Deja Vu in Reverse

Новая неделя началась с дождя. Тэхён проснулся в понедельник от того, что капли барабанили по подоконнику, а за стеной кто-то включил музыку на полную громкость. Обычно это бесило, но сегодня он даже не обратил внимания. Он лежал, смотрел в потолок и перебирал в голове события выходных. Пальто. Платье. Переписка с Чонгуком. Сон. Séraphin. Имя звучало в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Тэхён произнёс его про себя раз десять, пробуя на вкус, и каждый раз где-то в груди отзывалось глухое, тёплое чувство. Будто кто-то внутри него — тот, другой Тэхён, который жил в Париже сто или двести лет назад — улыбался и кивал: «Да, это я. Это мы». — Ты с ума сошёл, — сказал он себе вслух и сел на кровати. В комнате было холодно. Батареи грели еле-еле, и Тэхён натянул старый свитер — слишком большой, с вытянутыми рукавами, доставшийся от отца. Потом заварил растворимый кофе, закурил у окна и уставился на мокрый университетский двор. Внизу студенты бежали под зонтами, перепрыгивали через лужи, смеялись. Обычная жизнь. А у него внутри — какая-то странная, тянущая пустота, которую он не мог объяснить. Телефон мигнул. Сообщение от Чимина: «Ты на первой паре? Или дрыхнешь?» Тэхён набрал ответ: «Иду. Купи мне кофе, умоляю». «Настоящий?» «Настоящий. Я отработаю». «Должен будешь. Встречаемся у корпуса». Тэхён оделся, сунул в рюкзак папку с эскизами, застегнул куртку — ту самую, старую, без подкладки, которую давно собирался перешить — и вышел в коридор. Общага пахла варёным рисом, стиральным порошком и чужими жизнями. Кто-то ругался на лестнице, кто-то пел в душе, из чьей-то комнаты доносился смех. Выйдя на крыльцо, Тэхён закурил последнюю сигарету из пачки. Вишнёвый дым смешался с дождём, и он на секунду закрыл глаза. Представил, что стоит не здесь, а на какой-то старой парижской улице, под серым небом, и ждёт… Кого? Он не успел додумать. Чимин появился из-за угла с двумя стаканчиками кофе и огромным зонтом, расписанным подсолнухами. — Ты похож на мокрую курицу, — сказал Чимин, протягивая кофе. — Держи. Твой любимый — американо без сахара, потому что ты мазохист. — Спасибо, — Тэхён взял стаканчик, согрел ладони. — Ты мой спаситель. — Я знаю. — Чимин толкнул его плечом. — Пошли, а то опоздаем на материаловедение. Профессор Кан в прошлый раз так смотрела на опоздавших, будто они лично оскорбили её шелка. Они пошли по мокрому асфальту, перепрыгивая через лужи. Тэхён пил кофе и думал о том, что сегодня вечером лекция Чонгука. Сердце ёкнуло — и он тут же одёрнул себя. Ничего особенного. Обычная лекция. Обычный преподаватель. Который дал ему свой номер. Который пишет странные фразы про «шёпот страшнее крика». Который снится ему по ночам в старом Париже. — Ты чего молчишь? — спросил Чимин, когда они вошли в корпус. — Обычно ты по утрам трещишь без остановки. — Не выспался. — Опять шил до ночи? — Не только, — Тэхён помолчал, потом решился. — Чимин, можно тебя спросить? — Валяй. — Ты веришь в прошлые жизни? Чимин остановился посреди коридора и уставился на Тэхёна так, будто тот только что заговорил на марсианском. — В каком смысле? — Ну… что душа может жить несколько раз. Перерождаться. Помнить что-то из прошлого. — Это ты после двух чашек кофе? — Чимин пощупал его лоб. — Температуры нет. Тогда зачем такие вопросы? — Просто интересно. