108 ударов в минуту

Какаши нашёл Саске у служебного фургона его подразделения. Тот стоял, прислонившись плечом к борту, и смотрел в тёмное тонированное окно машины. В его руках блестела металлическая фляжка для воды. — Учиха. — Какаши уже подходил к нему со спины, но Саске не торопился оборачиваться. — Не начинай, Хатаке. — Я не начинал. Я заканчиваю. Какаши подошёл ближе и встал рядом, специально не напротив, чтобы не провоцировать, но достаточно близко, чтобы Саске понял, что это не светская беседа. — Ты сегодня показал верх непрофессионализма. — Я сегодня показал, что не собираюсь слепо доверять девчонке с планшетом. И какого хрена, Хатаке, капитан приказывает капитану? Мы в одном звании и наши решения равноправны. Каждый должен играть на своей доске, а ты лезешь на мою. Не зря Минато переживал, он даже полигон делит на своё и мое. — Ты сегодня чуть не увёл группу в мёртвую зону, — голос Какаши стал тише, но вкрадчивее, заставляя Саске вслушиваться. — И это на обычной тренировке, а если бы это был настоящий штурм? Ты допускал, что там сидит снайпер? Или что там может быть растяжка? Ты думал, что ты делаешь и на какой риск идешь? Саске повернул голову, его чёрные глаза хищно блеснули. — Я бы справился. — Ты хоронишь себя, Учиха, и не только себя. Ты хоронишь всю команду. И мою в том числе. Какаши выдержал паузу, давая Учихе осознать услышанное. — Кажется, ты забываешь, что Обито Учиха — профессиональный военный, который прошёл две войны, дважды избежал задержания и на его счету двенадцать наших бойцов. Он пережил взрыв, который должен был превратить его в фарш. — Какаши говорил ровно, но каждое слово падало как камень в воду. — Недооценивать такого противника — самоубийство, и ты это знаешь. Саске молчал, уставившись в одну точку, но его пальцы на фляге сжались. — Ты думаешь, я не знаю, кто он? Ты думаешь, мне наплевать, что Учиха продался? Что он предал всё, во что мы верили? Все, во что моя семья верила и вкладывалась годами. Ты думаешь, мне плевать, что мои родители ставили свечи на его могилу восемь лет, а он... Он не договорил, остановился, переводя дыхание. Стараясь успокоиться, потому что вот-вот готов был сорваться на крик, и Какаши видел, насколько тяжело ему стало держать себя в руках. — Я знаю, — сказал Какаши, слегка кивнув. — Я знаю, каково это. Я ношу его жетон восемь лет. Я ездил на кладбище каждую неделю восемь лет. Я восемь лет смотрел на камень с его именем и думал, что это я должен там лежать, а не он. Какаши шагнул вперёд, ближе к Саске. — Но сейчас не о нас. Сейчас о нём. О том, что он опаснее любого террориста, с которым ты сталкивался. Потому что он знает наши тактики, он думает, как мы, он был одним из нас. Саске удивленно поднял глаза, словно наконец-то понял о чем говорит Какаши. — Ты боишься его. — Да, — признал Какаши. — Боюсь, но не позволю эмоциям управлять мной, а ты сегодня позволил. Ты повёл группу туда, куда хотел ты, а не туда, куда нужно. Ты игнорировал аналитика, игнорировал схему, игнорировал меня. — Харуно... — Саске скривился. — Харуно единственная, кто увидел мёртвую зону до того, как вы туда вошли. Не Неджи, не дроны и не тепловизоры, а именно она. Девчонка в бронежилете, которую ты просил не лезть под ноги. — Какаши чувствовал, как голос становится жёстче, и не пытался это остановить. Он хотел показать, что знает об их разговоре перед началом учений, что он слышал и что он не позволит больше общаться с ней в таком тоне. — Она спасла бы твою задницу на реальном штурме. А ты в знак благодарности просто плюнул ей в лицо. Саске убрал флягу и шумно выдохнул. — Ты прав, — сказал он глухо. — Это было… не профессионально. — Это было дерьмово, Учиха. Называй вещи своими именами. — Дерьмово, — повторил Саске. — Я поговорю с ней. — Не надо. Она не нуждается в твоих извинениях. Она нуждается в том, чтобы ты слушал её на штурме. Всё остальное — пустота. Саске кивнул, развернулся и открыл двери своего фургона, скрываясь в темном салоне. Он ушел к своей команде, к своей войне, которая только начиналась. Какаши остался один. До чего же вы все сложные. В чем проблема просто слушать с первого раза? Он не нашел в себе сил пойти к своим или вернуться в штаб. Какаши не спеша отошел к бетонной стене склада, устало посмотрел в серое небо и почувствовал, как кольцо на цепочке обжигает грудь. Он машинально сунул руку под