Deja Vu in Reverse

Тэхён проснулся за час до будильника и долго лежал, глядя в потолок. Выходные прошли как в тумане — кафе, разговор с Чимином, внезапная встреча с Чонгуком, мужчина с серебристыми волосами, который сказал: «Он потерял многое». Он потерял многое. Тэхён не мог выбросить эти слова из головы. Что именно потерял Чонгук? Кого? И почему Юнги посмотрел на него так, будто Тэхён был частью этой потери? Он встал, заварил растворимый кофе, закурил у окна. Вишнёвый дым смешался с утренним туманом, и Тэхён подумал о том, что сегодня вечером снова будет лекция Чонгука. Сердце ёкнуло — и он тут же одёрнул себя. Ничего особенного. Обычная лекция. Обычный преподаватель. Который дал ему номер телефона. Который написал «шёпот страшнее крика». Который смотрит на него так, будто видит кого-то другого. Тэхён затушил сигарету и пошёл в душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Он стоял под струями и смотрел на свои руки. На правой руке, на безымянном пальце, было маленькое пятнышко — остаток краски, которую он не отмыл вчера, когда работал над декором платья. «Кольцо», — подумал он. — «У него кольцо на том же пальце». Он потёр пятнышко, но оно не сходило. Чимин ждал его у главного корпуса с двумя стаканчиками кофе. — Ты сегодня бледный, — сказал Чимин, протягивая один. — Опять не спал? — Спал, — соврал Тэхён. — Просто дождь. — Дождь не делает людей бледными. А вот мысли — да. Тэхён ничего не ответил. Они пошли на первую пару — материаловедение. Профессор Кан рассказывала о свойствах хлопка, а Тэхён рисовал на полях блокнота. Сначала эскиз платья, потом кольцо, потом профиль — острый нос, родинка под губой. Он не заметил, как нарисовал Чонгука. — Ты опять, — прошептал Чимин, заглядывая в блокнот. — Что? — Ты его рисуешь. Опять. Тэхён захлопнул блокнот. — Просто практикуюсь в портрете. — Ага. И модель у тебя всегда одна. Тэхён промолчал. После материаловедения была мастерская. Тэхён сел за машинку, чтобы закончить платье — оставался только подол. Шёлк скользил под пальцами, и ткань слушалась его, как живая. Он шил и думал о вечерней лекции. — Осторожно, — сказала Соён, проходя мимо. — У тебя игла криво идёт. Тэхён посмотрел на строчку — она и правда начала уходить в сторону. — Спасибо, — сказал он, перезаправляя нитку. Он поправил ткань и продолжил. Но мысли всё равно были далеко. В шесть часов они сидели в аудитории 304. Чонгук вошёл ровно в шесть. Чёрная водолазка, убранные назад волосы, книга под мышкой. И сегодня — без перчаток. Тэхён заметил это сразу. Пальцы Чонгука были голыми, бледными, с аккуратными ногтями. И кольцо на правом безымянном — массивное, серебряное, с тёмно-красным камнем. Сегодня оно блестело особенно ярко. — Добрый вечер, — сказал Чонгук, закрывая дверь. — Сегодня мы поговорим о траурном костюме Викторианской эпохи. Он положил книгу на кафедру и начал писать на доске: «Траур. Чёрный цвет. Креп. Вуаль. Перчатки. Ювелирные изделия из волос». Тэхён смотрел на слова и чувствовал, как внутри него становится холоднее. — В Викторианскую эпоху смерть была частью жизни, — начал Чонгук. — Люди умирали дома, в окружении семьи. Траур был не просто ритуалом — это был целый язык, кодекс, который регулировал каждый аспект жизни. Он повернулся к аудитории, и его взгляд пробежал по лицам студентов — и остановился на Тэхёне. — Вдовы носили чёрное платье из крепа — матовой, неблестящей ткани, которая символизировала отказ от радости. Первые полтора года — полный траур, без украшений, без кружев, без блеска. Потом — второй траур, когда можно было добавить шёлк, бархат, даже драгоценности. Но чёрный оставался главным. Он сделал паузу. — Чёрный цвет — это отсутствие света. Но в викторианском трауре он был не просто отсутствием. Он был присутствием. Присутствием памяти. Присутствием потери. Присутствием того, кто ушёл, но остался в ткани, в швах, в каждой складке. Тэхён слушал, и каждое слово падало в него, как камень в