108 ударов в минуту

Зал встретил темнотой и запахом резины. Всё как обычно в это время. Какаши включил свет — лампы света загудели под потолком, заморгали, потом выровнялись, осветив ровные ряды тренажёров, матов, снарядов. Пусто. В шесть утра здесь никого не бывает, только он и его режим. Но сегодня режим не работал. Он снова не спал. Четыре часа ворочался, смотрел в потолок, считал удары собственного сердца, которое отказывалось замедляться, да и вообще жалел, что снова приехал домой, а не остался в управлении. Он пытался закрыть глаза, пытался вернуться к привычным кошмарам, которые терзали его годами, но сегодня снова не вышло. Он встал с кровати в пять, не почистил зубы, не посмотрел в запотевшее зеркало. Просто натянул тренировочные штаны, футболку и намотал бинты на кисти — специально настолько туго, чтобы пальцы онемели — и поехал в зал управления. Чёрная, потрёпанная, в потёртостях от тысяч ударов, груша висела в дальнем углу. Он подошёл к ней, встал в привычную стойку: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, левая нога ушла в перед, вес на передней части стоп. Руки подняты — левую к лицу, правую к челюсти. Вдох. Выдох. Удар правой в центр. Костяшки в перчатках вошли в резину груши с глухим, удовлетворительным звуком. Отдача от удара прошла в запястье, ушла локоть, и отозвалась в плече. Он почувствовал, как напряглись мышцы спины, как пресс включился в работу. Почему ты не умер там, Хатаке? Он не задавал себе этот вопрос восемь лет, потому что он знал ответ. Обито вытолкнул его. Обито занял его место под камнями. Потому что он всегда был лучше, сильнее, человечнее. Это он должен был выжить, а не я. Второй левой — хук, сбоку. Сила прошла через ноги, поднялась в бёдра и вышла в одну точку касания с грушей. Груша качнулась, цепь противно звякнула. Он поймал её предплечьем, остановил, ударил снова. Правой. Левой. Правой. Снова, снова и снова. Рин, дочь. Имя, которое он не произносил вслух никогда, потому что, если произнесет — разобьётся. Она родилась в марте. Рин хотела назвать её Аяме — «ирис». Он согласился. Он вообще на всё соглашался, потому что боялся, что если скажет «нет», то потеряет их раньше, чем успеет полюбить. Всё равно потерял. Удар ногой. С носка, резкий, хлёсткий. Голень врезалась в бок груши — резина прогнулась, цепь натянулась, груша ушла в сторону, потом вернулась на свое исходное место. Четыре месяца. Она не научилась сидеть. Не научилась говорить. Не знала, как зовут родителей. Он был в управлении, когда они разбились. Бросил телефон в раздевалке, как что-то ненужное и пошел на очередную бесполезную планерку с руководством. А когда узнал, было уже слишком поздно. Он успел только доехать до больницы, успел пробиться в реанимацию, успел ухватить её за руку. Он не давал волю эмоциям тогда. Держался на похоронах. Держался, когда забирал вещи Рин из больницы — её сумку, её одежду в крови после аварии. Держался, когда складывал детские вещи в коробку — распашонки, ползунки, погремушку, которую она ещё не научилась держать. Практически все новое, все чистое. Он не плакал вообще. Только бил. Бил грушу. Бил мешки. Бил стены, пока не стирал костяшки в кровь. Как сегодня. Он ударил снова. Правой. Левой. Ногой с разворота. Груша отлетела к стене, цепь истошно проскрипела и звякнула, когда груша вернулась на место. Харуно. Мысль пришла неожиданно, как удар под дых. Она уткнулась также, как утыкалась Рин. Она приходила во снах. Она всегда целовала и стреляла в него снова и снова. Он замер. Руки безвольно опустились. Дыхание сбилось. Почему она? Почему сейчас? Почему не какая-то другая аналитик — спокойная, тихая, не мелькающая розовыми волосами на каждой