бронежилет и нащупал кольцо, нагретое телом. В руках оно не было таким горячим, каким казалось буквально минуту назад. Какаши крутанул его. Один оборот. Второй. Механически, отточенными за годы сожалений и воспоминаний движениями. Рин. Он вспомнил, как она утыкалась лбом в его грудь после тяжёлого дня, после очередного незаслуженного выговора от начальства, после того, как теряла пациента на операционном столе. Она была военным врачом, и смерть коллег всегда выбивала её из колеи. «Какаши, я так устала» — шептала она в его китель после рабочего дня, а он нежно обнимал её, утыкался носом в её волосы, вдыхал запах яблок и чего-то аптечного, стерильного. Запах ее волос въелся в память навсегда, остался где-то на подкорке и снился ночами в кошмарах. Рин. Она была тёплой. Мягкой. Светлой. Она никогда не спорила на планерках, не стреляла в него холостыми, не появлялась на штурмах в халате насквозь мокрая. Она вообще никогда не проявляла к нему агрессии. Они никогда не ругались, никогда не спорили, всегда искали компромисс, шли на уступки. Харуно — другая. Совсем другая. Рин была как утреннее небо — ясная, безоблачная, спокойная и предсказуемая. Харуно — гроза. Она — молния, гром, шквалистый ветер, сбивающий с ног. Она заполняет своим хаосом комнату, даже когда тихо сидит в углу. Она заполняет собой всё, чего касается. Своими розовыми волосами, громкими спорами, ароматом вишни и шоколада. Они как небо и земля. Рин была домом, тишиной, покоем. К ней всегда хотелось возвращаться. Харуно была войной, криком, жизнью, которая бьёт ключом, даже когда её пытаются заткнуть. Она уткнулась лбом в мой бронежилет, как Рин. Он всё ещё чувствовал это давление на грудь, её сбитое дыхание, переходящее в плач. В носу все еще стоял запах вишни и шоколада, как от печенья или от конфет, которые он не ел уже неизвестно сколько. Он хотел её обнять. Не как коллега, не по-товарищески, а также, как обнимал Рин. Хотел прижать к себе, зарыться носом в волосы, почувствовать, что она живая, что она здесь, что она не ушла, не разбилась, не сломалась. Но он не обнял. Потому что она — не Рин. Потому что он — не её муж, не её друг и не её защитник. Потому что если он позволит себе это хоть раз, то уже не сможет остановиться. Значит и начинать нельзя. Рин умерла. Он убрал руку из-под бронежилета, оставив кольцо висеть на груди, рядом со «смертником» Обито. А Харуно стояла в двадцати метрах от него, поправляла дурацкий чужой бронежилет и смотрела в планшет. Надо заказать для нее амуницию по размеру. Никто не будет воспринимать её адекватно в таком виде, будь она хоть трижды гением. Она не плакала. Успокоилась сама, он только дал маленькую поддержку, точку, от которой можно оттолкнуться и двигаться дальше. Он смотрел на неё — на розовые волосы, на губы, которые она закусила в привычном жесте, на съехавшие к переносице брови. Она не похожа на Рин. Ничем. Но почему тогда эти двадцати метров ощущаются как пропасть? Он подошёл к ней через несколько минут. Она уже загружала оборудование в фургон. Медленно, методично, аккуратно, по полочкам, как учили на курсах. Увидела его, замерла на секунду, потом снова вернулась к ящикам. — Капитан. — Харуно. Она не спросила, где он был. Не спросила, о чём говорил с Саске. Только посмотрела коротко и отвела глаза. — Я завтра синхронизирую частоты с Неджи, — сказала она. — Это займёт пару часов. Может быть, три. — Хорошо. — И разберу маршрут «Чидори». У них есть слабые места, которые можно доработать. — Хорошо, — повторил он. — И ещё… — она запнулась, ее пальцы замерли на крышке ящика. — Капитан, я… сегодня… — Забудь. Она подняла глаза. — Что? — То, что ты уткнулась в меня. Забудь. Это была реакция на стресс. Ничего личного. Он сказал это, потому что должен был. Потому что если не скажет, то она начнёт думать, анализировать, просчитывать то, что он чувствует. А он не хотел, чтобы она считала. Пусть считает все, что угодно, кроме его чувств и его эмоций. Только его ошибки, решения, действия, факты. Только чтобы не лезла в душу, туда, где для нее нет места. Она смотрела на него несколько секунд, потом медленно неуверенно кивнула. — Хорошо, капитан. Ничего личного. Она отвернулась, защёлкнула замок, подняла ящик и понесла его в фургон, не говоря больше ни слова. Какаши смотрел ей вслед, а кольцо на груди снова горело огнём. Ты врёшь, Хатаке. И ты это знаешь.

