — кивнул Тэхён. Он взял два метра — на платье и на подкладку к пальто — и отдал почти все деньги, которые у него были. Чимин добавил свои, чтобы хватило. — Ты мне потом отдашь, — сказал Чимин, когда они вышли с рынка. — Когда выиграем конкурс. — Ты так уверен, что мы выиграем? — Нет, — улыбнулся Чимин. — Но если не верить, то зачем всё это? Они шли по узкой улочке, и Тэхён нёс пакет с шёлком, как святыню. Ткань была прохладной и гладкой, и он уже представлял, как будет кроить платье. На перекрёстке он поднял голову и замер. В толпе, у витрины книжного магазина, стоял мужчина в длинном чёрном пальто. Такой же силуэт — широкие плечи, узкая талия, тёмные волосы. Сердце Тэхёна пропустило удар. Но мужчина повернулся — и это был не Чонгук. Совсем другой человек, старше, с грубыми чертами лица. — Ты чего? — спросил Чимин, оглядываясь. — Ничего, — ответил Тэхён, чувствуя, как отхлынуло разочарование. — Показалось. — Показалось? — Не важно. Он пошёл быстрее, чтобы Чимин не видел его лица. Потому что он только что понял: он искал Чон Чонгука в толпе. Среди сотен незнакомых людей. И чуть не обрадовался, когда увидел похожий силуэт. Это было неправильно. Это было глупо. Это было опасно. Но он ничего не мог с собой поделать. Домой они вернулись к шести. Чимин ушёл к себе готовить ужин — рис с овощами и домашнее кимчи. Тэхён остался один в комнате. Он сел за стол, достал блокнот и начал рисовать эскиз платья. Но мысли разбегались. Вместо платья карандаш сам собой начал выводить что-то другое. Кольцо. Тэхён не заметил, как начал его рисовать. Массивное серебряное кольцо, которое он видел на правой руке Чонгука. Он вспоминал каждую деталь: широкий обод, тёмный камень с красным отливом, тонкую гравировку по краям. Но гравировку он не мог вспомнить. Какие-то завитки, что-то похожее на буквы — но не корейские, не английские. Может быть, латиница? Или что-то ещё? Тэхён рисовал, стирал, рисовал заново. Кольцо выходило красивым, но не таким. Не тем. — Чёрт, — сказал он вслух и отложил карандаш. Он открыл телефон и начал искать в интернете: «серебряное кольцо с красным камнем старинное», «кольцо гравировка латынь», «винтажные украшения тёмно-красный камень». Ничего похожего. Он нашёл несколько сайтов с аукционами, где продавались старинные кольца, но ни одно не походило на то, что он видел. У тех камни были ярче, оправы толще, гравировка грубее. Кольцо Чонгука было другим. Оно выглядело так, будто его сделали не для красоты, а для чего-то другого. Для защиты? Для памяти? Для того, чтобы не забыть? Тэхён захлопнул ноутбук и откинулся на спинку стула. — Ты помешался на нём, — сказал он себе. — Это нездорово. Но рука сама потянулась к пачке сигарет. Тэхён лёг спать поздно — за полночь. Спал он беспокойно, ворочался, сбивал одеяло. А потом ему приснился сон. Он стоял на узкой улочке. Вокруг были старые каменные дома с черепичными крышами, под ногами — брусчатка, мокрая от дождя. Где-то вдалеке слышались колокола. Париж. Тэхён знал это без слов. Он был в Париже. Не в том Париже, который показывают в фильмах — с Эйфелевой башней и такси, — а в старом, настоящем, где воздух пахнет хлебом и дождём. Он посмотрел на свои руки. Они были такими же — длинные пальцы, аккуратные ногти. Он был собой. Но одежда была другой — длинное пальто, старомодный шарф, сапоги на толстой подошве. Чувство было странным: он знал, что это он, но знал и то, что живёт в другом времени. Он шёл по улице, и ноги сами знали дорогу. Поворот налево, потом направо, потом через маленький мост через Сену. Фонари горели тусклым светом, и тени прыгали по стенам, как живые. Он остановился у высокого здания с коваными воротами. Во дворе росли каштаны, и мокрые листья лежали на земле жёлтым ковром. Кто-то позвал его. — Séraphin. Голос был низким, с хрипотцой. Тэхён обернулся. Там стоял мужчина в длинном чёрном пальто. Лица не было видно — тень падала на него от фонаря. Но Тэхён знал, кто это. Знал, хотя не мог объяснить. Знал так же верно, как знал, как дышать. — Séraphin, — повторил мужчина, делая шаг вперёд. — Tu es revenu. (Ты вернулся.) Тэхён хотел ответить, но не мог. Голос не слушался. Он смотрел на мужчину, и сердце болело — так сильно, что хотелось кричать. Это была не та боль, что от удара или болезни. Это была боль потери. Древняя, выжженная в самой глубине. — Je t'ai cherché si longtemps, — сказал мужчина. (Я искал тебя так долго.) Он протянул руку. На пальце блеснуло кольцо — массивное, серебряное, с тёмно-красным камнем. Тот самый камень, который Тэхён видел на лекции. Тот самый. — Je suis là, — прошептал Тэхён