108 ударов в минуту

Сакура еле досидела до конца рабочего дня. Капитан, который вчера признался в том, что не испытывает ненависти выбил ее из привычного хода вещей. Из круга эмоциональной депривации. Или это она его оттуда вырвала своим легкомысленным проколом с блокнотом? Она не спала нормально уже четыре дня, с того дня, как Минато рассказал ей всё. С того момента, как он рассказал ей больше, чем она хотела бы знать в принципе. Весь образ капитана-придурка разбился, рассыпался на осколки и один из осколков попал ей прямо под ребра. Он сидел там, мешая думать, мешая работать, мешая жить. И с каждым движением тела этот осколок входил под ребра все больше и больше, причиняя практически физическую боль. Он видел блокнот. Он знает, что я знаю. Минато просил его не жалеть. Но я не жалею, мне просто больно. Мне ужасно больно. Как только глаза в кровати закрывались, она видела, как он сидит на коленях и плачет перед могилами на кладбище. Как он узнает о смерти ребенка. Как пытается себя застрелить, чтобы не чувствовать боли. Подсознание рисовало одну ужасную картинку за другой. Легче было вообще не закрывать глаза. Она вообще все эти дни старалась от него прятаться, потому что знала, что если увидит его, то расплачется в три ручья. Эти знания выжигали что-то в ее душе каждый день, каждый чёртов раз, когда она видела его, невидимый осколок под ребром пробивал ее насквозь. Это все из-за моей эмоциональности. Я просто не умею переключаться. Мне так больно, словно я чувствую за каждого. За него. За Рин. За ту девочку, которая не успела узнать своего отца. За Обито, который не знал, что Рин беременна. Она спустилась в гараж, служебный фургон уже привычно ждал ее для выезда на очередные учения на полигоне. Дверь открылась, она молча залезла. Все уже были там, но она старалась смотреть только в грязный пол машины. Сакура села на свободное место, слегка коснувшись плеча Наоми и прижимая планшет к себе крепче. Все вокруг были какие-то непривычно возбужденные и веселые, будто собрались ехать на представление в цирк, а не на боевые учения отрабатывать маршрут. — Сакура, ну что, сегодня снова будем надирать задницу Учихе? — Акимару из группы Хатаке засмеялся на весь фургон, от чего Сакура невольно сморщилась. — Ты забыл, что он офицер? Правильно сказать «надирать задницу капитану Учихе» — Рэн подхватил и все остальные снова рассмеялись. — Отставить разговоры. — голос капитана Хатаке раздался в кузове эхом — Вы забываете, что цель учений — научиться командной работе, а не устраивать балаган. Еще раз услышу такие разговоры, отстраню от операции. — Так точно, капитан. — Акимару выпрямился, переставая улыбаться. — Капитан, а зачем мы возим с собой Харуно? Разве ей недостаточно просто сидеть в штабе и все видеть на экранах? — спросил вдруг обычно молчаливый Дзин. — Недостаточно, — вмешалась сама Сакура, не дав капитану ответить за нее. — сидеть в штабе равносильно обычной эмуляции, а полигон — это реальная боевая обстановка, которая позволяет увидеть больше точек риска. Она вспомнила первый совместный выезд три года назад, когда Минато сообщил ей о первых учениях, куда экспериментально решили включить полевого аналитика. В ее голове эхом запульсировали его слова: «Ты едешь на полигон не потому, что ты боец, а потому что на реальном штурме твой фургон будет в километре от места операции. Там может трясти от взрыва, связь будет плыть, дроны будут терять сигнал. И если ты впервые это увидишь не на учениях, а в бою — ты растеряешься, и кто-то может умереть. Твоё место не в управлении. Твоё место — там, где пахнет порохом и люди кричат в рацию. Потому что аналитик, который не слышал выстрелов вживую — это теоретик». Тогда она даже не сопротивлялась, вошла в ажиотаж и с каждым боевым заданием начала видеть все больше и больше