108 ударов в минуту

В его жизни всё до оскомины просто. Проснуться до рассвета — когда небо за окном ещё не решило, быть ему серым или чёрным, и город замирает в той тишине, которая бывает только в предрассветные часы. Почистить зубы — механически, глядя в запотевшее зеркало на своё лицо, которое он старается не рассматривать из-за шрама через левый глаз. Заехать за завтраком в круглосуточное кафе у дома — там пахнет горелым маслом и дешёвым кофе, и парень на кассе уже не смотрит на него с сочувствием, потому что привык за три года. Доехать на работу под новости по радио. Голос ведущей — белый шум, слова не имеют значения. Важна только дорога, пустая в это время, когда можно ехать тридцать миль в час, а можно и сто. Час тренировки в пустом зале. Здесь пахнет потом и резиной, и этот запах он знает лучше, чем запах собственной квартиры. Пара отстрелянных магазинов в тире — звук выстрелов отражается от бетонных стен, и на несколько минут мир сужается до мушки и чёрной мишени, на которой не видно лица. Потом почти ритуальная чистка автомата. Разобрать до каждого винтика, разложить на чёрной тряпке. Прочистить ствол, смазать каждую деталь — не спеша, с тем странным удовольствием, которое не объяснить простыми словами, потому что их недостаточно. Собрать. Проверить затвор. Снова разобрать. Проверить смазку. Собрать заново. Обед в столовой. Смотреть только в тарелку. Иначе расфокусированный взгляд начинает прыгать с человека на человека — мозг машинально просчитывает расстояние, количество шагов, угол атаки. Палец левой руки ложится на незримый курок, отстреливая вымышленные патроны, пока пальцы правой руки держат в руках ложку. В груди — привычная тяжесть бронежилета, которого сейчас нет. Он всё равно чувствует её, как инвалид чувствует отсутствующую ногу. Рапорты и отчёты в кабинете до вечера. Бумаги пахнут краской и пылью. Два часа тренировки с командой. В одном наушнике — рация с шипением и сухими голосами. В другом — звуки криков, взрывов, топота десятка ног. Просто чтобы не забывать, чтобы не отвлекаться, помнить зачем он здесь. Машина. Механизм. Отлаженный на решение задач, на принятие интуитивных решений, на отключение эмоций. На всё, чего не касается рука Харуно. Противная, до одури несдержанная, со своим отвратительным характером и синдромом отличницы девчонка. Которая вечно ставит его слово, его опыт, его решения под свои надуманные сомнения. Которая каждый раз перегибает палку так, что трещат все мыслимые границы. И этот треск слышен, как сухой гром в летнем небе. Она снова не сдержалась. Снова выглядела глупо — щёки красные, волосы растрепаны, ручка в руке дрожит от желания воткнуть её в первого, кто попадётся под горячую руку. И, падая в эту пучину своей глупости, пыталась утянуть его за собой. Какаши не знал, зачем думает о ней сейчас, когда чистит зубы перед сном или смотрит на белый потолок в своей квартире, где единственное живое существо — пыль на подоконнике. Он вообще не должен о ней думать. Она — ошибка в его системе. Баг, который нельзя исправить, потому что программист, написавший этот код, был пьян или безумен.