***

Он вернулся домой за полночь. Квартира встретила его привычной мёртвой тишиной. Сегодня эта пустота ощутилась как-то особенно ярко, особенно больно. Какаши не включал свет, прошёл на кухню на уже автомате. Стены, углы, повороты, всё знакомое до миллиметра, и осточертевшее до ужаса. Бар стоял в углу, заваленный счетами и какими-то бумагами, которые он должен был подписать ещё неделю назад, но не трогал их. Он открыл шкафчик. Бутылка виски стояла там года два — он купил её после годовщины свадьбы с Рин, открыл, налил один палец, выпил, поморщился, закрыл, поставил обратно и тех пор не притрагивался. Сейчас он налил три пальца не глядя. Почему? Причин он не знал, внутри было только желание выпить чего-то очень крепкого и крайне противного. Или все-таки знал, но не хотел себе признаваться. Вообще не хотел ни о чем думать. Просто раствориться, просто снова ничего не чувствовать, как раньше. Виски обжёг горло дёшево, резко, с противным привкусом дубовой бочки, который он терпеть не мог. Он выпил залпом, не чувствуя вкуса, ощутив только тепло, разлившееся в груди, и пустоту, которая от этого тепла стала только острее. Он поставил стакан в раковину, даже не ополоснув его, не было сил даже на такое простое обыденное действие, которое уже по привычке делал каждый день. Он просто бросил стакан рядом с грязной кружкой из-под утреннего кофе, которую забыл убрать. Когда я перестал мыть посуду? Когда перестал вообще что-либо чувствовать, кроме долбанной усталости? Он прошёл в спальню. Кровать была холодной, заправленной идеально ровными нетронутыми белыми простынями, потому что последние несколько дней он ночевал в управлении, не желая приезжать в пустую квартиру. Какаши всегда спал на своей половине кровати, на второй лежала подушка Рин. Он не убирал её, не хотел признавать, что ее больше нет. Даже спустя столько лет. Он лёг на спину прямо в тактической футболке, в брюках, даже не стал раздеваться нормально. Только сбросил обувь еще у входа. Закрой глаза, Хатаке. Усни. Голова закружилась практически сразу. Границы между явью и сном стёрлись, как старая карта, упавшая в солёную воду. Он ещё чувствовал холод простыни под спиной, но уже видел ее. Рин. Она стояла в белом сарафане, в котором он запомнил её в последний раз. Не на войне. Не в госпитале. А дома, на их кухне, она смеялась над чем-то глупым и поправляла волосы, убирая их за ухо. Нежная. Красивая. Женственная. Совершенно не тронутая годами, которые прошли в этом мире. Её улыбка была тёплой, как утреннее солнце, она согревала душу. Она протянула руку, пошевелила пальцами, продолжая улыбаться, и он хотел взять её за эту маленькую родную ручку, прижать ее к губам, сказать что-то важное, что не успел сказать тогда, восемь лет назад… Но рука прошла сквозь неё, как сквозь дым. Картинка дрогнула и исчезла. Ей на смену сразу пришла другая. Он физически ощутил под спиной холодную бетонную стену, а в нос ударил запах сырости. Его прижали спиной так, что перехватило дыхание. Он не сопротивлялся. Не было ни сил, ни желания. Она. Розовые волосы растрепались сильнее обычного, глаза горели не ненавистью, а чем-то более опасным. Животным желанием. Она стояла перед ним слишком близко, дышала слишком часто, пахла слишком маняще. — Ты думал о ней, пока был со мной. Он не ответил, не мог ничего сказать, потому что она была права. Сакура шагнула вперёд. Грубо, требовательно, совершенно не спрашивая разрешения схватила его лицо ладонями и поцеловала. Жёстко. Нагло. С привкусом ревности и горечи. Её губы врезались в его, она кусала до крови, царапала ногтями его шею, оставляя красные полосы своими вишнёвыми ногтями. Она прижалась всем телом так, что он чувствовал каждый её вдох, каждый удар её сердца. Это неправильно. Она не Рин. Она — Харуно. Она — самая большая ошибка, которую он совершил после смерти жены. Он ответил на поцелуй. Не мог не ответить. Потому что её губы были жизнью, а Рин только воспоминаниями. Его руки сжали её талию, прижали ближе, сильнее, до хруста. Он зарылся пальцами в её розовые волосы. Они были мягкими, как шёлк, и пахли так, что кружилась голова. Она отстранилась первая. Посмотрела на