воду — расходилось кругами. — Перчатки, — продолжал Чонгук, — были важной частью траурного костюма. Чёрные, кожаные или шерстяные. Они скрывали руки — те руки, которые больше не могли прикоснуться к ушедшему. Перчатки становились границей между живыми и мёртвыми. Он посмотрел на свои руки — голые, без перчаток — и Тэхёну показалось, что он смотрит на них с отвращением. — Почему вы сняли перчатки? — спросил кто-то с первого ряда. Чонгук поднял голову. — Потому что сегодня мы говорим о них, — ответил он. — И было бы неправильно прятать то, что мы обсуждаем. Он продолжил лекцию. Рассказывал о том, как волосы умерших вплетали в украшения — броши, кольца, медальоны. Как это называлось «ювелирные изделия из волос» и было способом сохранить присутствие ушедшего рядом. Тэхён смотрел на кольцо Чонгука — серебряное, с красным камнем. Не чёрным. Не траурным. Красным. Цветом крови. Цветом жизни. Цветом запретного. «Красный — цвет того, что нельзя, но хочется», — вспомнил он слова Чонгука с прошлой лекции. После лекции Тэхён собрал вещи медленнее всех. Чимин ждал у двери, но Тэхён кивнул ему: «Иди, я догоню». Аудитория опустела. Остались только он и Чонгук. — Мистер Ким, — сказал Чонгук, не поднимая головы от бумаг. — Вы сегодня не задали ни одного вопроса. Это на вас не похоже. — Я слушал, — ответил Тэхён. — И что вы услышали? Тэхён подошёл ближе. — Что чёрный цвет — это не только траур. Это ещё и память. И что перчатки нужны, чтобы скрыть то, что нельзя показывать. Чонгук поднял голову. Их взгляды встретились. — Вы умны, мистер Ким, — сказал Чонгук. — Иногда слишком умны для вашего блага. — Это плохо? — Это опасно. — Чонгук убрал бумаги в сумку. — Умные люди видят то, что другие не замечают. А некоторые вещи не предназначены для того, чтобы их видели. Он направился к выходу, но у двери остановился. — Ваше платье готово? — Почти. — Покажете? — Да, — снова ответил Тэхён. Чонгук кивнул и вышел. Тэхён остался стоять посреди пустой аудитории, сжимая блокнот в руках. На последней странице был нарисован профиль — острый нос, родинка под губой. Во вторник Тэхён пошёл в мастерскую один. Чимин был занят — встречался с потенциальным спонсором, каким-то знакомым знакомого, который якобы мог дать денег на ткани. Тэхён не очень верил в успех, но Чимин был убедителен, когда хотел. Мастерская была почти пустой. Только Соён сидела в углу и дошивала что-то на манекене, и ещё один парень с первого курса — Тэхён не помнил его имени — возился с выкройками. Тэхён сел за свою машинку, включил лампу и достал платье. Осталось обработать подол и добавить декор — вышивку по лифу, которую он набросал ещё в выходные. Он работал медленно, осторожно. Шёлк был капризным, и каждую строчку нужно было вести с идеальной точностью. Тэхён прикусил губу от усердия и вёл ткань под лапкой, придерживая пальцами. Боль пришла внезапно. Он не заметил, как игла соскочила со шва и впилась в подушечку указательного пальца. Тэхён отдёрнул руку — на белой коже выступила капля крови. Ярко-алая, почти вишнёвая. Он замер. Кровь пахла металлом. И чем-то ещё — сладким, тягучим. Тэхён смотрел на неё, и почему-то сердце начало биться быстрее. «Шить — это опасно», — вспомнил он слова Чонгука в магазине тканей. Он сунул палец в рот, чтобы остановить кровь. Вкус был железным, но на языке осталось что-то странное — будто он уже пробовал эту кровь раньше. В другой жизни. — Нихрена себе ты укололся, — сказал подошедший парень с первого курса. — Кровь аж капала. — Ничего страшного, — ответил Тэхён, вынимая палец изо рта. Кровь уже почти остановилась. — У тебя пластырь есть? У меня есть. — Спасибо, не надо. Парень пожал плечами и ушёл. Тэхён посмотрел на палец — маленькая ранка, ничего серьёзного. Но он всё равно не мог отвести взгляд. «Что, если бы Чонгук был здесь? — подумал он. — Что бы он сделал?» — Глупости, — сказал он себе и вернулся к работе. Но до конца дня он смотрел на палец и чувствовал