планерке? Он снова ударил, сильнее, чем прежде, вложив в этот удар все, что скопилось за эти годы. Харуно напоминает ему, что он жив, что он ещё чувствует, что внутри, под его бронежилетом, под кевларом, под многолетней коркой льда — ещё что-то бьётся. А он не хотел чувствовать. Чувствовать — значит помнить. Помнить — значит задыхаться от боли, которую нельзя унять, вырвать из груди или забыть. Его боль нельзя взять и растворить в пустоте даже спустя годы. Зачем она пришла? Зачем она вообще перевелась именно в это управление? Зачем всегда смотрит на него с этим вызовом, от которого хочется то ли душить её, то ли целовать? Он ударил снова. На этот раз серия из быстрых ударов пришлась по груше, которая едва успевала метаться из стороны в сторону, цепь тихонько скрежетала, дыхание сбилось, стало хриплым, рваным. Харуно — не Рин. Рин была мягкой, тёплой, своей. Харуно — чужая, она колючая, нервная, с языком как бритва. Она точно не утыкается в грудь, чтобы поплакать. Она утыкается, чтобы перевести дыхание и снова броситься в бой. Но она уткнулась, и он даже не думал отстраниться. Даже наоборот. Почему? Удар ногой — с подскоком, колено вскочило вверх, голень вышла вперёд, весь вес собрался в одной точке. Груша отлетела, цепь натянулась, ослабла, и груша повисла чуть раскачиваясь. Он смотрел на знакомую чёрную резину: потертости, свежие царапины, которые оставили его перчатки. Эта груша — он. Каждый удар — его решение, его ошибка, его трусость и его глупость. Он не поехал с Рин в тот день, остался на планёрку. Тогда ему казалось, что он успеет, что они подождут, что ничего не случится. Но они не подождали. Он ударил. Правой. Левой. Правой. Правой. Правой. Без остановки, без дыхания, без мыслей. Просто мясо, бьющее мясо, потому что если остановиться — накроет. Ты убил их, Хатаке. Не Обито. Не война. Не та машина на встречке. Ты. Потому что ты не был рядом. Потому ты что выбрал работу. Потому ты что думал, что они никуда не денутся. Он ударил снова. Ногой — с разворота, не глядя. Промахнулся. Потерял равновесие. Груша ударила его в спину — тяжёлая, резиновая, безжалостная — и он упал на колени. Бетонный пол обжёг колени даже через плотную ткань штанов. Он упёрся перчатками в пол и пытался отдышаться. Грудная клетка ходила ходуном, пот заливал глаза, щипал, смешивался с чем-то ещё, что он упорно отказывался называть слезами, и капал с подбородка прямо на бетонный серый пол. Ломаться нельзя. Солдаты не ломаются. Капитаны не ломаются. Мужчины не ломаются. Он закрыл глаза, пытаясь поверить в то, что говорит себе сам. В темноте под веками возникло её лицо. Не Рин. Не дочь. Харуно. Розовые растрепанные волосы, ее воспалённые красные глаза и губы, которые она закусывает, когда злится. Она живая. Она здесь. Она уткнулась в него, она целовала его во сне, она каждый день убивала его снова, снова и снова. И он не отстранялся, не отталкивал ее и никогда не защищался. — Почему? — спросил он шёпотом у пустого зала, который не мог ответить. Тишина. Только его глубокое, медленное дыхание. Вдох на четыре, задержка на два, выдох на четыре. Он учил этому новобранцев. Теперь вспоминал сам. Ты жив, Хатаке не потому, что заслужил, а потому, что кто-то умер за тебя. Ты не имеешь права разваливаться. Ты не имеешь права сдаваться. Ты не имеешь права... Ты должен работать, должен защищать, должен спасать тех, кого ещё можно спасти. И Харуно. Ее тоже ты обязан спасти. Он открыл глаза. Медленно встал на ноги, колени все еще дрожали. Он снял перчатки, медленно размотал бинты онемевшими пальцами, кожа под тканью была красной, влажной, но целой. Он посмотрел на висевшую неподвижно грушу. Иди работать. Он повесил перчатки