подход к работе капитана. Его интуитивно принятые решения, которые он не проанализировал, в понимании Сакуры всегда были самой большой его ошибкой. Ее бесило, что он опирается на свои чувства и на свой опыт, в то время как она просчитывает три-четыре варианта решения и их риски. А потом Минато решил, что этого недостаточно, решил, что для полного погружения можно поиграть роль заложника, но она тогда снова вошла в азарт, в пьянящий ажиотаж показать капитану на его поле, что он не прав, что он использует неправильный подход, что капитан допустил очередную ошибку. И она даже не стала думать о том, что болеет, потому что это было не важно, важнее было другое. И тогда она справилась, она успела, на долю секунды, но успела его опередить. И успела увидеть, что он действительно что-то из себя представляет. Он почувствовал врага в тот момент, когда не мог его видеть, когда террорист находился в его слепой зоне. Тогда это было так важно, а сейчас? — Харуно, ты уснула? — голос капитана вырвал из воспоминаний. Она огляделась, все уже вышли, капитан стоял перед ней, смотря сверху вниз. — Нет, капитан, задумалась. Все уже здесь? — Да, Хьюга настраивает связь. — Хорошо. — Харуно, ещё один момент. — Он поднял кресло, под которым стоял плоский ящик из чёрного пластика. Откинул защёлки, поднял крышку. Достал бронежилет, завернутый в прозрачный целлофан, и протянул ей. — Вот, возьми, а то выглядишь как штабная мышь в своей амуниции. В четверг должно приехать остальное. Заберёшь у снабженцев сама. Она не сразу подняла голову. Сначала услышала, но не поверила. Потом посмотрела на его руки. На прозрачную упаковку, под которой виднелся силуэт бронежилета. Сакура медленно встала и машинально, будто бы во сне, протянула руки. Пальцы мазнули по гладкой поверхности упаковки. Она взяла тяжелый бронежилет в руки. — Переодевайся. — Капитан даже не дал ей опомниться, просто развернулся и исчез в дверях фургона, бросив ее переодеваться с кучей вопросов в голове. Сакура смотрела на бронежилет в руках, взгляд упал на бирку с ее размером, приклеенную к одному из плечевых ремней. Её размер, не «ну, примерно, как у всех», потому что аналитику не нужен нормальный бронежилет на обычных учениях, а именно ее. Капитан заказал мне нормальный броник? Но зачем? Бронежилет тяжело упал на сиденье. Чёрный, новый, а не серый, как тот что на ней, и совершенно без потёртостей. Она медленно разорвала целлофан. Вдохнула запах завода. Так пахнет новая машина или нераспечатанный ноутбук. Пальцы с нежностью провели по кевлару, который ощущался как новые джинсы, надавили на бронеплиты. Это был ее первый новый бронежилет за все время работы в структурах. Руки сами потянулись к застёжкам своего старого жилета. Пальцы не слушались и подрагивали, растерянно скользили по липучкам. Щелчок и жилет ослаб, начал сползать по плечам. Сакура резко, почти с раздражением стянула его и бросила на пол. Он глухо ударился о металлический настил, с противным лязгом пластиковых вставок. Она подняла обновку. Надела. Лямки легли туда, куда надо. Бока сошлись без зазора. Грудная вставка села по контуру — не давила, не съезжала, не задиралась к горлу. Она сделала вдох. Глубокий, полный. Жилет не пережал рёбра, не доставил боли. Он легче. И сидит как по меркам. Она опустила голову, посмотрела на чёрную ткань, на ровные строчки швов, на пустые карманы. Но он не такой, как у штурмовиков. И не такой, как у «Чидори». Такие вообще не возят на наши склады. Где он его взял? Она подняла глаза на дверь, за которой он исчез. Секунду смотрела на рифлёную ручку. Потом перевела взгляд на старый бронежилет, валяющийся на полу. Ей захотелось отопнуть его подальше, в самый конец фургона. Но она сдержалась, подняла его и опустила на сиденье. Надо идти, там уже все ждут. *** Тренировка шла лучше, чем