странное, тревожное возбуждение. Будто кровь привлекала кого-то. Будто кто-то должен был прийти. Но никто не пришёл. В среду утром Тэхён проснулся от того, что телефон пиликнул. Он протёр глаза, взял телефон — и сердце пропустило удар. «Доброе утро, мистер Ким. Я хотел спросить: как продвигается ваше пальто?» Тэхён прочитал сообщение три раза. Чонгук написал ему сам. Не в ответ на его вопрос — а просто так. Он сел на кровати, включил ночник и начал печатать ответ. Стер. Напечатал заново. Стер. «Доброе утро, профессор Чон. Пальто готово. Платье почти. Остался только декор. Я думал сделать вышивку шёлком — по лифу, вдоль выреза. Как думаете, это будет уместно?» Ответ пришёл через минуту. «Вышивка — хорошая идея. Но не переусердствуйте. Простота иногда говорит больше, чем сложность.» Тэхён улыбнулся. «Как на лекции про алый цвет? "Шёпот страшнее крика"?» «Именно. Вы запоминаете мои лекции. Это приятно.» Тэхён покраснел. «Вы хорошо рассказываете. Трудно не запомнить.» «А вы хорошо слушаете. Трудно не заметить.» Тэхён перечитал эту фразу раз десять. «Трудно не заметить» — что это значит? Что Чонгук замечает его на лекциях? Что он специально смотрит? Он хотел спросить, но передумал. Не время. Не сейчас. «Спасибо за совет. Я сделаю вышивку минимальной.» «Удачи. И будьте осторожны с иглой.» Тэхён посмотрел на свой палец — маленькая ранка уже зажила, остался только красный след. «Слишком поздно. Я уже укололся вчера.» Ответа не было целых пять минут. Тэхён уже начал волноваться, не сказал ли чего-то лишнего, когда телефон пиликнул снова. «Осторожнее. Шитьё — это не только творчество. Это ещё и риск.» Тэхён хотел спросить, какой риск, но передумал. Он почувствовал, что ответ может быть слишком тяжёлым. «Я буду осторожен. Спасибо, что беспокоитесь.» «Это моя работа — беспокоиться о студентах.» Тэхён усмехнулся. Он не поверил ни на секунду. Он отложил телефон и подошёл к манекену, на котором висело платье. Чёрный бархат лифа, бордовый шёлк юбки, открытая спина. Оставалась вышивка. Он взял иглу, вдел нитку и начал работать. И почему-то каждые несколько минут он смотрел на телефон — вдруг придёт ещё одно сообщение. Оно не пришло. Тэхён лёг спать поздно — за полночь. Платье было почти готово, вышивка получалась красивой — тонкие ветки, обвивающие лиф, с мелкими ягодами, похожими на капли крови. Он закрыл глаза и провалился в темноту. И сразу же оказался в Париже. Он стоял на той же узкой улочке, с брусчаткой под ногами и старыми домами вокруг. Но сегодня было не так, как раньше. Сегодня он не шёл по улице спокойно — он бежал. Ноги сами несли его вперёд, сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что опаздывает. Знаю, что если не успеет — случится что-то непоправимое. Он свернул за угол — и увидел дом. Тот самый, с коваными воротами и каштанами во дворе. Но сегодня ворота были открыты. И внутри стоял дым. Пожар? Тэхён вбежал во двор. Дым шёл из окна на втором этаже — того самого, где он жил. Где они жили. Он и тот мужчина — с кольцом, с чёрными глазами, с родинкой под губой. — Séraphin! — крикнул кто-то сзади. Тэхён обернулся. Мужчина стоял в воротах, весь в чёрном, бледный как смерть. Его глаза были алыми — яркими, горящими, как угли. — Séraphin, не ходи туда, — сказал он. — Пожалуйста. — Там кто-то есть! — закричал Тэхён. — Я должен… — Там никого нет. Кроме тебя. — Мужчина сделал шаг вперёд. — Вернись. Пожалуйста. Я не вынесу этого снова. Снова? Тэхён не понял. Но он уже бежал к лестнице, взлетел на второй этаж, ворвался в комнату. Дыма было много. Он закашлялся, упал на колени и пополз к тому месту, где должен был быть… Где должен был быть кто? Он не знал. Но он знал, что ему нужно что-то найти. Что-то важное. Кого-то… Он протянул руку к полу — и нащупал что-то твёрдое, металлическое. Кольцо. Он поднял его. Серебряное, массивное, с тёмно-красным камнем. Такое же, как у Чонгука. Только… на внутренней стороне была надпись. Та