на крючок на стене, собрал влажные бинты в кучу, сжал их в руке, выключил свет и вышел из зала. Он пошёл в раздевалку, встал под ледяной душ, стараясь смыть с себя не только пот, но и все мысли, которые не покидали его всю тренировку. Какаши надел свежую белую рубашку с закатанными рукавами, поправил цепочку на шее. Они всегда с ним. Рин. Обито. Дочь, которую он не спас. Теперь еще и Харуно. Харуно была не на цепочке, а в груди, где не должно быть ничего, кроме пустоты. Харуно была в голове, во снах, на учениях и в комнате отдыха. Он и не заметил, как она заполонила собой все его пространство. Как её стало неожиданно много, настолько много, что он даже начал цепляться за неё, как за каменный выступ скалы, с которой летишь при падении. В последние три дня Харуно вообще не видно, странно, даже в комнате отдыха появляется через раз. Он застегнул пуговицу, поправил воротник, прищурившись, посмотрел на себя в зеркало — лицо осунулось после бессонных ночей. Ты стареешь, Хатаке. Пора бы уже и умереть. Но он не умер. Он собирался на планерку в головное управление, где Харуно снова будет с ним спорить. Её пульс снова подскочит до ста, и он снова посмотрит на её запястье — машинально, как всегда. Потому что это привычка. Это его ритуал, его личный способ понять её. Это способ почувствовать самому, только безопасно, без сближения, без слов. Он вышел из раздевалки и пошёл в комнату отдыха — за кофе. Или к ней. Теперь уже все совсем потеряло свои очертания. Четкие границы расплылись, а поступки потеряли свой смысл. Ноги двигались на автомате, руки ощущали удары по груше, костяшки приятно саднили, а пальцы все еще плохо сгибались из-за тугих бинтов. Она сидела за высоким барным столом на своем привычном месте в комнате отдыха, на котором её стало трудно поймать в последние несколько дней. Он замер на пороге. Она не обернулась. Сидела неподвижно, как изваяние — согнувшись над столом, обхватив кружку ладонями. Плечи опущены, голова чуть набок. Она не работала. Просто сидела и смотрела в одну точку нешевелясь в странной не свойственной ей напряженной позе. — Харуно, — сказал он, проходя к кофемашине. Она не ответила. — Ты оглохла? — Нет, капитан, — голос глухой, безжизненный, как-то непривычно осиплый. — Я слышу. Он нажал кнопку, и кофемашина заурчала. Какаши ждал, что она скажет что-то ещё, привычно огрызнётся, закатит глаза, начнёт спорить, закусит губу и начнет что-то доказывать. Но сегодня была тишина, как перед грозой или после неё. — Ты в порядке? — спросил он. — Всё нормально. Я просто... устала. Устала. Он знал эту усталость. Она жила в нём годами. Когда глаза ночью закрываешь не потому, что хочется спать, а потому, что всё надоело. — Выпей кофе, — сказал он. — Свежий. Она покачала головой. — Не хочу. — Харуно. — Я сказала — не хочу. Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть — на одной ноте, на полтона. Все в ней кричало, что что-то не так. Голос, поза, поведение. Это была не та заноза-Харуно, говорившая, что думает и когда хочет. Он подошёл ближе, встал напротив, через стол. Она не подняла голову, но её тело напряглось сильнее. — Посмотри на меня, — сказал он, наклонившись. Она не подняла взгляд. Какаши не смог разглядеть ее лицо, завешанное волосами. — Харуно. — Капитан, пожалуйста... — её голос сел еще сильнее. — Не надо. Он обогнул стол, встал рядом и снова слегка наклонился, ожидая пояснений. Она отвернулась. Резко, почти с болью, но он успел заметить. Она плакала. Глаза красные, припухшие, ресницы мокрые. Она плакала до того, как он вошёл, и пыталась спрятать это за опущенной головой и тихим голосом. — Сакура... — он не знал, что сказать. Не знал, как ее поддержать. Наверное, стоило