в прошлый раз. Саске слушал. Неохотно, сквозь зубы, но слушал. Когда она давала команду «стоп», Саске останавливал группу, даже когда она попросила изменить маршрут, он послушался. Это было уже на уровень выше, чем в прошлый раз. Неджи не терял время зря, он уже синхронизировал частоты — картинка с тепловизоров и дронов теперь была идентичной во всех фургонах. Нагато же держал периметр железной хваткой, отлавливая статистов из группы Генмы. Группа Хатаке работала как часы, без единой заминки. Какаши вёл их через здание так, будто проходил этот маршрут сотни раз, хотя они выезжали сюда второй раз. Она смотрела на их цветные точки на экране, на синхронные, отточенные годами совместной работы движения, и понимала, что он чувствует здание. Он не просчитывает, как это делает Сакура, он просто чувствует. Он знает, где нужно остановиться, где прибавить скорости, как разделить команду максимально эффективно. Как тогда, на тренировке со складом, когда она опередила его на долю секунды, но он успел учуять угрозу. Она поймала себя на мысли, что уже не злится на его интуицию. Не пытается доказать, что её расчеты точнее, что нужно следовать именно им. Сакура просто наблюдает и даже... учится. И вроде бы все должно быть спокойно, размеренно, но где-то под рёбрами тот самый осколок шевелился и напоминал о себе глухой тупой болью, которая не знала выхода. Он потерял всех. И всё равно встаёт каждый день и идёт в бой. Как? И для чего вообще. Она задавала себе этот вопрос каждый раз, когда ее взгляд падал на его точку на карте, когда слышала его голос по рации, когда касалась кевлара нового бронежилета. Её мысли снова и снова возвращались к его шраму через глаз и к тем шрамам, что не на теле. К тем шрамам, которые он никогда ей не покажет, даже если она попросит. В голове обрывками всплывали короткие ночные кошмары, где капитан стреляет себе в голову, и она ничего не может сделать. И каждый раз она бежит к нему, каждый раз упирается в невидимую стену и каждый раз он падает коленями в землю перед могилами своей семьи. Он тебя не ненавидит, Харуно, тебе нужно отпустить его прошлое. Она не пошла на общий сбор, когда учения завершились. Не смогла себя пересилить. Осталась в фургоне. Смотрела на погасшие экраны, на пустую карту, на отражение собственного лица в чёрном стекле монитора. От собственного вида становилось еще хуже. Она даже не заметила, как слезы начали катиться по щекам, собираясь у подбородка. Казалось, что она уже выплакала их все. Дверь фургона открылась, она слышала, как он пошел, как винтовка билась об бронежилет. Слышала, как он подошел сзади. — Харуно, — голос ровный, без эмоций. — Ты почему не на разборе? — Анализирую, капитан. — Она не повернулась. Смотрела на погасший экран. — Нужно составить отчёт по тепловизорам. Неджи просил до завтра. Он молчал несколько секунд. — Все нормально? — Да — голос предательски дрогнул. — Харуно, ты должна отказаться от операции. Ты себя убиваешь, я не могу допустить, чтобы ты вела людей. Слова ударили в висок, внутри все упало, похолодело, скрутилось. Она подскочила со своего места, подняла на него глаза, ей было плевать, как она выглядит. — Нет, ты не можешь, — мир перед глазами начал темнеть. — Харуно, это для твоего же блага, тебе нужно отказаться, я вижу, что ты разваливаешься. — Зато ты никогда не разваливаешься! — она ударила кулаком в его бронежилет, не сильно, неосознанно — ты никогда не разваливаешься. А я не могу. Я больше не могу, я вижу его лицо, я вижу твое лицо, я каждую ночь вижу, как ты умираешь. Я больше не могу. Ты не имеешь права меня отстранять, капитан. Я… Переключатель, Сакура. Слезы начали течь сами. Она била его кулаками в плечи, срываясь, слыша, как щелкнул дверной замок фургона, но она уже не могла остановиться. Она била его снова и