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. Он знал Тэхёна слишком хорошо, чтобы поверить в «просто интересно». — Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, верю. А что? — Ничего. — Тэхён двинулся дальше по коридору. — Просто… мне тут один сон приснился. Будто я живу в Париже. В прошлом. И кто-то меня там ждёт. — Романтично, — хмыкнул Чимин. — Мне обычно снится, что я не сдал экзамены и меня отчисляют. Твой сон лучше. Тэхён не стал рассказывать про имя. Не стал рассказывать про мужчину с кольцом. Не стал рассказывать, что этот мужчина очень похож на их преподавателя. Не время. Не сейчас. Лекция по материаловедению тянулась бесконечно. Профессор Кан рассказывала о свойствах шерсти — о том, какая шерсть теплее, какая мягче, какая лучше держит форму. Тэхён записывал механически, но мысли были далеко. Он рисовал на полях блокнота — сначала эскиз платья, потом пальто, потом… кольцо. Он не заметил, как начал рисовать кольцо. Оно получалось снова и снова — массивное, серебряное, с тёмно-красным камнем. Тэхён пытался вспомнить гравировку, но не мог. С каждой новой попыткой рисунок становился всё ближе к оригиналу, но чего-то не хватало. — Что это? — шепнул Чимин, заглядывая в блокнот. — Ничего, — Тэхён прикрыл рисунок рукой. — Просто набросок ювелирки. — Ювелирки? Ты теперь ещё и украшения будешь делать? — А почему нет? Чимин фыркнул, но спорить не стал. Он уже привык к странностям Тэхёна — к французскому радио, к вишнёвым сигаретам, к эскизам, которые появлялись из ниоткуда. У каждого художника свои тараканы. А у Тэхёна их была целая коллекция. После лекции они пошли в мастерскую — нужно было подготовить ткань для платья. Тэхён разложил бордовый шёлк на столе и начал кроить. Руки двигались сами, будто знали, что делать. Это было странное чувство — будто он делал это раньше. Много раз. В другой жизни. — Ты сегодня какой-то отстранённый, — заметил Чимин, заправляя нитку в машинку. — С тобой всё в порядке? — Да. Просто задумался. — О чём? — О платье. — Тэхён провёл пальцами по шёлку. — Слушай, а ты бы хотел жить в другой эпохе? — Например? — Ну, не знаю. XVIII век. Франция. Версаль. — Чтобы меня кареты давили и корсет душил? — Чимин скривился. — Нет, спасибо. Моя эпоха — это горячий душ и интернет. Тэхён улыбнулся. Чимин был таким — земным, настоящим, привязанным к реальности. Наверное, это хорошо — иметь друга, который твёрдо стоит на ногах. Они работали до трёх. Платье потихоньку обретало форму — лиф, юбка, вырез на спине. Тэхён шил медленно, осторожно, боясь ошибиться. Шёлк был капризным, но красивым — свет падал на него и раскладывался на сотню оттенков красного. К четырём Тэхён пошёл в столовую. Взял рис, суп и что-то, отдалённо напоминающее курицу. Сел в углу, ел и смотрел в окно. Дождь кончился, но небо было серым, и лужи на асфальте блестели, как расплавленное серебро. За соседним столиком собралась компания с третьего курса — те, кто уже проходили лекции Чонгука. Тэхён прислушался. — …и этот рукав, он просто с ума сошёл. Требует, чтобы я переделала эссе в третий раз, потому что «недостаточно глубины», — жаловалась девушка с длинными волосами. — А мне сказал, что мой источник — «позор для историка», хотя это была статья из научного журнала, — добавил парень в очках. — Он вообще странный. Ты видела его глаза? Иногда кажется, что они светятся. — Прекрати, вампиров не существует. — А я и не говорю про вампиров. Просто… он жуткий. Тэхён слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Он не знал, почему. Чонгук был для него почти чужим человеком. Но когда другие говорили о нём плохо, хотелось заступиться. «Он не жуткий, — подумал Тэхён. — Он просто другой». Он доел рис, выбросил поднос и вышел из столовой. До лекции оставалось два часа. Тэхён не пошёл в общагу. Вместо этого он свернул в старый корпус, где мало кто ходил по вечерам, и поднялся на четвёртый этаж. Там была маленькая комната, которую студенты называли «чердаком» — на самом