во сне. (Я здесь.) Мужчина сделал ещё шаг. Теперь Тэхён почти видел его лицо — бледное, с острыми скулами, с родинкой под губой. И проснулся. В комнате было темно. Луна светила в окно, и кактусы на подоконнике отбрасывали длинные тени. Тэхён сидел на кровати, обхватив колени руками, и пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. На глазах были слёзы — он не знал, почему. Он вытер их тыльной стороной ладони и уставился в потолок. Séraphin. Он никогда не слышал этого имени раньше. Но когда мужчина во сне произнёс его, Тэхён отозвался. Не задумываясь. Не сомневаясь. Как будто это всегда было его именем. Настоящим. — Séraphin, — повторил он вслух, пробуя на вкус. Слова звучали правильно. Слишком правильно. Он помнил всё. Своё имя. Свою старомодную одежду. Улицы Парижа, которых никогда не видел вживую. И мужчину с кольцом. Чон Чонгука. Тэхён знал это без всяких доказательств. Мужчина из сна — это Чонгук. Не похожий — нет, он был точь-в-точь таким же: бледная кожа, тёмные глаза, родинка под губой. Только одежда другая — старинное пальто, высокий воротник, никакой водолазки. Они знали друг друга. В том сне. В той жизни. В Париже, который пах дождём и хлебом. Но что это было? Дружба? Вражда? Что-то ещё? Сердце подсказывало правильный ответ, но Тэхён боялся даже думать об этом. Он включил ночник, дрожащими руками достал сигарету и закурил прямо в комнате — открыл окно пошире, чтобы не воняло, и выпустил дым в холодную ночь. Вишнёвый дым смешался с лунным светом и исчез. — Qui es-tu pour moi? — прошептал он по-французски. (Кто ты для меня?) Никто не ответил. Только где-то в груди ныло, ныло, ныло — как старая рана, которая никогда не заживала. Тэхён затушил сигарету, лёг обратно и закрыл глаза. Но сон больше не пришёл. Он лежал в темноте, смотрел на потолок и повторял про себя имя, которое не должен был знать. Séraphin. Séraphin. Séraphin. Кем он был? Кем он был для Чон Чонгука? И почему у него такое чувство, будто он умер тогда? И только сейчас — спустя столетия — начал оживать? На следующее утро Тэхён проснулся разбитым. Сон не выходил из головы — Париж, брусчатка, мужчина в чёрном пальто, кольцо с красным камнем. Séraphin. Он попытался убедить себя, что это просто ерунда. Сны — отражение дневных мыслей. Он много думал о Франции, о Чонгуке, о кольце — вот мозг и смешал всё в одну кашу. Но внутри всё равно ныло. Он оделся, вышел на крыльцо общежития и закурил. Было холодно, небо затянуто серыми облаками. Осень вступала в свои права. На крыльце сидел парень с соседнего этажа — Хосок, весёлый, всегда улыбающийся, танцор. — Тэхён! — позвал он. — Ты чего такой кислый? Суббота же! — Не выспался, — ответил Тэхён, садясь рядом. — Это у тебя от курения, — Хосок кивнул на сигарету. — Бросай, пока не поздно. — Вишнёвые, — сказал Тэхён. — Это почти безвредно. — Врёшь. — Знаю. Хосок засмеялся. У него был звонкий смех, который поднимал настроение даже в самый паршивый день. — Слушай, — сказал Хосок. — А ты правда участвуешь в конкурсе дизайнеров? Чимин трезвонит на всю общагу. — Участвую. — И что шьёшь? — Пальто. Чёрное, с алой подкладкой. И платье. — Платье? — Хосок удивился. — Круто. Ты смелый. — Спасибо. Они замолчали. Тэхён курил, смотрел на серое небо и думал о том, что жизнь идёт своим чередом. Конкурс, учёба, Чимин, сигареты на крыльце. Всё как обычно. Но внутри что-то изменилось. С того самого вечера в бутике тканей. С того момента, когда Чон Чонгук посмотрел на него и сказал: «C'est beau». Что-то сдвинулось. Что-то проснулось. Тэхён затушил сигарету и встал. — Пойду шить, — сказал он Хосоку. — Удачи! Он вернулся в комнату, сел за машинку и включил французское радио. Дикторша говорила о выставке в Лувре, о новых законах против загрязнения, о том, что осень в этом году в Париже особенно красивая. Тэхён закрыл глаза и представил, что он там. В своей маленькой мастерской на чердаке, с видом на крыши. Шьёт платье для парижанки, пьёт кофе и слушает дождь за окном. — Un jour, — сказал он себе. — Однажды. Он открыл глаза, заправил нитку в иглу и продолжил шить. Чёрный бархат послушно ложился под лапкой машинки, и Тэхён почти забыл о странном сне и о мужчине с кольцом. Но почти — это не совсем. Кольцо снилось ему и в следующую ночь. И в следующую. Каждый раз одно и то же: Париж, дождь, мужчина в чёрном пальто, который зовёт его Séraphin. Тэхён перестал рассказывать эти сны Чимину. Он боялся, что друг посмотрит на него как на сумасшедшего. Но сам он знал: это не просто сны. Это что-то большее. Что-то, что имеет отношение к Чон Чонгуку. Он только не понимал — какое.