***

Столовая гудела — тот самый час-пик, когда каждый стул занят, а воздух пропитан запахом пережаренных котлет и кофе. Он жалел, что не успел прийти сюда раньше, до всего этого скопления из-за того, что задержался в кабинете. Он поднял взгляд от тарелки и увидел её. Она стояла с подносом в руках с таким видом, будто её вытащили из взрыва за полчаса до этого. Красные, воспалённые глаза — вчерашняя бессонница или болезнь, а может, и то и другое. Розовые короткие волосы растрепаны, кое-как собраны в хвост, и несколько прядей выбились и упали к вискам. Она выглядела так, будто спала в одежде. — Здесь занято, — сказал он, хотя видел, что свободных столов не было вообще. Она не ушла. Поставила поднос на стол — слишком резко, тарелка звякнула об ложку. Взгляд интуитивно упал на фитнес-браслет на ее руке. 12:18. — Я вижу, — голос хриплый, с металлическим призвуком, как будто она глотала наждачную бумагу. — Везде занято. Он оглянулся. Свободное место рядом с Генмой, который что-то увлечённо рассказывал своему соседу. Ещё одно у окна, где солнечный свет падал на свободный стул рядом с компанией снабженцев, таких же неприятно шумных, как Генма. Она сидела на стуле напротив него и не двигалась. Смотрела прямо, хотя глаза слезились. Села сюда, потому что здесь тихо? Тебе настолько плохо, что даже на дурь сил не хватает? — Ты заболела? — он не понял, зачем спросил. По голосу же очевидно, что да. Да она и в обычные дни на здоровую похожа не была. По крайней мере на уравновешенную точно. — Пробила колесо на шоссе вчера. Пришлось менять под дождём. Она не поняла, зачем оправдалась. Как-будто это вообще было его дело. Как будто ему было не всё равно, мокрая она или сухая, больная или здоровая. Он снова посмотрел в свою тарелку, затем встал, забрал поднос с недоеденным обедом и ушёл к раздаче. Хуже невкусной еды, только остывшая и невкусная. Он поставил посуду на ленту не оглянувшись. За спиной звякнула вилка о её тарелку. Какаши вышел из столовой в коридор, вдыхая ноздрями прохладный воздух, окрашенный противным запахом хлорки, только что мыли полы.

***

Минато вызвал их обоих в кабинет после обеда. Кабинет начальника пах табаком и старым деревом — здесь всё было дорогим, тяжёлым, рассчитанным на то, чтобы простоять десятилетия. Минато сидел за столом, положив руки на развёрнутую карту тренировочного здания. Свет из окна падал на его светлые волосы, делая их почти прозрачными. За его спиной привычно развевался такой же флаг, как и в кабинете Хатаке, на столе стоял такой же герб. — Мне откровенно надоели эти сцены. Вы друг друга не слышите, и что хуже всего, слышать не хотите вовсе. Я нашел решение. Совместная тренировка, — сказал он, не поднимая головы. — Хатаке, ты ведёшь группу. Харуно, ты — «проблемный гражданский». Сидишь в комнате и ждёшь освобождения. Сакура открыла рот. Какаши видел, как её пальцы вцепились в подлокотники стула резко, хватко. — Это приказ, — добавил Минато, не дав ей начать. Он поднял голову и посмотрел на неё. Тот самый взгляд — тёплый, но непреклонный. Взгляд человека, который сказал всё и не собирается повторять. Сакура закрыла рот. Какаши посмотрел на неё в профиль. Красные глаза, бледное лицо, пересохшие обветренные губы. Руки сжаты в кулаки под столом — он видел, как дрожат пальцы от желания ударить. — Если господин Намиказе хочет показать мне, как работают в поле, пусть показывает. А не прячет меня в роли мебели. — Твоя задача — понять, что не всё решают проценты, — ответил Минато мягко. — Иногда побеждает тот, кто быстрее принимает решение. — Или тот, кто не ошибается в расчётах. Я не хочу быть в роли мебели. — Харуно. — Я молчу. Она не замолчала. Она просто перестала говорить вслух. Какаши видел, как её пальцы барабанят по колену коротко, отрывисто, нервно. Считает. Просчитывает. Даже сейчас, когда ничего не происходит, когда всё уже решено без неё. Взгляд снова упал на фитнес-браслет, пульс 78 ударов в минуту. Высоковат, она явно в возбужденном состоянии даже несмотря на болезнь. — Господин Намиказе, если не хочет сидеть в заложниках, пусть идет в составе группы, хотя я уверен, что роль мебели для Харуно более привычна.