снова, проклинала, ненавидела, сама не понимала за что. Просто внутри все скопилось в большой огромный ком, который она не могла распутать, не могла понять, что она чувствует. Все наслоилось, смешалось и расплескалось. В очередной удар он поймал ее запястья, потянул их на себя и прижал лицом в холодный грязный бронежилет. Руки сомкнулись на ее плечах, прижимая плотнее. Её бронежилет начал давить в грудь сильнее. Она ощутила его дыхание в макушку. — Перестань, — сказал он тихо. — Перестань терзать себя. Я не стою твоих слёз. — Капитан, отпусти. — Успокойся. — Я успокоюсь. Он ослабил хватку, она отстранилась от него, на треть шага, насколько позволяли объятия. Подняла на него взгляд ровно в тот момент, когда он опустил голову. Она не поняла, как это произошло, в какой момент их губы соприкоснулись. В какой момент все переключатели в ее голове сломались окончательно. Их губы встретились сами. Он поцеловал её медленно, почти неуверенно. Как будто боялся, что она исчезнет, если нажать сильнее. Его губы были сухими, немного шершавыми и горячими. Дыхание пахло чёрным, горьким кофе. Она не ответила сразу. Стояла, затаив дыхание, чувствуя, как его пальцы на её затылке дрожат. Руки сами легли ему на грудь в бронежилете. Пальцы вжались в жесткие пластины. Она потянулась к нему углубляя поцелуй, который оказался совсем не таким, как она могла себе представить. Он не брал. Он отдавал. Она ответила так же медленно. Так же неуверенно. Как будто сама училась быть здесь, в этом моменте, с этим мужчиной, который пах мускусом и войной. Её пальцы скользнули выше — к его шее, к затылку, в седые волосы. Он отстранился, тихо, почти беззвучно выдохнул ей в губы. Она сама потянулась еще выше, не давая разорвать поцелуй. Расстояние между ними исчезло окончательно. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам. Сердце к сердцу. Как будто между нет бронежилетов, как будто они не в фургоне. Как будто они одни во всем мире и ничего, кроме их тел больше не существует. Его движения стали увереннее, рука притянула ее талию еще плотнее, вжимая в себя, хотя ближе уже некуда. Губы скользили по губам все настойчивее и настойчивее. Он начал целовать так, будто хотел сломать, хотел доказать, что она живая. Будто хотел сам почувствовать, что он еще живой. Её губы горели. Он прикусывал, оставляя следы, которые она будет чувствовать ещё несколько часов. Его язык скользнул по её нижней губе, потом глубже, настойчивее, требовательнее. Стон вырвался сам, тихий, непроизвольный. Не от боли — от того, что внутри неё что-то оборвалось. Сорвалось с цепи. Вырвалось наружу всё, что она держала в себе: жалость, боль, страх, желание. Он отстранился первым. Не сказал ни слова. Не открыл глаза. Просто стоял, прижавшись лбом к её лбу, и дышал. Прерывисто, сбито, словно только что пришел с пробежки. Она не шевелилась. — Сакура, я… — голос сел, сорвался, прозвучал незнакомо и хрипло, почти умоляюще. — Не нужно. Это ничего не меняет. Она сделала шаг назад. Затем еще шаг. Он все еще стоял с закрытыми глазами, откинув голову наверх. Она уперлась спиной в дверь фургона, рука нащупала ручку, но дверь не открылась. Она не сводила взгляд с него, словно боялась повернуться спиной к этому человеку. Переключатель, Сакура. Ты поцеловала капитана. Нет. Он поцеловал меня. Есть разница? *** Она приехала к Ино в среду в десятом часу вечера. Без звонка. Без предупреждения. Просто набрала код домофона, поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью, подняв руку для удара. Секунду колебалась, но уже не в силах была себя сдерживать. Она постучала тихо, робко, не как обычно. Ино открыла почти сразу. Без косметики, в старых шортах и футболке на размер больше, с ложкой в руке. — Сакура? — её брови поползли вверх, глаза быстро пробежали по лицу подруги, считывая то, что