самая, которую он не мог разобрать раньше. «Séraphin. À toi pour toujours». Серафим. Твой навсегда. Тэхён сжал кольцо в кулаке и закрыл глаза. А потом он проснулся. В комнате было темно. Луна светила в окно, и кактусы на подоконнике отбрасывали длинные тени. Тэхён сидел на кровати, обхватив колени руками, и пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Он сжимал правую руку в кулак — и чувствовал, что в ладони что-то есть. Он разжал пальцы. Ничего. Только маленький красный след от иглы, который никак не проходил. — Это был сон, — прошептал он. — Просто сон. Но внутри ныло, ныло, ныло — как будто он потерял что-то важное. Как будто он умер. Как будто его сердце осталось в том дыму, на втором этаже, в старом парижском доме. Он включил ночник, достал сигарету и закурил прямо в комнате — открыл окно пошире, чтобы не воняло, и выпустил дым в холодную ночь. «Séraphin. À toi pour toujours». Серафим. Твой навсегда. Кольцо было подарком. Не от Чонгука — ему. От него — Чонгуку. Или наоборот? Он не понимал. Но он знал одно: в той жизни, в Париже, они были связаны. Не просто дружбой. Не просто знакомством. Чем-то большим. Тем, что остаётся даже после смерти. Тем, что возвращает тебя к человеку через столетия. В четверг у Тэхёна была свободная пара. Он пошёл на крыльцо покурить — и встретил Хосока. Тот сидел на ступеньках, пил кофе и смотрел на небо. — Тэхён! — позвал он. — Ты чего такой кислый? Уже пятница почти! — Четверг, — поправил Тэхён, садясь рядом. — Четверг — это маленькая пятница. Тэхён усмехнулся, достал сигарету и закурил. — Слушай, — сказал Хосок, отхлебнув кофе. — Ты же ходишь на лекции к профессору Чону? — Да. — Странный он, да? — Хосок понизил голос. — Я слышал от старшекурсников, что он работает в университете уже больше десяти лет. Но никто не видел, чтобы он менялся. Тэхён замер. — В смысле — не менялся? — Ну, стареет. Люди с годами меняются — седеют, морщины появляются. А он, говорят, всё такой же. Как десять лет назад. Как будто время для него остановилось. Тэхён почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Ты веришь в это? — спросил он. — Не знаю, — Хосок пожал плечами. — Может, они врут. А может, и нет. Всякое бывает. Он допил кофе и ушёл. Тэхён остался один на крыльце. «Как будто время для него остановилось», — повторил он про себя. Он вспомнил, как Чонгук сказал: «Я старше, чем выгляжу». Вспомнил его бледную кожу, которая никогда не загорала. Вспомнил, как он не моргал на первой лекции. «Что, если он не человек?» — подумал Тэхён. И тут же одёрнул себя. Это было безумие. Вампиров не существует. Это всё сказки, фильмы, глупые романы. Но почему тогда Чонгук носит перчатки? Почему боится прикасаться? Почему говорит о смерти и трауре с такой болью, будто пережил это сам? Тэхён затушил сигарету и пошёл в общагу. Нужно было работать над вышивкой. Но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. В пятницу вечером Чимин собирался на джазовый концерт. — Ты идёшь со мной? — спросил он, стоя перед зеркалом и примеряя вторую рубашку за полчаса. — Нет, — ответил Тэхён, сидя за машинкой. — Я должен закончить вышивку. — Ты всегда должен что-то закончить, как всегда. Лучше бы прогулялся. — Потому что конкурс через неделю. Чимин вздохнул, но спорить не стал. — Тогда я пошёл один. — С кем ты идёшь? Чимин покраснел — в темноте комнаты это было почти не видно, но Тэхён заметил. — С Юнги, — сказал Чимин. — Он пригласил. Тэхён поднял голову. — То есть ты идёшь на свидание. — Не свидание, — возразил Чимин. — Просто джаз. — На свидание. — Тэхён! — Ладно-ладно. Иди. Только будь осторожен. — Ещё один, кто говорит «будь осторожен», — буркнул Чимин, натягивая пальто. — Вы все с ума сошли. Он ушёл. Тэхён остался один. Он смотрел, как Чимин выходит на улицу, и думал о том, что его друг не боится. Не боится знакомиться с новыми людьми, ходить на свидания, влюбляться. А Тэхён боялся. Боялся написать Чонгуку первым. Боялся признаться