***

Тренировочный полигон находился в десяти минутах езды от участка. Заброшенное здание бывшего склада — бетонные стены, выбитые окна, запах сырости и мазута. Они редко сюда приезжали, потому что были полигоны поинтереснее, больше, сложнее. Ему никогда здесь не нравилось. Слишком многое напоминали эти мрачные стены. Какаши стоял у машины, застегивая амуницию. Пальцы двигались привычно, на автомате — липучки, ремни, заклёпки. Рядом его группа проверяла оружие — лязг затворов, щелчки магазинов. Сакура вышла из кузова последней. Она была зелёной. Не фигурально — буквально. Под серым светом пасмурного неба её лицо отливало бледно-жёлтым, под глазами залегли синяки, губы потрескались еще сильнее, чем утром. Бронежилет висел на ней мешком — неподогнанный, чужой. Автомат висел как была дохлая рыба. Ей явно стоит увеличить часы на обязательную военную подготовку, раз забывает, как нужно обращаться с оружием. — Готова? — спросил он. — А у меня есть выбор? — Нет. Он зашёл за спину. Поправил её тактический пояс — тот самый, который она не смогла затянуть до конца. Пальцы холодные, движения быстрые. Ничего лишнего. — Тяжёлый, — сказала она. — Привыкнешь. Минато развернул карту на капоте служебного микроавтобуса, обвёл группу взглядом. Приехал на учения лично, чтобы посмотреть, как Харуно и Хатаке будут хоронить друг друга на импровизированном поле боя. — Вводная. Два этажа, девять заложников, трое террористов. Огнестрел, предположительно автоматы. Задача: освободить всех, террористов по возможности брать живыми. Потери среди гражданских — ноль. Он посмотрел на Какаши. — Хатаке, ты командуешь. Группа в твоём распоряжении. Харуно в полном подчинении. Какаши кивнул. Повернулся к своим. — Тайра, на вышку. Сектор — второй этаж. Доклад через каждые тридцать секунд. Тайра кивнул и ушёл — бесшумно, быстро, сливаясь с серыми стенами здания. — Акимару, Наоми — первый этаж. Заходите через западный вход. Держите коридор, не лезьте на лестницу до моего сигнала. — Понял, — Акимару поправил шлем. — Есть, — Наоми уже проверяла рацию. — Дзин, Котэцу — прикрываете нас со второго этажа. Идёте через восточную лестницу, зачищаете комнаты по правой стороне. Моя группа идёт по центру. Харуно — со мной, Рэн прикрываешь спину. Он обернулся к Сакуре. — Ты держишься за мной. Не ближе трёх метров, не дальше пяти. Если я говорю «лежать» — ты лежишь. Если я говорю «бежать» — ты бежишь. Если я говорю «молчать» — ты не издаёшь ни звука. Вопросы? — Сто, — она поправила винтовку, которая всё ещё висела как дохлая рыба. — Не услышал. — Вопросов нет, капитан. Он посмотрел на неё, гадая, через сколько её убьют, сможет ли она дойти хотя бы до второго этажа за ним. Нужно было сделать так, чтобы дошла, иначе потом будет винить именно его в своей неподготовленности. Потому что он капитан, потому что она сейчас — его ответственность. — По местам. Группа рассредоточилась. Никто не бежал, никто не суетился. Семь человек синхронно, по команде, разошлись по точкам входа. Только Тайра уже поднимался по лестнице соседнего здания — силуэт на фоне серого неба, винтовка за спиной. Какаши проверил рацию. — Тайра, докладывай. — На месте. Сектор чист. Террористов не вижу, заложники на втором этаже, в дальней комнате. Трое. Вижу двоих на первом этаже на северо-западе и двоих на северо-востоке. Где остальные точно сказать сложно, слепые зоны. — Принял. Всем — тишина в эфире. Заходим через тридцать секунд. Начало отсчёта — сейчас. Он поднял руку, показывая пальцами в перчатке: Три – глубокий вдох. Два – кровь напитывается кислородом. Один – выдох. Рванули. Сакура ползла в центре — неуклюже, тяжело, как черепаха на боку. Он видел, как ей тяжело. Броня давила на плечи, дыхание сбивалось после каждой перебежки — короткие, хриплые вдохи, похожие на всхлипы. Она спотыкалась на ровном месте, но шла дальше. Он думал, она свалится через две минуты от старта. Но она держалась. Удивительно долго держалась, от начала операции прошло 7 минут 38 секунд, он смерил время на часах на своем запястье. По рации щёлкнуло. — Первый этаж чисто. Две цели мертвы, — голос Акимару, ровный, без эмоций. — Потери гражданских — ноль. — Принял, — ответил Какаши. — Остался один. На втором. Брать живым. Он поднял кулак. — Всем стоп. Ждём разведку. Тайра, что видишь? — Ничего, — голос снайпера в наушнике. — Второй этаж, дальняя комната. Заложники там, но в мёртвой зоне. Не достать. Он не светится перед окном. Какаши выругался сквозь зубы. Сакура стояла за его спиной, прислонившись к стене. Бронежилет давил на плечи, каждый вдох отдавался болью в груди — простуда разыгралась не на шутку, и голова гудела так, что перед глазами плыло. Но мозг работал. Она научила его работать даже в состоянии голода, эмоционального истощения и физической усталости. Она прокручивала схему здания. Второй этаж. Коридор, четыре двери. Три впереди, за поворотом, где сидят заложники. Другая — сзади, та самая, которую они прошли полминуты назад, потому что знали, куда нужно двигаться. По сообщениям разведки террорист в слепой зоне. Это значит его могли не видеть. Его могли видеть, но не полностью. Она знает, что террорист их ждет, он понимает, как работает структура, он знает алгоритмы, потому что он из команды Генмы. А был ли террорист в дальней комнате вообще? Или это была ловушка? Какаши ждал. Тайра молчал. Группа замерла. — Капитан. — Я