сама Сакура еще не успела сказать. — Ты чего? Что случилось? Сакура стояла на ее пороге, сжимая лямку сумки так сильно, что побелели костяшки. Пальцы онемели, но она не разжимала их, будто если отпустит эту лямку, обязательно утонет. Ино видела её в таком состоянии всего несколько раз за все годы их дружбы, и каждый раз это заканчивалось плохо. — Пустишь? — голос сел до хрипоты, будто она не разговаривала несколько дней. Ино молча отступила в сторону, запуская Сакуру, и закрыла за ней дверь. На кухне она бросила ложку в раковину, та звякнула о металл, как сигнал бедствия, и выключила газ под кастрюлей. Сейчас было не до супа. Она взяла Сакуру за дрожащую холодную руку и повела в гостиную. — Садись. Сейчас чай принесу. — Не надо чая, — Сакура опустилась на диван, не снимая пальто. — Просто... посиди со мной. Ино села рядом. Не спросила, что случилось, не стала лезть под кожу с просьбами рассказывать. Просто взяла её за руку и погладила большим пальцем. И Сакура сломалась. Сначала были слёзы. Тихие, без слов. Те слезы, которые копились днями, неделями, может быть, годами — она не знала, где в ней было столько места для этой воды. Сакура просто сидела на диване, смотрела в стену и плакала в полной тишине. Слёзы стекали по щекам, падая на пальто. Ино не торопила, просто ждала, когда подруга сама начнет говорить. Её рука лежала на спине Сакуры, поглаживала по кругу, медленно и ритмично, не пытаясь успокоить, Ино хотела просто поддержать. Сакура шумно выдохнула с присвистом как после долгого нырка. — Я здесь, — тихо сказала Ино. — Я готова тебя выслушать, если ты хочешь говорить. Если не хочешь, то я все равно рядом. Сакура рассказала, что Хатаке потерял семью, друга, рассказала всё, что узнала, всё, что услышала от Минато в кабинете. Потом рассказала про все свои кошмары, в которых капитан стреляет себе в голову раз за разом. Рассказала, что не может не есть не спать, и нести это все в себе тоже больше не может. — Он один. Вообще один. Ни жены. Ни дочери. Ни друга. Никого. У него никого нет, Ино. Ни одной живой души. — Сакура... — А я... — её голос дрогнул. — Я узнала это и не могу забыть. Я думаю об этом каждую секунду. Я больше не могу ощущать эту боль, Ино. Ино притянула её ближе и легко, невесомо обняла. — Мне так больно, будто это моя семья, — прошептала Сакура в её плечо. — Будто это я потеряла мужа и дочь. Будто... будто я чувствую его боль сильнее, чем он сам. — Это называется эмпатией, — мягко сказала Ино. — Ты всегда была слишком эмпатичной, Сакура. С детства. Ты чувствуешь чужую боль как свою. Это не слабость. Это твоя природа. — Это мешает мне работать. — Это делает тебя человеком. — Он меня поцеловал, — Сакура не хотела об этом рассказывать, но слова вырвались сами. Ино замерла. — Что? — Сегодня. После тренировки. Я сорвалась, кричала на него, била. А потом... он поцеловал меня. — И ты? — Я ответила. Ино смотрела на неё несколько секунд. Потом её губы дрогнули в легкой теплой улыбке. — Ну наконец-то, — сказала она. — Потому что у вас к этому всё шло с первого дня, Сакура. — Ино, не надо шуток. — Это не шутка. — Ино взяла её лицо в ладони. — Я психоаналитик, Сакура. И по диплому и по жизни. Ты же не забыла об этом? Я вижу людей насквозь. Это никогда не было просто войной. Все твои провокации, о которых ты говорила — это попытки достать его эмоции. А когда он их не даёт — ты чувствуешь голод и тревогу. Тебе ведь стало легче, после поцелуя? — Не знаю, сначала я растерялась, но потом ответила, а потом… потом мне захотелось сбежать. Так далеко, чтобы больше никогда его не видеть. — Я поставила тебе диагноз много лет назад, — продолжала Ино. — Эмоциональная дисрегуляция на фоне гиперэмпатии. Ты чувствуешь слишком остро. Ты привязываешься слишком быстро. Ты переживаешь чужую боль так, будто она твоя. И