него, заглянув прямо в глаза. Зрачки расширены, губы припухли и измазались в его крови. — Ты предал её, — сказала она, вынося приговор. В её руках оказалась его штурмовая винтовка. Не важно откуда. Важно только, как она держит её сейчас — совершенно не по уставу, неправильно. Она держит ее так, будто это продолжение её тела, будто оружие всегда было её настоящей сутью. Она прижала ствол к его груди, вжимая кольцо в его тело дулом автомата. — Ты думал, я позволю тебе любить нас обеих? — спросила она. Ее голос был непривычно низкий, охрипший, как будто она сорвала его в крике. — Я ничего не думал, — ответил он, покорно принимая свое наказание. Она нажала на курок. Выстрел. Ещё один. Очередь, короткая, как вздох. Боли не было. Только тяжесть в груди. Он ощущал каждый удар пули о бронежилет, которого на нём не было, но он всё равно чувствовал всё: вибрацию, толчки, отдачу. Она стреляла не в его тело. Она стреляла в его выбор. В его прошлое, которое он не отпустил. В его будущее, которое они могли бы иметь. Она смотрела на него, не отводя глаз. А потом бросила винтовку, и та глухо звякнула о бетон. — Это ничего не меняет, — после этих слов Сакура начала растворяться в сером месиве. «Это ничего не меняет. Ты всё равно предал её. Ты всё равно предал меня» донеслось эхом. Он проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбитое, частое, как после стометровки. Футболка прилипла к спине. Тело покрылось противным липким холодным потом. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу — пальцы непривычно дрожали. Его руки уже давно не дрожат. Что за хрень? Она стреляла за измену. Но кому я изменил? Рин, которая умерла? Или Сакуре, с которой у меня ничего нет и быть не может? Есть ли вообще разница? Он не смотрел на неё так. Никогда. Не позволял себе. Она — подчинённая. Аналитик. Девчонка, которая младше на двенадцать лет и бесит его больше всех на свете. Во сне… Он не додумал. Выбросил мысль, как горящий окурок. Это ничего не значит. Просто виски. Просто усталость. Просто мозг перерабатывает стресс в… в этот бред. Он посмотрел на часы. 4:26. Он не спал почти сутки. А теперь, когда заснул, его разбудил собственный мозг — в панике, в поту, с мыслями, которые нельзя было думать, и образами, которые нельзя было видеть. Сон. Всего лишь сон. Он откинулся на подушку и снова закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникла Сакура — не та, которая уткнулась лбом в его бронежилет, а та, которая целовала его у бетонной стены. Жёстко. Грубо. Нагло. С огоньком. Он открыл глаза. Не думай, Хатаке. Забудь. Как сказал ей. Ничего личного. Но кольцо на груди горело огнём, а губы помнили вкус поцелуя, которого не было. Он не лёг больше. Встал, прошёл на кухню, налил стакан холодной воды и выпил залпом. Поставил в раковину — рядом с бокалом от виски и грязной кружкой. Надо помыть посуду. Он посмотрел в окно. Город еще спал. Фонари еще горели, машины не ездили, люди не ходили. Только он стоял у окна в тактической футболке, с кольцом на груди и с женщиной в голове, которой там не должно было быть. Рин, прости. Какаши не знал, за что просит прощения. За то, что видел другую? За то, что ответил на поцелуй? За то, что ему понравилось? За то, что ему захотелось большего? За то, что его телу захотелось большего? Рин, прости. Я не хотел. Или хотел. И это было хуже всего. Капитан простоял у открытого окна всё утро, вдыхая свежий предрассветный воздух. В 6:30 зазвонил будильник. Он выключил его, пошёл в душ, почистил зубы, глядя в запотевшее зеркало на своё лицо — бледное, опухшее, уставшее, с синяками под глазами. Он не узнавал себя. Хатаке Какаши, капитан штурмового отряда. Который не спит по ночам из-за невыносимо вздорного аналитика. Он усмехнулся. Криво и совсем не весело. Надел белую свежую рубашку, закатал рукава привычным жестом и поправил цепочку на шее. Вышел из дома. В машине он достал из подстаканника вскрытую жвачку, которую она дала ему. Посмотрел на неё, покрутил между пальцами и положил обратно. Не сейчас. Может быть, никогда. Он завёл двигатель и поехал в управление, к схемам, к отчётам и к ней. Потому что другого пути у него уже не было.