деле просто заброшенная аудитория с одним окном и партами, покрытыми пылью. Тэхён любил это место. Здесь было тихо, и никто не мешал. Он сел на подоконник, достал новую пачку сигарет — купил по дороге из столовой — и закурил. Вишнёвый дым тянулся к открытой форточке, и Тэхён смотрел, как он исчезает в сером небе. Он думал о Чонгуке. О том, почему тот носит перчатки. О том, что скрывает кольцо. О том, почему его взгляд всегда задерживается на Тэхёне чуть дольше, чем на других. О том, почему он снится ему по ночам. — Ты с ума сошёл, — повторил он себе громко. Голос в пустой комнате прозвучал глухо. Он затушил сигарету, спустился на третий этаж и зашёл в аудиторию 304. Без пятнадцати шесть. Пусто. Тэхён сел на третьем ряду, у прохода, как всегда. Достал блокнот и начал перерисовывать кольцо — снова и снова, пытаясь уловить детали, которые ускользали. Гравировка была похожа на вьющиеся растения. Или на буквы. Или на что-то среднее. Тэхён искал в интернете «старинные кольца с гравировкой», «серебряные кольца лоза», «винтажная ювелирная гравировка». Ничего. Он уже хотел закрыть телефон, когда заметил одно кольцо на аукционном сайте. Описание было на французском: «Bague en argent, XVIIIe siècle, gravure de lierre, pierre rouge — grenat». Серебряное кольцо, XVIII век, гравировка плюща, красный камень — гранат. Тэхён увеличил фото. Кольцо было похоже на то, что он видел — массивное, с тёмным камнем. Но гравировка была другой. На том кольце был не плющ. «Si loin, si proche», — прочитал Тэхён надпись внутри кольца на сайте. Так далеко, так близко. Он почувствовал, как мурашки побежали по спине. Что, если на кольце Чонгука тоже что-то написано? Что-то на французском? Что-то, что он не может разобрать с третьего ряда? Тэхён спрятал телефон в карман и уставился на дверь. Ровно в шесть она открылась. Чон Чонгук вошёл в аудиторию. Чёрная водолазка, волосы убраны назад. Кольцо блеснуло при свете ламп. Тэхён смотрел, затаив дыхание. Сегодня он видел его лучше, чем в прошлый раз. Камень был тёмно-красным, глубоким, как капля застывшей крови. Оправа — массивная, с тонким узором по краю. А на внутренней стороне кольца — что-то было. Какая-то надпись. Но с третьего ряда не разобрать. — Добрый вечер, — сказал Чонгук, закрывая дверь. — Сегодня мы поговорим о цвете. О том, как цвет влиял на социальный статус, как он маркировал бедных и богатых, как он мог убить или спасти. Он подошёл к доске и начал писать мелом. Тэхён смотрел на его пальцы — длинные, бледные, с кольцом на безымянном. И на голую кожу. Перчаток не было. Почему сегодня нет? Почему в прошлый раз были, а сегодня нет? Чонгук повернулся к аудитории, и его взгляд на секунду задержался на Тэхёне. Тэхён опустил глаза, но сердце уже колотилось где-то в горле. — Пурпур, — начал Чонгук, — был самым дорогим цветом в древности. Его добывали из морских улиток, и на один грамм краски уходили тысячи раковин. Поэтому пурпур могли носить только императоры и цари. Это был цвет власти. Цвет крови богов. Он говорил ровно, без жестов, но каждое слово падало в тишину как камень. Тэхён слушал, записывал, но половину времени смотрел на кольцо. — Красный, — продолжал Чонгук. — Цвет жизни. Цвет смерти. В средневековой Европе красные чулки носили палачи. Красные перчатки — судьи, выносившие смертный приговор. Красное платье — куртизанка или королева. Третьего не дано. Он сделал паузу и посмотрел прямо на Тэхёна. — Красный — цвет запретного. Цвет того, что нельзя, но хочется. По аудитории пробежал тихий шепот. Кто-то хихикнул. Тэхён покраснел, хотя не понимал, почему. Профессор смотрел на всех. Не только на него. Но на нём взгляд задержался