это не лечится, Сакура. Это — ты. — Ино, я помню, — прошептала Сакура. — И ты не обижаешься, что я говорю тебе это? — Нет. — Сакура шмыгнула носом. — Я не могу на тебя обижаться, Ино. Потому что ты говоришь правду и, если бы не ты, я бы не попала в это дурацкое управление, в которое мечтала попасть. — А ещё потому что я твоя подруга, — Ино притянула её к себе еще настойчивей. — И потому что ты сейчас останешься у меня ночевать, и мы будем спать вместе, а завтра станет легче. Хорошо? — Хорошо, — прошептала Сакура в её плечо. Они поужинали супом. Ино всегда хорошо готовила. Ее еда всегда была с каким-то особым вкусом «дома», которого у Сакуры никогда не было. Потом Сакура переоделась в выданную ей домашнюю одежду — пижамные штаны и футболку Ино и легли в большую, мягкую кровать с кучей подушек, которые Ино коллекционировала годами. Ино выключила свет. — Иди сюда, — сказала она в темноту. Сакура придвинулась, уткнулась носом в плечо подруги, обхватила её руками — сначала медленно и неуверенно, потом сильнее и крепче. Вдохнула ее запах лаванды и улыбнулась, ощущая обычное тепло живого человеческого тела. — Ты меня раздавишь, — засмеялась Ино. — Не раздавлю, — буркнула Сакура в плечо. Голос был обиженным, но уже без надломленности. Они лежали в тишине. Сакура прислушивалась к шуму за окном, к тому как ездят машины, как за соседней стеной о чем-то говорят неразборчивые соседские голоса, как ровно и спокойно бьется сердце Ино. И сама не заметила, как проваливаясь в глубокий крепкий сон. Утром её разбудил солнечный свет — жёлтый, тёплый, наглый, бьющий в глаза сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он падал на подушки, на лицо Ино, на белокурые волосы, разметавшиеся по наволочке. Сакура зажмурилась. Потянулась. И почувствовала, что не может пошевелиться. — Ино? — Ммм, — раздалось откуда-то снизу, из-под одеяла. — У меня всё затекло. — А у меня всё затекло ещё вчера, — голос Ино был сонным, но с лёгкой ехидцей. — Ты обнимала меня всю ночь, Сакура. Всю ночь. Я не могла ни перевернуться, ни вылезти, ни даже вздохнуть нормально. У меня, кажется, сломано ребро. — Не преувеличивай. — Я ставлю тебе новый диагноз — ты медведь-коала. Сакура тихо засмеялась. — Извини... — В следующий раз я буду знать, что обнимать нужно тебя, а не тебе. И сама буду инициировать процесс. — Ино приподняла голову с подушки. Волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался шов от наволочки. — Стратегически. Сакура смутилась по-настоящему, до розовых пятен на щеках, и спрятала лицо в подушку. — Я не специально... — Я знаю. — Ино потянулась, хрустнула шеей, позвонки щёлкнули сухо, как затвор автомата, и села на кровати. — Ты вообще не специально. Ты просто — Сакура, которая чувствует слишком ярко, которая красит волосы в розовый, потому что боится быть незамеченной, которая целуется с сексуальными капитанами, которая... — Ино, прекрати. — ...которая сейчас покраснела как помидор. Сакура швырнула в неё подушкой. Ино поймала, рефлексы, чёрт возьми, не пропьёшь даже после бессонной ночи, и звонко искренне рассмеялась. И Сакуре вы в этот момент показалось, будто это она настоящее солнце, а не та тусклая лампочка, которая висит в небе за окном. — Ай, молодец, — усмехнулась Ино. — Боевая реакция. Хатаке бы гордился. — Не произноси его имя в моей постели. — Вообще-то это моя постель. — Тогда не произноси его имя в своей постели. Ино снова засмеялась, и Сакура улыбнулась. Не через силу, не сквозь слёзы, как все последние дни, а искренне и потому что сама хотела улыбаться. — Ино. — Мм? — Спасибо. Ино посмотрела на неё, улыбаясь. — Давай завтракать, — сказала Ино, вставая с кровати и натягивая халат. — Я сделаю омлет с сыром и зеленью. И кофе. Настоящий. С пенкой. Не этот ваш эрзац из кофемашины. — Там сливки 33%, между