Deja Vu in Reverse

Тэхён проснулся оттого, что солнце пробивалось сквозь тяжёлые портьеры, оставляя на полу золотые полосы. В комнате было тихо — только тикали старые часы где-то в коридоре и слышалось его собственное дыхание. Он повернул голову и увидел Чонгука. Тот сидел в кресле у окна, смотрел на него и улыбался. Не той горькой, сломанной улыбкой, которую Тэхён видел раньше, а тёплой, почти человеческой. В руках у него была старая книга — он держал её открытой, но не читал. Просто смотрел на Тэхёна. — Ты опять не спал, — сказал Тэхён, садясь в кровати. — Я сплю редко, — ответил Чонгук. — Но я смотрел на тебя. Это лучше сна. — Ты пугающий. — Знаю, — Чонгук улыбнулся шире. — Но тебе нравится. Тэхён хотел возразить, но не смог. Потому что Чонгук был прав. Он встал, натянул старую футболку — ту, что нашёл в шкафу Чонгука, слишком большую для него, с выцветшим принтом и запахом ладана и гвоздики. Вышел в гостиную. На столе уже стояли две чашки: одна с кофе, другая — с тёмной жидкостью в серебряном кубке. — Ты готовишь мне завтрак, — сказал Тэхён, садясь напротив Чонгука, который уже вернутся в гостиную. — Я не умею готовить, — ответил Чонгук, садясь рядом. — Я только умею нагревать воду. Но кофе я завариваю хорошо. Это единственное, чему я научился за сто лет. Тэхён взял чашку, отхлебнул. Кофе был горьким, с шоколадным послевкусием — таким, как он любил. — Ты знаешь, что я не пью кофе с сахаром? — спросил он. — Я знаю много вещей о тебе, — ответил Чонгук. — Не всё. Но много. — Например? Чонгук поставил кубок на стол, повернулся к нему. — Например, что ты не любишь дождь. Что ты любишь вишнёвые сигареты, но куришь их редко, потому что боишься привыкнуть. Что ты мечтаешь о Франции, хотя никогда там не был. Что ты просыпаешься каждую ночь в три часа, потому что тебе снятся сны, которые ты не можешь объяснить. Чонгук опустил глаза. — Я слышал, как ты говорил во сне. Ты звал кого-то. По имени. — Séraphin? — Да, — Чонгук поднял голову. — И иногда — моё имя. Ты звал меня. И я не мог ответить. Потому что боялся, что это сон. — Это не сон, — ответил Тэхён. — Я здесь. Настоящий. — Я знаю. — Чонгук улыбнулся. — Но каждый раз, когда ты просыпаешься рядом со мной, я думаю: неужели это правда? Неужели я больше не один? — Ты не один, — сказал он. — И никогда не будешь. Они сидели так долго, держась за руки, и за окном вставало солнце — бледное, осеннее, но тёплое. И в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. В три часа ночи Тэхён проснулся оттого, что кровать рядом была пуста. Он сел, огляделся. В комнате было темно, но из-под двери пробивался тонкий жёлтый свет. Он встал, накинул рубашку Чонгука которую нашел в шкафу — старую, с выцветшими пуговицами и вышел в коридор. Свет шёл из гостиной. Тэхён заглянул внутрь и замер. Чонгук сидел на диване, склонившись над большим альбомом. Вокруг него горели свечи — десятки маленьких огоньков, отбрасывающих тени на стены. В руках он держал угольный карандаш, и его пальцы двигались быстро, уверенно, оставляя на бумаге тонкие линии. Тэхён подошёл ближе, заглянул через плечо. На листе был он. Не тот Тэхён, который улыбался в камеру или позировал на фотографиях. Он спящий, с растрёпанными волосами, в слишком большой рубашке, с лунным светом на лице. Тонкие линии передавали каждую деталь: изгиб губ, тени под глазами, родинку на скуле. — Ты рисуешь меня, — сказал Тэхён. Чонгук вздрогнул, обернулся. — Ты проснулся, я не услышал тебя. Напугал меня. — Ты не спишь и рисуешь меня. Это ты меня должен