дольше. Или Тэхёну показалось? После лекции он хотел уйти быстро, как обычно. Ноги сами несли к выходу. Но на полпути к двери он услышал: — Мистер Ким. Тэхён остановился, зажмурился на секунду, потом повернулся. Чонгук стоял у кафедры и смотрел на него. Сегодня он не собирал бумаги — просто стоял, сложив руки на груди. Кольцо блестело на свету. — Да? — спросил Тэхён, чувствуя, как пересохло в горле. — Как продвигается пальто? — Хорошо. Я сделал подкладку короче, как вы советовали. Край не обработал ещё. — Покажете, когда закончите? — Да, — ответил Тэхён, хотя не помнил, чтобы обещал. Но раз профессор спрашивает — значит, обещал. Чонгук кивнул и уже повернулся к кафедре, но Тэхён вдруг сказал: — Профессор Чон. Чонгук замер. — Можно вопрос? — Спрашивайте. — Вы носите кольцо каждый день? Пауза. Чонгук медленно повернулся к нему. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Гнев? Боль? — Каждый день, — ответил он наконец. — Уже очень давно. — Оно старинное? — Очень. — Откуда оно? Чонгук посмотрел на своё кольцо, потом снова на Тэхёна. Взгляд был тяжёлым, почти болезненным. — Это подарок, — сказал он тихо. — От человека, которого я потерял. Тэхён сглотнул. Ему показалось, что воздух в аудитории стал холоднее. — Простите, — сказал он. — Я не хотел… — Ничего. — Чонгук поднял руку, останавливая его. — Не извиняйтесь. Хороший вопрос требует хорошего ответа. Просто не все ответы можно дать сразу. Он помолчал, потом сказал: — Идите, мистер Ким. Уже поздно. Тэхён кивнул, развернулся и почти выбежал из аудитории. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и попытался отдышаться. «Подарок от человека, которого я потерял». Значит, кольцо — это память. Чья-то память. О ком-то, кого Чонгук любил. И потерял. Тэхён почувствовал странный укол в груди — что-то похожее на ревность. Но ревность к кому? К мёртвому? К тому, кто жил сто или двести лет назад? Он вышел на крыльцо, достал сигарету и закурил дрожащими руками. Вишнёвый дым улетал в холодное небо, и Тэхён смотрел на него и думал. Он думал о кольце. О подарке. О человеке, которого Чонгук потерял. О том, что во сне его называли Séraphin. И о том, что если прошлые жизни существуют… может быть, он и есть тот самый человек? Тэхён затушил сигарету и пошёл в общагу. Ноги не слушались, в голове шумело. Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Достал блокнот. Нашёл набросок кольца — тот, который рисовал днём. Взял карандаш и добавил одну деталь. Ту самую, которую не мог вспомнить. Гравировку. Она не была похожа на плющ. Она была похожа на… имя. На буквы. На слово, написанное старым почерком. «Séraphin», — нарисовал Тэхён на внутренней стороне кольца. Не потому, что видел это. А потому, что чувствовал. Он отложил карандаш, посмотрел на рисунок и прошептал: — Это ты. Это ты подарил ему кольцо. В той жизни. В Париже. Ты был Séraphin. А он — Чонгук. И вы знали друг друга. Сердце колотилось так сильно, что казалось, выпрыгнет из груди. Тэхён сжал блокнот в руках и закрыл глаза. «Что же случилось? Почему ты потерял меня? И почему я вернулся?» Ответа не было. Но где-то за стеной, или за городом, или за сотни лет — кто-то вздохнул. И Тэхёну показалось, что этот вздох был ответом. Всю ночь он не спал. Сидел у окна, курил, смотрел на луну и думал. О Париже, о кольце, о имени, которое не должен был знать, и о мужчине с глазами цвета ночи. А где-то в другом конце города Чон Чонгук стоял у окна своей старой квартиры, сжимал в руке кольцо и шептал в темноту: — Séraphin. Tu es revenu. (Ты вернулся.) И в его глазах блестели слёзы, которые не могли пролиться. Потому что вампиры не плачут. Они просто ждут. Веками.