сказал — ждать. Она замолчала. Она правда пыталась. Сцепила зубы, прижалась спиной к холодной стене и считала секунды. Пять. Десять. Пятнадцать. Какаши не двигался. Тайра молчал. Она слышала, как бьётся сердце — слишком громко, слишком часто. Как шумит в ушах — простуда, чёрт бы её побрал. Как где-то далеко, на первом этаже, скрипнула дверь — свои, проверяют углы. Двадцать секунд. Она не могла больше ждать. Сзади. Она знала это с вероятностью шестьдесят семь процентов. — Харуно, — рыкнул он в рацию, услышав, что она оторвалась от стены. — Что ты делаешь? — Спасаю вашу задницу. Дверь, за которой их ждал террорист открылась бесшумно. Он стоял к двери боком и вдруг почувствовал несмотря на то, что не слышал. То самое — что никогда не подводило. Холодок между лопаток, седые волоски на затылке встают дыбом, мир замедляется до одного кадра в секунду. Он уже разворачивался, уже вскидывал автомат, уже знал — там, за той самой дверью, которую они прошли минуту назад, кто-то есть. Его палец лёг на спусковой крючок. Выстрел прозвучал раньше. Холостой, но в тишине коридора он прозвучал как настоящий — гулко, страшно, с металлическим звоном, отразившимся от стен. Не его выстрел. Харуно. Сакура стояла сбоку от двери, всего в трех метрах от него. Автомат в её руках трясся — крупно, неудержимо, как в лихорадке. Ствол смотрел туда же, куда он уже поворачивал свой — на дверь, из которой вывалился террорист. Чёрная маска, поднятый автомат, палец на спуске. Мёртв. Он снимает маску, поднимая руки вверх вместе с автоматом. Если бы патрон Харуно был настоящим, террорист бы даже не понял откуда прилетел выстрел. Какаши смотрел на дымящийся ствол её автомата. На её руки в перчатках. На её шлем, который она судорожно снимала. Она выстрелила на долю секунды быстрее. Он почувствовал угрозу. Он начал разворот. Он успел бы. Но она успела первой, потому что знала, она уже ждала. Он сорвал шлем. В ушах зашумело. — Ты… — начал он. Она не ушла. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него. В глазах — не злорадство. Усталость. — Я ждала, — сказала она. Голос дрожал, но слова были чёткими. — Капитан сказал ждать. Я ждала. Двадцать секунд. Тайра молчал. Вы не двигались. А он сидел за той дверью и слушал. — Ты не могла знать… — Могла. Я просчитала. Четыре возможных места. Он бросил заложников там одних, потому что это была ловушка, Хатаке. Я знала это на шестьдесят семь процентов. — Оставшиеся тридцать три? — Он мог быть в другой комнате. Но это был риск, на который я пошла. Потому что, если бы я не пошла, он бы выстрелил первым. И вы бы не успели. Он шагнул к ней. Вплотную. Так, что увидел капли пота на её виске, трещинки на губах, бешеный блеск в глазах. Он бы успел. — Ты нарушила приказ. — Да. — Ты могла умереть. — Но не умерла. Потому что просчитала быстрее, чем вы почувствовали. Она не отвела взгляда. Не отступила. Не извинилась. Он смотрел на неё. На розовые волосы, торчащие в разные стороны. На руки, которые всё ещё дрожали. На автомат, который она так и не опустила. — Ты больна, — сказал он. — Ты зелёная. Ты еле стоишь. Как ты… — Я считала, — перебила она. — Всю дорогу. Каждый угол. Каждую дверь. Каждый шаг. У меня в голове была карта, и я знала, где он может быть. Не потому что я сильнее. Потому что это моя работа. Он молчал, видел, что она срывается, понимал, что адреналин просится наружу. Она шагнула к нему. Теперь между ними было меньше метра. — Я пыталась слушать, — сказала она тихо. — Правда пыталась. Но ваша интуиция — это не мои проценты. — Не путай уверенность с самоуверенностью, — сказал он, но голос его звучал уже не так твёрдо. — А ты не путай осторожность с промедлением. Она подняла автомат. Ствол упёрся ему в грудь в бронежилете — туда, где под тактической футболкой висело кольцо. Её снова срывало. — Не дури, Харуно, — сказал он. — А ты не будь идиотом, Хатаке. Она нажала на спуск. Выстрел ударил в бронежилет — глухо, тяжело. Какаши не вздрогнул. Только посмотрел на неё — в эти бешеные глаза, в дрожащие губы, в капли пота на виске. — Успокоилась? — Нет, — ответила она. Голос сел почти до шёпота. — Но мне легче. Она опустила автомат. Развернулась. И пошла к выходу медленно, переставляя ноги с трудом, волоча автомат за ремень чуть ли не по земле. Пошатнулась на ступеньке — ухватилась за перила. Выпрямилась. Пошла дальше. Он смотрел ей вслед. Наоми подошла сзади. — Она стреляла в тебя? — Да. — И ты её не убил? Он помолчал. — Она была права. Ты ничего не видела и никому ничего не скажешь, это приказ. Наоми ничего не ответила. Просто покачала головой и ушла. Какаши постоял еще несколько секунд, глядя на пораженного его аналитиком террориста, который все это время стоял и улыбался, словно ему показывали серию старого ситкома по телевизору. Какаши захотел провалиться сквозь землю. Он и так стал из уважаемого капитана посмешищем в последние три года, как она перевелась. И почему именно она? Было же так хорошо всегда. Он делал, все молчали, все слушались, все исполняли приказы. А эта пиголица младше на 12 лет, ниже на голову, громче любой сирены и ярче светошумовой. Но иногда она оказывается права. И сегодня, будь это реальное боевое задание, он правда рисковал получить пулю. Не впервой, конечно, но это ставило под угрозу выполнение задания и жизни людей, а с этим он примириться так легко как с перспективой умереть просто не мог.