даже себе, что чувствует. Боялся, что если он сделает шаг — всё рухнет. Он вернулся к вышивке. Игла входила в бархат и выходила обратно, оставляя за собой тонкие серебряные нити, похожие на свет в ночи. Чимин вернулся после полуночи. Тэхён уже лёг спать, но не мог уснуть. Услышав шаги в коридоре, он открыл дверь. — Ну как? — спросил он. Чимин стоял в коридоре, его щёки раскраснелись, и он улыбался — той загадочной улыбкой, которую Тэхён видел у него только когда тот был влюблён. — Хорошо, — сказал Чимин. — Он играет на фортепиано. Оказывается, он музыкант. — Он играл на концерте? — Нет, просто для себя. После того как все ушли. Он сел за инструмент и… — Чимин замолчал. — Я никогда не слышал ничего подобного. Такая музыка не может быть написана человеком. Она… она была о чём-то очень старом. Очень грустном. О том, чего не вернуть. Тэхён почувствовал, как внутри кольнуло. — Ты понял, о чём? — Не знаю. — Чимин покачал головой. — О любви, наверное. О той, которую потерял. И не можешь забыть. Они помолчали. — Он не говорил тебе, чем занимается? Почему он такой… странный? — Нет, — ответил Чимин. — Он вообще мало говорит. Но когда играет — кажется, что он говорит всё. Чимин пожелал Тэхёну спокойной ночи и ушёл к себе. Тэхён закрыл дверь, лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Музыка, которую нельзя забыть. Любовь, которую потерял. Вампир, который живёт веками и помнит всё. «Чонгук тоже потерял любовь, — подумал Тэхён. — И тоже не может забыть». Но кто была эта любовь? Кого он потерял? «Может быть, меня», — прошептал кто-то внутри. Тэхён закрыл глаза и провалился в сон. В субботу днём Тэхён пошёл в кафе «Ночной сад» один. Чимин был занят — встречался с тем самым спонсором, и Тэхён решил, что ему нужно побыть одному. Ему нужно было подумать. Он вошёл под арку, прошёл через дворик с хризантемами и толкнул дверь. Колокольчик звякнул. Внутри было тепло и полутемно — даже днём здесь горели свечи. Джаз сегодня был другим, более медленным и грустным. Саксофон плакал о чём-то, и Тэхён почувствовал, как комок подкатывает к горлу. За стойкой стоял Юнги. Сегодня на нём была чёрная рубашка с закатанными рукавами, и без фартука он выглядел иначе — более хрупким. Серебристые волосы были распущены и падали на плечи. — Добрый день, — сказал он, не поднимая головы. — Что будете? — Тот же кофе, что и тогда, — ответил Тэхён, садясь за стойку. — Американо. Юнги поднял голову и посмотрел на него. В его тёмных глазах Тэхён снова увидел что-то — любопытство? Оценку? Что-то ещё. — Вы один, — заметил Юнги. — Чимин занят. Юнги кивнул и начал готовить кофе. Молча. Тэхён смотрел, как он взвешивает зёрна, как мелет их вручную, как заливает водой. Всё это выглядело как ритуал — медленный, торжественный, полный смысла. — Вы музыкант? — спросил Тэхён. Юнги поднял брови. — Откуда вы знаете? — Чимин сказал. Он был на концерте. Сказал, что вы играли на фортепиано. Юнги промолчал. Он поставил перед Тэхёном чашку с кофе и только потом сказал: — Я играл. Давно. Теперь редко. — Почему? — Потому что музыка напоминает о том, что я хочу забыть. Тэхён сделал глоток кофе. Он был горьким, с шоколадным послевкусием. — Вы говорили, что Чонгук потерял многое, — сказал Тэхён. — Что именно? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнула боль — такая острая, что Тэхёну захотелось извиниться и уйти. — Человека, которого он любил, — ответил Юнги. — Очень давно. В другой стране. В другой жизни. — Как его звали? Юнги покачал головой. — Это не моя тайна. Спросите у него. — Он не скажет. — Тогда ждите. — Юнги взял чашку и начал протирать её. — Он скажет, когда будет готов. Когда поймёт, что вы не убежите. — С чего я должен убежать? Юнги поставил чашку на стол и посмотрел прямо в глаза Тэхёну. — От того, что он не человек. Тэхён замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он хотел спросить «что это значит?», но слова застряли. Юнги, будто прочитав его