сказать, что после операции можно будет пойти в отпуск, предложить ей взять отгул, но он не успел об этом подумать. Она вскочила, и стул отлетел назад, ударившись о стену. Она бросилась к двери, нервно цокая каблуками. — Харуно! — крикнул он. Дверь хлопнула и он остался один. Стоял посреди комнаты отдыха, смотрел на закрытую дверь и не понимал, что он сделал не так? Что сказал? Он просто спросил, всё ли в порядке. Может быть слишком настойчиво? Не стоило ее трогать. Кофемашина пискнула, сообщив, что кофе готов. Он не сразу понял, что это за звук, потом всё-таки подошёл, взял кружку в руку и сел на её место, пытаясь понять, чем успел ее обидеть. Его взгляд упал на блокнот. Тот лежал с краю, прикрытый папкой с документами. Старый, потрёпанный, в пятнах от кофе блокнот, который Хатаке видел несколько раз, торчащим из сумки Сакуры. Он не хотел смотреть, знал, что это — личное, понимал, что это не его дело. Но утро было слишком тяжёлым, тело слишком уставшим, голова слишком пустой, чтобы бороться с собой. Он отодвинул папку, взял в руки блокнот и все-таки посмотрел. Мир остановился. Раскрывшаяся страница была вся исчеркана. Слов не разобрать — поверх одних строк были другие, поверх них — третьи. Стрелки, знаки вопроса, жирные подчёркивания. В самом низу, обведённое десятками линий, одно слово: Обито. Он перевернул страницу. На ней — то же самое. Он начал перелистывать страницы одну за одной и все выглядело практически одинаково перечеркнуто. Везде одни и те же вопросы, схемы, стрелки, даты, фамилии. Его фамилия. Фамилия Рин. Фамилия Обито. И даты. Много дат. Дата рождения Обито. Дата свадьбы. Год рождения дочери. Год, когда они разбились. Она знает. В ушах запищало, как полицейская сирена. Онемевшие пальцы разжались и кружка выпала из руки и упала на бок, разливая кофе по бумагам. Коричневая кофейная лужа расползалась по исчерканным страницам. Какаши смотрел в блокнот как завороженный, не моргая. Взгляд то и дело лихорадочно метался по знакомым датам, по когда-то родным именам. Дочь. Рин. Обито. Все, кого он похоронил. Она выкопала всё. Всё то, что Какаши годами старательно прятал за тренировками, за чёрным кофе без сахара, за своей холодностью и маской под тактической формой и кевларом бронежилета. Сакура сделала это не специально, не со зла и уж точно не чтобы причинить боль. Она аналитик, искать связи ее работа, понять врага ее ключевая задача. Все остальное - просто издержки. Откуда? Где она это взяла? Ответ пришёл сразу, и он был тяжёлый, как удар под дых. Минато. Минато знал всё. Только он мог дать доступ к тому, что должно было быть засекречено навсегда. Только он знал, что пряталось под грифами, под пылью, на самых дальних полках архивов. Сил злиться уже просто не осталось. Он сидел, сжимая пальцами край стола, и смотрел на расплывающиеся чернила. Кофе впитывался в бумагу, делая её тёмной. Он медленно закрыл блокнот. Пальцы дрожали как в лихорадке: крупно, неудержимо. Она плакала от тяжести чужой боли, которая свалилась на неё как обвал. Или от усталости — недосып, расчёты, схема. Может быть, оттого, что он — её коллега, её главный враг на планёрках, её вечный мудак — оказался не просто сухим педантичным капитаном, а человеком с таким мрачным прошлым. Он не мог придумать ни одной причины пойти за ней и сделать что-то непоправимое. Какаши смотрел на закрытый блокнот, на кофейную лужу, которая растекалась по стол и капала на пол, смешиваясь с пылью на паркете. Она вернётся. Потому что это — Харуно. Она не будет убегать, не будет сдаваться, не будет тормозить даже тогда, когда это действительно нужно. Она — язык без костей. Она — эмоции без фильтра. Она — поезд без стоп-крана. Она — женщина без инструкции. Сакура Харуно. Сегодня он не мог её ждать. Не мог сидеть сложа руки, пока она где-то там, на лестнице, в туалете, в пустом коридоре — давится слезами. Он встал. Вытер лужу бумажным полотенцем — механически, не глядя. Блокнот проложил бумажными полотенцами между страниц и убрал в её сумку. Помыл её кружку и поставил в шкафчик. Давая себе десяток причин не идти за ней. Он нашёл её на лестнице между вторым и третьим этажом. Она сидела в углу площадки, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку — на табличку «Аварийный выход». Туфли валялись рядом — она сняла их, и теперь босые ступни касались холодного бетона. Она не слышала, как он подошёл, или сделала вид, что не слышит. — Харуно. Она не подняла головы. — Капитан, — голос хриплый, с металлическим привкусом. — Я сейчас приду в норму. Дайте мне пять минут. Он сел рядом на ступеньку, не спрашивая разрешения. Ботинки стукнули о бетон. Правое плечо почти касалось её левого. — Через пять минут ты не придёшь в норму, — сказал он. — Через пять минут ты снова сорвёшься. Я не могу себе этого позволить. И ты не можешь. Она дёрнулась. — Это не истерика. — А что? — Усталость, — она выдохнула. — Обычная человеческая усталость. Вам незнакома. Знакома. Он смотрел на её профиль — на мокрые ресницы, на прикушенную губу, на гортань, которая дёргалась, когда она сглатывала. — Я видел блокнот, — сказал он. Она замерла, даже дыхание остановилось. — Ты... — начала она. Голос сорвался. — Ты не должен был. — Он был открыт. — Это не оправдание. — Я знаю. Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись беззвучно, крупно, как в приступе кашля. Она не плакала, содрогалась, пытаясь сдержать слёзы, которые душили её. — Я не хотела, — прошептала она сквозь пальцы. — Я не хотела лезть. Я попросила доступ к делу Рин, потому что она была связана с Обито. Я не знала, что... Она замолчала, не убирая рук от лица. — Ты должен ненавидеть меня, — сказала она. — Я перерыла твоё прошлое. Я узнала то, что ты бы не хотел говорить. Я... — Я не ненавижу тебя, Харуно, даже не смотря на то, что ты та еще заноза в заднице, — он тяжело выдохнул. Она убрала руки. Фитнес-браслет моргнул, показывая пульс. 108 ударов в минуту. Глаза красные, тушь размазалась чёрными разводами, щёки мокрые, блестят. Она смотрела не моргая. Без капли жалости. Но в ее взгляде было столько боли, чужой боли, что у Какаши внутри все снова перевернулось. Она взяла эту боль в руки, как осколок, порезалась, но не выбросила. Теперь эта боль — её. Она внутри неё дышит, шевелится и отчаянно просит выхода. — Приводи себя в порядок, у нас встреча в головном управлении через час, нужно подготовиться. — он встал и прошел по лестнице вниз, к снабженцам. У него еще оставались дела перед выездом. Маленькая глупая девочка плачет из-за чужого прошлого. Он спускался ниже по ступеням, сжимая руки в карманах в кулаки. В висках снова глухо пульсировало и с каждым шагом эта пульсация нарастала все больше и больше. Если бы она узнала только об Обито, она бы не плакала. Она копала глубже, чем нужно. И наткнулась не на то, что ожидала. Он остановился между пролетами и припал спиной к стене, стараясь выровнять дыхание. Он вспомнил, как она смеялась с Наруто над чем-то неважным в коридоре две недели назад. Как её пульс взлетал до ста на каждой планёрке. Как она дала ему жвачку на парковке, когда весь его мир рушился в очередной раз. И как эта маленькая жвачка собрала осколки его мира хотя бы на один вечер. Я не хочу, чтобы она была рядом. Какаши оттолкнулся от стены и пошёл дальше вниз. Ботинки снова застучали по ступеням. Я не хочу чувствовать. Я не хочу, чтобы она исчезла, как все.