прочим. — Вот именно. Эрзац. Сакура покачала головой, встала, подошла к окну и раздвинула шторы. Солнце ударило по глазам. Город просыпался. Она слышала, как внизу сигналила машина, высунулась в окно посильнее и увидела как низкая толстая женщина в ярко-желтом дождевике выгуливала маленькую собачку в таком же желтом костюмчике. Сакура тихо усмехнулась. Нормальная жизнь. Она повернулась к Ино. — Я, кажется, готова, — сказала она. — К чему? — К работе. Ино улыбнулась. — Тогда завтракаем быстро. А то опоздаем. Сакура кивнула. Потом подруга подошла и крепко обняла её. — Я люблю тебя, Ино. — Я знаю, — прошептала Ино ей в макушку. — Я тебя тоже. Кофе в маленькой кухне подруги пах корицей. Ино что-то напевала, помешивая яичный омлет с овощами. Сакура сидела на табурете, обхватив кружку ладонями, и смотрела, как солнечные блики ажурной шторы танцуют на столешнице от легкого дуновения ветра. После завтрака Сакура помогла Ино помыть посуду. Горячая вода текла по пальцам, смывая остатки завтрака и кофейной гущи. Это было почти медитативно — не думать, не анализировать, просто тереть губкой тарелки и ставить их в сушилку к другой чистой посуде. — Ино, — сказала Сакура, закрывая кран и вытирая руки о розовое полотенце. — Который час? — Около восьми, — Ино взглянула на часы над плитой. — А что? — Я вчера... — Сакура запнулась. — Я бросила машину у управления. Приехала к тебе на такси. — И? — Ты не подвезёшь меня? А то пешком полчаса, а я... — Боишься опоздать? — Ино подхватила её тревожную ноту. — Есть время, Сакура. Я к девяти, у меня первая запись к половине десятого. Успеем. Сакура выдохнула. Почему-то только сейчас, когда вопрос с транспортом решился, она поняла, как сильно не хотела трястись в такси одна. В тишине. С мыслями, которые за эти дни чуть не сожрали её заживо. — Тогда поехали, — сказала она. Ино уже натягивала свитер и джинсы, простые, удобные, она их называла «психокатастрофическими». Потом схватила с вешалки своё любимое песочное пальто с огромными пуговицами и два термоса. — Кофе с собой? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты хочешь, чтобы я страдала без него? Ино усмехнулась. На парковке у дома её машина стояла под деревом. Сакура знала этот старенький, но ухоженный седан, в котором Ино возила себя на работу и изредка их двоих за вином и сплетнями. Сакура села на пассажирское сиденье, положила сумку на колени и уставилась в окно. Ино завела двигатель. — Пристегнись, — сказала Ино. — Ты моя мама? — Нет. Твой ангел-хранитель, который не хочет оплачивать твою страховку. Сакура закатила глаза, но пристегнулась. Они выехали со двора. Сакура смотрела на знакомые улицы, взгляд выхватывал людей, которые шли на работу, собак, которые тянули хозяев к ближайшим деревьям, и чувствовала, что сегодня она часть этого мира, а не какое-то функциональное приложение к работе. — Скучно едем, подруга, — сказала вдруг Сакура, не отрываясь от рассматривания мелькающих фонарных столбов за окном. — Что? — Ино повернула голову, не сводя взгляд с дороги. — Музыку, говорю, включай. Ино удивлённо приподняла бровь, но ее рука уже потянулась к магнитоле. Послышался щелчок, и заиграло что-то старое, с немного небрежным гитарным перебором. Сакура не слышала этот голос уже несколько лет. — О, это же... — Дааа, — улыбнулась Ино. — Она самая, которая тебе так нравилась. Помнишь, как мы в Академии врубали её на полную в общаге, пока комендант не прибегал? — Ага, он орал, что выгонит нас, — засмеялась Сакура, на языке ощутился вкус того дешевого пива из круглосуточного магазина и сухариков со вкусом кальмара. — А мы делали вид, что не слышим. — Потому что музыка была слишком громкой. — Потому что нам было плевать. Они засмеялись, и Ино выкрутила громкость на всю. Сакура закрыла глаза, ощущая, что дышать стало еще