108 ударов в минуту

Она вышла из микроавтобуса, когда он уже собирался уезжать. Смотрел в небо, слушая, как тапки шаркают по асфальту. — Подвезти? — спросил он. — Нет, — сказала она. — Я вызову такси. — В халате? — А вы думаете, мне есть что терять? Он повернул голову. Заячьи уши, голые коленки, халат в каплях кофе, которых три часа назад еще не было. Красные глаза. Спутанные высохшие волосы. Она выглядела так, будто её вытащили из стиральной машины. И всё равно спорила. Все как всегда. — Садись, Харуно, — сказал он. — Уже поздно. Она постояла три секунды. Потом села. Захлопнула дверь с раздражением, нарочито громко. — Рапорты, — сказала она, когда выехали на шоссе. — Ты их сдашь? Он молчал. Потом достал из бардачка два листа. Сложил их вчетверо. Разорвал. Бросил обрывки обратно в бардачок. Предпочитая не говорить, что это были счета за электричество, а рапорты он даже и не думал писать. — Кросс сдашь в пятницу, — сказал он. — Утром. Я приму. — А если я не приду? Он бросил на неё короткий взгляд. — Придёшь. Потому что ты всегда приходишь, и особенно когда я не хочу, чтобы ты приходила. Она отвернулась к окну. Не спорила. Не огрызалась. Просто молчала. Умеет, когда хочет. Какаши вёл машину и думал о том, что сегодняшняя ночь сломала что-то в их привычной войне, ставшей достоянием всего управления. Он не знал, что именно изменилось. И не был уверен, что хочет знать. Он прокручивал операцию снова и снова. Вход Наоми в вентиляцию. Заслонка, которую никто не предусмотрел. Три минуты, когда она висела на волоске. И голос Сакуры в рации — не доклад, не запрос, а приказ: «Готовь собак». Она не спрашивала разрешения. Она просто сказала, как будет. И он подчинился. Подчинился аналитику в халате, потому что у неё в голосе не было сомнений. Хотя у нее не было права командовать. Чёрт. Уснула. Он сидел за рулём своей машины, припаркованной у её дома, и смотрел на неё уже пятую минуту. Голова откинута на подголовник, рот приоткрыт, розовые волосы рассыпались по плечам. Халат снова распахнулся в полумраке салона. Она реально спит. Два часа ночи, он в бронежилете, с пороховой гарью в волосах и с полуголым аналитиком в халате, которая дышит так мирно, будто не она полчаса назад просчитывала риски штурма с точностью до процента. Почему, как только начинает казаться, что проблем от неё убавляется, она доказывает обратное? Он выдохнул. Шумно. Специально. Она не проснулась. Только чуть глубже зарылась носом в воротник. Хотя бы в машине тепло. Он и так думал, что из-за его прихоти ей придётся мёрзнуть в служебке — вон, тапки промокли, наверное, ноги ледяные. Но в салоне работала печка, и она, кажется, согрелась. Все из-за моей прихоти. Прихоти. Ты называешь это прихотью, Хатаке? Он не знал, как это назвать. Месть? Да. Желание унизить? Тоже да. Но ещё — желание увидеть, как она выйдет. Что наденет. Как посмотрит. Сможет ли сохранить лицо, когда он припрёт её к стенке рапортами и нормативами. Смогла. Он посмотрел на часы. 02:17. Они доехали до её дома десять минут назад. Он выключил двигатель. Она не проснулась. Он не стал будить. Не потому, что был добрым. А потому, что не хотел снова видеть её глаза. Красные, воспалённые, с этой дурацкой смесью злости и усталости. Она и так слишком много на него смотрела. Он завёл двигатель снова. Поехал к круглосуточному кафе на следующей улице. Он заказал чёрный кофе. Двойной эспрессо. Взял его с собой, вернулся в машину, сел за руль и просто... сидел. Кофе обжигал пальцы через картонный стаканчик. Он не чувствовал. Смотрел на луну. Бледную, холодную, висящую над спальным районом как дешёвая люстра в заброшенном зале. Рядом сопела Сакура. Тихо. Ровно. Иногда всхлипывала во сне — как ребёнок, которому снится что-то обидное. Он пил кофе под это сопение. И думал о том, что чёртова девчонка убила его режим окончательно. Он всегда вставал до рассвета. Чистил зубы, глядя в запотевшее зеркало. Ехал на работу под новости по радио. Час тренировки в пустом зале. Потом чистка оружия. Потом рапорты. Потом снова тренировка. Порядок. Структура. Тишина. А теперь он сидит в два часа ночи в машине у круглосуточной забегаловки, пьёт третий кофе за ночь и слушает, как дышит женщина, которая ненавидит его больше всего на свете. Женщина. Девчонка. Пигалица. Младше на двенадцать лет. Вроде и двадцать шесть уже, а эмоциональный интеллект развит лет на восемь. Она даже во сне умудрялась раздражать. Он допил кофе. Смял стаканчик. Положил в подстаканник, потому что мусорить в собственной машине не привык. Посмотрел на неё снова. Волосы растрепались окончательно — пучок развалился, розовые пряди разметались по сиденью. Майка задралась, открывая полоску живота — бледную, с родинкой у пупка. Он отвернулся. Посмотрел на луну. Он просидел так до шести утра.