мысли, покачал головой. — Не спрашивайте. Я не могу сказать больше. Но если вы чувствуете то, что чувствуете — вы уже знаете ответ. Он отвернулся и начал мыть кофемашину. Тэхён допил кофе, поставил чашку на стойку и встал. — Сколько? — спросил он. — Забудьте, — ответил Юнги. — Сегодня за счёт заведения. Тэхён хотел возразить, но передумал. Он вышел из кафе, закурил на улице и долго смотрел на серое небо. «От того, что он не человек». Он знал. Где-то внутри он знал это с самого начала. С первой лекции, когда заметил, что Чонгук не моргает. С первой встречи в магазине тканей, когда почувствовал его холод. С того момента, когда увидел кольцо и понял, что оно старше, чем должно быть. Чонгук не был человеком. Но кем он был? Вампиром? Тэхён засмеялся — нервно, горько. Вампиры не существуют. Это всё выдумки, фильмы, глупые романы для девочек. Но почему тогда он не мог найти объяснение перчаткам? Почему Чонгук боялся прикасаться? Почему он говорил о смерти и трауре с такой болью, будто пережил это сам? Тэхён затушил сигарету и пошёл в общагу. Нужно было работать. Но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. В воскресенье вечером Тэхён вышел на крыльцо покурить. Было холодно, небо было чистым, и на нём горели звёзды. Тэхён закурил, выпустил вишнёвый дым в темноту и подумал о том, что конкурс через пять дней. Платье готово, пальто готово, остался третий образ — тот, который он придумал вчера. Белая шёлковая рубашка с чёрной вышивкой — простая, но элегантная. «Шёпот страшнее крика». Он уже докуривал, когда заметил вдалеке чёрную фигуру. Она стояла под фонарём на другой стороне улицы. Тэхён замер. Фигура была высокой, в длинном чёрном пальто. Тэхён не видел лица — только силуэт, освещённый жёлтым светом фонаря. Но он знал, кто это. Знал так же верно, как знал, как дышать. Чонгук. Он стоял там, не двигаясь, и смотрел на Тэхёна. Тэхён смотрел в ответ. Между ними было полсотни метров. Целая пропасть. Но Тэхён чувствовал каждую секунду этого взгляда — тяжёлого, тёмного, полного всего того, что нельзя сказать словами. Сердце колотилось где-то в горле. Тэхён хотел крикнуть, позвать, сделать шаг вперёд. Но ноги не слушались. Чонгук не двигался. Он просто стоял под фонарём, и его лицо было в тени, но Тэхён знал — он смотрит. Смотрит прямо на него, на крыльцо общежития, где Тэхён курит вишнёвые сигареты и дрожит от холода. Потом Чонгук поднял руку. Медленно, как во сне, он снял перчатку с правой руки — ту самую, под которой пряталось кольцо. И поднёс пальцы к губам. Поцеловал кольцо. Тэхён видел это — блеск серебра в свете фонаря, движение губ, прикосновение. И его сердце пропустило удар. А потом Чонгук развернулся и исчез в темноте. Тэхён стоял на крыльце, сжимая в руке догоревшую сигарету, и не мог пошевелиться. В голове шумело, в груди ныло, на глазах были слёзы — он не знал, почему. — Это был он, — прошептал он. — Это был не сон. Он затушил сигарету, зашёл в общагу и закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и сполз на пол. Чонгук пришёл. Стоял под фонарём. Смотрел на него. Поцеловал кольцо. Что это было? Прощание? Обещание? Предупреждение? Тэхён не знал. Но он знал одно: завтра будет новая лекция. И он будет смотреть на Чонгука — на его руки, на его кольцо, на его глаза. И может быть, в этот раз он не отведёт взгляд. А в темноте, за углом общежития, Чон Чонгук стоял, прислонившись к стене, и сжимал в руке кольцо. На его губах был вкус серебра и столетней тоски. — Séraphin, — прошептал он в пустоту. — Ты здесь. Ты снова здесь. И я не знаю, как не испугать тебя снова. Луна светила на его лицо, и в её свете его глаза были алыми — яркими, горящими, как угли. Потом он моргнул — и снова стал чёрным. Человеком. Или тем, кто пытается им казаться. Он ушёл в ночь, и его шагов не было слышно. Потому что некоторые вещи не оставляют следов. Как прошлые жизни. Как любовь, которая длится веками. Как вишнёвый дым у крыльца общежития.