пугать. — Знаю, — Чонгук улыбнулся, но в его улыбке виднелась грусть. — Я всегда рисую тебя. Даже когда ты не спишь. Тэхён сел рядом, обнял его за плечи, заглянул в альбом. Там были и другие рисунки. Чонгук — молодой, с чёрными волосами до плеч, в старомодном пальто. Séraphin — улыбающийся, с иголкой в руках, среди тканей и ниток. Париж — узкие улочки, мосты через Сену, каштаны во дворе. — Это я рисовал в прошлой жизни, — сказал Чонгук. — Я хотел запомнить каждый момент. Каждую секунду. Потому что знал — всё когда-нибудь кончится. — Но это не кончилось, — ответил Тэхён. — Мы здесь. Мы вместе. Чонгук перевернул страницу. На новой — Тэхён настоящий. Улыбающийся, пьющий кофе, сидящий у камина. Живой. — Это я рисовал на прошлой неделе, — сказал Чонгук. — Когда ты смотрел в огонь. Я хотел запомнить тебя таким. Тёплым. Настоящим. — Зачем тебе запоминать? Я никуда не уйду. — Я знаю, — Чонгук провёл пальцем по линии щеки на рисунке. — Но я так долго ждал, что боюсь поверить. Тэхён взял угольный карандаш из его рук. Провёл пальцами по его пальцам — холодным, с тонкими шрамами. — Нарисуй меня сейчас, — сказал он. — Настоящего. Не спящего. Не в прошлом. Сейчас. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах отражались свечи, и в этом отражении горел алый свет — не голодный, а полный любви. — Ты уверен? — Уверен. Чонгук взял новый лист. Тэхён сел напротив, и они смотрели друг на друга. Тэхён не позировал — просто сидел, улыбался, смотрел в глаза Чонгука. А Чонгук рисовал — быстро, жадно, будто боялся упустить этот момент. — Ты знаешь, почему я люблю рисовать? — спросил Чонгук, не отрывая карандаша от бумаги. — Почему? — Потому что я не могу удержать время. Оно уходит, как вода сквозь пальцы. Но рисунок — он остаётся. Он хранит момент. Твою улыбку. Твой взгляд. Твоё тепло. Тэхён наклонил голову. — Ты рисуешь меня, чтобы не забыть? — Чтобы помнить, — ответил Чонгук. — Чтобы знать, что этот день был. Что ты был. Что я был с тобой. Он закончил. Тэхён встал, подошёл, посмотрел. На бумаге был он — улыбающийся, с чуть растрёпанными волосами, в старой рубашке Чонгука. И в его глазах — тоже алый свет. Отражение. — Мы светимся одинаково, — сказал Тэхён. — Потому что мы — одно целое, — ответил Чонгук. Они сидели у камина. Огонь плясал, отбрасывая тени на стены, и Тэхён смотрел на Чонгука, который держал старую фотографию. На ней был Séraphin — молодой, с длинными волосами, улыбающийся в камеру. — Расскажи мне, как мы встретились, — попросил Тэхён. — В первый раз. В Париже. Чонгук улыбнулся — той же тёплой, грустной улыбкой. — Это был дождливый день, — начал он. — Я жил на Монмартре, снимал комнату над пекарней. Я не знал французского тогда — только несколько слов. Я был один, и я думал, что это навсегда. — И ты зашёл в мою мастерскую. — Да, — Чонгук кивнул. — Мне нужно было новое пальто — старое износилось. Я слышал, что на той улице работает хороший портной. Я зашёл, и ты стоял у окна. Свет падал на твоё лицо, и ты улыбался чему-то — не мне, а чему-то своему. Ты повернулся, когда я вошёл, и спросил: «Bonjour, comment puis-je vous aider?» — «Здравствуйте, чем могу помочь?» — И что я сказал? — Ты сказал: «Вы совсем не говорите по-французски, да?» — на ломаном английском. Я пытался говорить, но ты не понимал. Тогда ты рассмеялся — громко, заразительно — и сказал: «Давайте по-английски. Я учусь, но медленно». — И мы начали общаться на ломаном английском? — Да, — Чонгук усмехнулся. — Это было смешно и нелепо. Но я пришёл за пальто, и ты снял с меня