легче. Хрипловатый голос певца заполнил салон, навевая приятные воспоминания о студенческой молодости, когда шикарным ужином была какая-нибудь пицца, а день стипендии ждали так, словно это Рождество или День Рождения. Сакура знала каждый аккорд, каждую паузу, каждое слово, и когда начался припев, она запела сама. Сначала тихонько, словно подвывая, а потом уже в весь голос. Она посмотрела на себя в боковое зеркало, ловя свою улыбку и посвежевшее лицо. — Не ожидала, что ты ещё помнишь слова, — крикнула Ино, стараясь быть громче музыки. — Такое не забывается — прокричала Сакура в ответ. Ино подхватила, и их голоса сплелись в нестройный, но очень даже живой дуэт. Они пели некрасиво, не в такт, иногда сбивались и путали слова, но это было неважно. Сегодня так легко. Она не заметила, как они подъехали к управлению. Только когда Ино сбросила скорость и начала искать место для парковки, Сакура открыла глаза. — Уже? — Уже. Машина замерла между двумя служебными авто. Ино заглушила двигатель, но музыку не выключила — гитарный проигрыш всё ещё лился из динамиков, громкий, наглый, совершенно не по уставу. Сакура выдохнула. Посмотрела на здание управления — серое, тяжёлое, с узкими окнами, за которыми горел свет. — Спасибо, — сказала она. — Будь осторожна, — Ино коснулась её плеча. Сакура кивнула, открыла дверь и шагнула на парковку. Музыка из машины всё ещё играла — теперь уже на всю парковку, потому что Ино не подумала убавить громкость перед тем, как заглушить двигатель. Аккорды били по бетону, отражались от стен управления, врывались в утреннюю тишину чужеродным шумом. Сакура уже сделала несколько шагов к входу, когда из соседнего внедорожника, с налипшей на колёса осенней грязью, выбрался Генма. Он был в своей обычной тактической куртке, с зубочисткой в зубах и вечным выражением человека, который знает что-то, чего не знают другие. Он посмотрел на Ино, которая осталась сидеть в машине, потом на Сакуру. Потом перевёл взгляд на машину, из которой всё ещё доносилась музыка. — Харуно, — сказал он. Зубочистка качнулась в углу рта. — Это ты так утро начинаешь? — А что не так, капитан? — Сакура скрестила руки на груди. — Не так? — Генма сделал вид, что задумался. — Всё так. Даже слишком. Музыка отличная. Только вот моя машина, кажется, начала вибрировать от такой громкости. — Это ваши проблемы. Генма усмехнулся и посмотрел на Ино, она наблюдала за ними через лобовое стекло, не выключая музыку. Из салона доносились последние аккорды. — Слушай, Харуно, — сказал Генма, не отводя взгляда от Ино. — А давай ты познакомишь меня со своей подругой? У неё отличный музыкальный вкус. — Она психоаналитик, — сказала Сакура. — Она вас раскусит за пять минут. — А я и не прячусь, — улыбнулся Генма. — Я открытая книга. С картинками между прочим. Сакура закатила глаза. — Ино, выходи! — крикнула она, не оборачиваясь. — Тут один молодой капитан сгорает от желания с тобой познакомиться! Ино высунулась из окна. Ее длинные светлые волосы, собранные в высокий хвост, разметались по плечам, а на губах играла насмешливая улыбка. — А он умеет слушать? — спросила Ино у Сакуры, но ее взгляд был направлен на Генму. — Не проверяла. — Проверим, — ответил Генма и сделал шаг к машине Ино, но Сакура перехватила его намерения. — Капитан, вы на работе. — Это не мешает мне быть человеком, Харуно. Сакура покачала головой. Повернулась к Ино. — Спасибо, что подвезла. — Обращайся, — Ино подмигнула. — И не убивай никого сегодня. — Постараюсь. Сакура развернулась и пошла к входу. Туфли цокали по асфальту ровно, уверенно — не так, как вчера, когда она буквально сбегала из управления к Ино. За спиной она слышала голоса — Ино что-то говорила Генме, а он смеялся. Может, он не такой уж и клоун. Но это не точно. Она вошла в управление, держа в руках термос с кофе от Ино.