***

Вся команда уже стояла у служебного фургона. Какаши вышел из здания последним. Сакуры не было видно. Тайра громко смеялся с подчинённым Генмы — тот развёл его как стажёра с этой ловушкой с заложниками. Он рассказывал, как однажды и сам чуть не повёлся на то же самое, если бы не тепловизоры. Какаши не слушал. В ушах всё ещё стоял её выстрел. Холостой. В грудь. — Какаши, я слышал четыре выстрела, вместо трех. — Минато сделал шаг навстречу. Говорил тихо, чтобы никто не слышал. — Меня убили, — Какаши не поднял глаз. — Ничего страшного. — Жду завтра отчёт и анализ, капитан. — Минато смотрел ровно. — Отнеситесь, пожалуйста, к нему серьёзнее, чем к сегодняшней тренировке. Сухой тон резанул, Минато так не разговаривал. Всё действительно плохо. Какаши напрягся. Хотел сказать что-то про вводные, про её самодеятельность, про то, что она стреляла в него. Про то, что она убила последнюю цель из трех при приказе брать живым. Не сказал. Потому что она была права. Потому что, если бы сегодня было что-то серьезное, её расчеты могли спасти ему жизнь. Минато развернулся и направился к своей машине. Дверь открылась — и Какаши увидел её. Сакура лежала на сиденье, свернувшись в комок. Бронежилет сняла, но даже без него дышала тяжело — грудью, с хрипом. Лицо бледное, губы потрескались, под глазами — синева. Она выглядела так, будто её выгрузили из багажника после двух суток пыток. Она не спит. Она просто не может двигаться. Какаши смотрел на неё несколько секунд. На розовые волосы, прилипшие к вискам. На руки, которые всё ещё дрожали — мелко, нервно, даже в покое. На фитнес-браслет, который моргнул пульсом: сто тридцать два. В состоянии покоя. Минато сел рядом с ней за руль, завёл машину и закрыл дверь с тихим хлопком. Какаши остался стоять на улице. Смотрел, как машина отъезжает, хрустя гравием.