мерки. Твои руки были тёплыми. Я чувствовал это даже через ткань. — Ты влюбился в меня тогда? Чонгук посмотрел ему в глаза. — Я влюбился в тебя в ту секунду, когда ты повернулся к окну. Свет падал на твои волосы, и я понял — я буду возвращаться сюда снова и снова. Даже если не за пальто. — И ты возвращался? — Каждый день, — ответил Чонгук. — Я находил поводы. Сначала — пальто. Потом — рубашка. Потом — жилет. Ты смеялся и говорил, что я выгляжу как аристократ, который потерял гардероб. А потом — ты перестал спрашивать, зачем я пришёл. Ты просто улыбался, когда я входил. — И мы стали встречаться? — Не сразу. Я боялся. Я был вампиром, а ты — человеком. Я думал, что если я скажу тебе правду, ты убежишь. Но ты сам спросил. — Что я спросил? — Ты сказал: «Ты странный. Ты не стареешь. Ты не ешь. И у тебя всегда холодные руки. Кто ты?» — Чонгук опустил глаза. — Я испугался. Я хотел соврать. Но я посмотрел в твои глаза и понял — я не могу лгать тебе. Я сказал правду. — И я не убежал? — Ты спросил: «Это заразно?» — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке была любовь и боль. — Я сказал: «Нет». Ты сказал: «Тогда какая разница?» Тэхён чувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Я был смелым в прошлой жизни. — Ты был смелым всегда, — ответил Чонгук. — И сейчас — тоже. Ты вошёл в мою жизнь дважды. В двух жизнях. И оба раза ты не испугался. — Я не боюсь тебя, — сказал Тэхён. — Я никогда не боялся. — Я знаю, — Чонгук сжал его руку. — И я благодарен тебе за это. Каждый день. Ночью они вышли гулять. Парк был пустым, только фонари горели жёлтым светом, отражаясь в мокрых листьях на дорожках. Воздух был холодным, влажным, и Тэхён дышал глубоко, чувствуя, как осень наполняет лёгкие. Чонгук шёл рядом, не касаясь, но близко — так близко, что Тэхён чувствовал его холод. — Я боюсь, — сказал Чонгук. — Чего? — Что ты устанешь, — ответил он. — Что однажды ты поймёшь, что я не стою твоего времени. Что я слишком холодный, слишком странный, слишком старый. Что ты захочешь нормальной жизни — с человеком, который не боится солнца, не пьёт кровь, не живёт вечно. Тэхён остановился. Повернулся к нему. — Посмотри на меня, — сказал он. Чонгук поднял голову. — Я не хочу нормальной жизни, — сказал Тэхён. — Нормальная жизнь — это скучно. Это завтраки в одно и то же время, работа с девяти до шести, выходные в парке. Я хочу тебя. Твою странность. Твой холод. Твои рисунки. Твои старые книги. Твои шрамы. Я хочу всё. — Ты не понимаешь, — Чонгук покачал головой. — Ты умрёшь. Через пятьдесят, семьдесят лет — ты умрёшь. А я останусь. Я буду жить без тебя. — Тогда сделай так, чтобы пятьдесят лет были лучшими в моей жизни, — ответил Тэхён. — А когда я умру — ты будешь искать меня снова. Как искал в прошлый раз. И найдёшь. Чонгук закрыл глаза, а когда он открыл их, в них блестели слёзы. Тэхен взял лицо Чонгука в ладони. Кожа была ледяной, но Тэхён не отдёрнул рук. — Я не боюсь смерти, — сказал он. — Я боюсь, что не успею сказать тебе всё. — Тогда говори, — прошептал Чонгук. — Сейчас. Тэхён посмотрел ему в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Не за то, кто ты. Не за то, кем ты был. А за то, что ты есть. И я хочу быть рядом. Пока могу. А когда не смогу — я найду способ вернуться. Чонгук притянул его к себе, обнял. Тэхён чувствовал, как его плечи дрожат — тихо, едва заметно. — Я тоже люблю тебя, — прошептал Чонгук. — И я не хочу тебя терять. Никогда. — Не потеряешь, — ответил Тэхён. — Я всегда возвращаюсь. Они вернулись домой, когда небо уже начало