***

Она проснулась, когда небо за окном начало сереть. Дёрнулась. Заморгала. Посмотрела вокруг — на знакомую улицу, на стаканчик из-под кофе, на него. — Ты как? — спросил он. Голос сел. Он не пил ничего, кроме кофе, и не сказал ни слова за четыре часа. — Почему не разбудил? — её голос хриплый, сонный, с ноткой испуга. — Ты выглядела слишком жалко, чтобы тебя трогать. Она села прямее. Поправила футболку, халат. Посмотрела на него так, будто он только что пнул её кошку. — Капитан Хатаке, — сказала она, — как всегда, сначала говорит, потом думает. И тебе недоброе утро. Она со мной теперь всегда на «ты» общаться будет? Он чуть приподнял бровь. Не от удивления — от привычки. — Давно мы с тобой решили нарушить правила коммуникации, прописанные в уставе? — С тех пор, как ты заявился ко мне среди ночи, выдернул из душа и заставлял бегать кросс. — Но ты заслужила. — Да, — она провела рукой по лицу, размазывая остатки сна. — Я выстрелила в тебя холостым. Да, я согласилась, что буду должна. Но я же не знала, что ты настолько извращенец и будешь заставлять меня сдавать нормативы среди ночи в одежде для сна. Это тоже было не совсем по уставу. — То есть твои шутки с заявкой вообще в учёт не берём? Она замерла. Посмотрела на него. В глазах — ни тени понимания. — Ты не выспался, — сказала она медленно. — Тебе пора домой. Мне, к слову, тоже. Потому что я не понимаю, какие шутки ты имеешь в виду. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Честно. Открыто. С тем самым выражением, которое он научился ненавидеть — «я не вру, и ты это знаешь». Чёрт. — Заявка на боеприпасы, — сказал он. — Светошумовые с конфетти? Дымовые с запахом ванили? Бронежилет с подогревом? Наколенники с карманами для семечек? Она молчала. — Ты это не подписывала? — Хатаке, — она посмотрела на него как на идиота. — Зачем мне заказывать бронежилет с подогревом? У меня даже своего нет. — А наколенники с семечками? — Я ем попкорн. Он закрыл глаза. Посидел так несколько секунд. Открыл. — Ты не подделывала мою подпись? — Если бы я подделывала твою подпись, — сказала она спокойно, — ты бы об этом не узнал. Потому что я аналитик. Я бы нашла способ подделать документы так, что эксперт не отличил бы. И я бы не стала заказывать такой хлам. Я бы заказала тебе партию бракованных глушителей. Или патроны, которые заклинивают после третьего выстрела. Он смотрел на неё. Она не отводила взгляда. — Это не я, — сказала она. И он почему-то поверил. Потому что если бы она врала, она бы придумала что-то более изящное. А не смотрела бы на него с таким раздражением, будто он отвлёк её от чего-то важного. — Тогда кто? — спросил он. — Понятия не имею, — она потянулась, хрустнув шеей. — Но когда узнаю — скажу. Чтобы ты знал, в кого стрелять, когда сорвёшься. — Я не срываюсь. — Ты приехал ко мне домой в одиннадцать ночи, чтобы заставить бегать кросс в пижаме. У тебя крыша поехала, капитан. Давно. Он хотел ответить что-то резкое. Не успел. Она открыла дверь машины. В салон ворвался холодный утренний воздух, запах мокрого асфальта и бензина. — Спасибо, что не дал замёрзнуть, — сказала она, не глядя. — И что подвёз. И что не разбудил. Хотя ты всё равно мудак. — Харуно. Она обернулась. Она стояла на улице, в халате, в тапках и смотрела на него сверху вниз через открытую дверь. — Кросс в пятницу, — сказал он. — В семь утра. Не опаздывай. Она усмехнулась. Устало. Почти ласково. — Приду, капитан. Куда я денусь. И закрыла дверь. Он смотрел, как она идёт к подъезду. Как шаркают тапки по асфальту. Как подол халата развевается от ветра. Она не обернулась. Он завёл двигатель и поехал домой — чистить зубы, смотреть в запотевшее зеркало и пытаться возвращать себе привычную рутину.