светлеть за окнами. Луна была низкой, и последние звёзды гасли одна за другой. Тэхён сел на диван у камина. Чонгук принёс чай — горячий, с мёдом. — Ты не пьёшь, — заметил Тэхён. — Я не люблю чай, — ответил Чонгук. — Но я люблю смотреть, как ты пьёшь. Это почти то же самое. Тэхён усмехнулся, отхлебнул. Чай был сладким, согревающим. Он чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты когда-нибудь хотел быть человеком? — спросил он. Чонгук помолчал. — Раньше — каждый день, — ответил он. — Я хотел проснуться утром, почувствовать солнце на коже, съесть завтрак, пойти на работу. Я хотел жить. Настоящей жизнью. Со всем — и с болью тоже. — А теперь? Чонгук посмотрел на него. В его глазах была тишина, и в этой тишине было всё. — Теперь я не хочу быть человеком, — сказал он. — Потому что если бы я был человеком — я бы не встретил тебя. Не в этой жизни. Не в прошлой. Я бы просто жил и умер. И не знал, что такое любовь. — Ты нашёл любовь, — тихо сказал Тэхён. — Да, — Чонгук улыбнулся. — Я нашёл любовь. И она стоит вечности. Он протянул руку, взял ладонь Тэхёна, провёл пальцами по его пальцам. Тэхён чувствовал холод — но привык к нему. Теперь он не боялся этого холода. Он принимал его. — Ты не боишься меня? — спросил Чонгук. — Нет, — ответил Тэхён. — Ни капли? — Ни капли. Чонгук наклонился, поцеловал его — медленно, нежно, будто пробовал на вкус самый ценный напиток в мире. И в этом поцелуе не было страха — только любовь. — Я хочу быть с тобой, — сказал Чонгук. — Не только сегодня. Не только завтра. Всегда. — И я, — ответил Тэхён. Они лежали на диване, обнявшись, и смотрели на огонь. Тэхён чувствовал, как дыхание Чонгука касается его щеки — холодное, едва заметное. — Ты устал? — спросил Чонгук. — Нет, — ответил Тэхён. — Я хочу запомнить этот момент. — Тогда я тоже запомню, — сказал Чонгук. — Я запомню всё. Каждую секунду. Он поцеловал его в висок, в щёку, в уголок губ. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя так сильно, что это меняет меня. С каждым днём я становлюсь всё более человечным. Спасибо тебе. Тэхён улыбнулся. — А я люблю тебя за то, что ты — это ты. На утро Тэхёна разбудил звонок в дверь. Он открыл — на пороге стояли Чимин и Юнги. Чимин с двумя огромными пакетами продуктов, Юнги — с бутылкой вина и странным выражением лица, будто он не знал, как правильно держать её. — Мы пришли готовить ужин, — сказал Чимин, входя без приглашения. — Вы слишком мало времени проводите с нормальными людьми. — Ты тоже не совсем нормальный, — заметил Тэхён, глядя на Юнги. — Я не человек, — поправил Юнги. — Но я умею готовить. В отличие от некоторых. — Я умею заваривать кофе, — возразил Чонгук, появляясь из спальни. — Это не считается, — отрезал Юнги. Они готовили ужин вместе. Чимин резал овощи, Юнги стоял у плиты и колдовал над кастрюлей, Чонгук пытался помочь и чуть не спалил салфетку, а Тэхён сидел за столом и смотрел на них — как на чудо. — Ты смотришь на нас, как на выставку, — сказал Чимин. — Вы и есть выставка, — ответил Тэхён. — Выставка семейного счастья. Юнги усмехнулся — криво, непривычно. — Ты стал слишком сентиментальным, — сказал он Чонгуку. — Это он на меня так влияет, — ответил Чонгук, кивая на Тэхёна. — И правильно, — сказал Чимин. Они сели за стол. Тэхён пил чай, Чонгук — донорскую кровь из обычной чашки, чтобы не пугать Чимина, который всё ещё привыкал. — Ты знаешь, что такое счастье? — спросил Чимин, глядя на Тэхёна. — Сейчас, — ответил Тэхён. — Сейчас я знаю. Чимин улыбнулся. — Тогда мы сделали всё правильно.