Нулевой допуск

После истории с выговором они перестали разговаривать. Чимин сделал вид, что Чонгука не существует. Чонгук, в свою очередь, перестал заходить в опенспейс отдела планирования — работал с пятого этажа, присылал отчёты по почте, не появлялся на совещаниях. Три дня тишины. Чимин думал, что это конец. Что Чонгук наконец понял своё место. Что напряжение уйдёт, рассосётся, забудется. Он ошибался. На четвёртый день Чонгук вернулся. И он был хуже, чем раньше. Чимин заметил это сразу, как только вышел из кабинета. Чонгук сидел в опенспейсе — на том же месте у окна — и пил кофе. На нём были хлопковые штаны цвета графит. Штаны, которые обтягивали его бёдра так, что Чимин мог разглядеть каждую линию мышц. Штаны, которые натягивались на его ягодицах до такой степени, что ткань почти трещала по швам. Штаны, которые сползали на бёдрах, открывая полоску татуированной кожи на пояснице. Чимин замер. Чонгук медленно повернул голову. Посмотрел на него через плечо. Усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у Чимина сводило челюсти. — Доброе утро, господин Пак, — сказал он. Голос был низким, томным, как будто он только что проснулся. Чимин не ответил. Развернулся и ушёл в кабинет. Но весь день он ловил себя на том, что смотрит в сторону опенспейса. На то место, где сидел Чонгук. На его спину, на плечи, на... Чимин выругался сквозь зубы и приказал себе работать. --- Они сталкивались в коридорах. В лифте. В столовой. Каждый раз Чимин чувствовал, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Чонгук смотрел на него — всегда с этой лёгкой усмешкой, с родинкой под губой, с пирсингом, который блестел при каждом движении. Чимин отводил взгляд первым. Он не мог смотреть на Чонгука слишком долго. Потому что если смотреть слишком долго — начинаешь замечать детали. Как двигаются его мышцы под тканью худи. Как блестят его чёрные глаза. Как его губы — пухлые, с колечком пирсинга — сжимаются в тонкую линию, когда он сосредоточен. Чимин ненавидел эти детали. Он ненавидел, что замечает их. Он ненавидел, что не может перестать. --- Всё случилось в пятницу, ближе к вечеру. Чимин спустился на пятый этаж, чтобы забрать распечатки из архивной комнаты. Архивная находилась рядом с подсобкой IT-отдела — маленькой комнатушкой, где Чонгук и его коллеги хранили запасные кабели, клавиатуры и иногда переодевались. Чимин уже взял распечатки и повернул к лифту, когда дверь подсобки приоткрылась. Он не хотел смотреть. Он знал, что не должен. Но его голова повернулась сама. Чонгук стоял внутри, без худи. В одной чёрной майке. Тонкой, облегающей, такой, что Чимин мог разглядеть каждый мускул на его груди и плечах. Татуированная правая рука была полностью открыта. От запястья до плеча. Дракон, розы, геометрия — всё это перетекало в татуировки на груди, которые обычно скрывала одежда. Чимин видел край чёрного орнамента, спускающегося к ключице. Видел, как мышцы перекатываются под рисунками, когда Чонгук двигается. Чонгук поднял голову. Их взгляды встретились. Чимин должен был отвернуться. Должен был извиниться и уйти. Должен был сделать вид, что ничего не видел. Вместо этого он смотрел. Потому что сквозь тонкую ткань майки он увидел пирсинг. Два маленьких серебряных шарика, которые выделялись под тканью. На сосках. Чимин перестал дышать. Чонгук заметил его взгляд. Не отвел глаз. Не смутился. Не натянул худи. Он улыбнулся. Медленно. Хищно. Как зверь, который заметил добычу. — Если будешь так смотреть, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я подумаю, что тебе нравится. Чимин сжал папку с распечатками так, что побелели костяшки. — Мне ничего в тебе не нравится, — ответил он сквозь зубы. Голос дрожал. Чимин ненавидел себя за эту дрожь. Чонгук сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь они стояли в дверях подсобки. Чимин — в коридоре, с папкой в руках. Чонгук — на пороге, в одной майке, с татуированной рукой, с пирсингом под тканью, с чёрными глазами, которые горели. Чимин не отступил. — Тогда почему ты краснеешь каждый раз, когда я рядом? — спросил Чонгук. Голос был тихим, опасным, как шипение змеи перед броском. Чимин открыл рот. Закрыл. Ни одного слова. Он развернулся и пошёл к лифту. Быстро. Почти бегом. Зашёл внутрь, нажал кнопку закрытия двери. Чонгук не пошёл за ним. Но Чимин чувствовал его взгляд на своей спине, пока двери не сомкнулись. --- Вернувшись в кабинет, Чимин запер дверь. Сегодня он не работал, не мог. Он сидел за столом, смотрел в одну точку и думал. О пирсинге в сосках Чонгука, о его татуированной руке, о его чёрных глазах, которые смотрели так, будто видели Чимина насквозь, о его губах. О его проклятых обтягивающих штанах, которые Чимин видел каждый день, которые преследовали его во снах, которые... Чимин встал, прошёлся по кабинету, сел обратно. Он не мог работать, не мог читать отчёты, не мог отвечать на письма. Он мог только думать о Чонгуке. --- Ночью Чимин лежал в постели и смотрел в потолок. В спальне было темно, шторы задёрнуты, тишина такая густая, что звенело в ушах. Он не спал уже три часа. Перед глазами стояло лицо Чонгука. Его усмешка, его родинка, его пирсинг в губе, который блестел, когда он говорил: «Почему ты краснеешь каждый раз, когда я рядом?» Чимин зажмурился, перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Не помогло. Он думал о руках Чонгука, о татуированных пальцах, которые печатают на ноутбуке, о том, как эти пальцы держат кофе, о том, как они сжали бы чью-то кожу... Чимин резко сел на кровати. Сердце колотилось, дыхание сбилось, внизу живота пульсировало тяжёлое, горячее, запретное. — Нет, — сказал он вслух. — Нет. Только не это. Он попытался думать о работе, об отчётах, о совещаниях, о партнёрах, которые боятся одного его взгляда. Перед глазами снова был Чонгук. В той майке. С пирсингом в сосках. В обтягивающих штанах, которые сползали на бёдрах. Чимин сжал простыню в кулаках. Он знал, что сейчас произойдёт. Знал — и ненавидел себя за то, что не может остановиться. Он лёг обратно. Закрыл глаза. И позволил себе представить. Руки Чонгука на его талии. Его губы — с пирсингом — на шее Чимина. Его чёрные глаза, смотрящие сверху вниз. Чимин прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Его собственная рука скользнула под одеяло. Он думал о Чонгуке. О том, как тот наклоняется перед ним в опенспейсе, демонстрируя обтянутую задницу. О том, как он говорит: «Тебя слишком волнует моя задница, господин Пак». О том, как он врывается в кабинет без стука, чтобы защитить стажёра. О том, как он стоит в дверях подсобки, в одной майке, и смотрит на Чимина чёрными глазами. О том, как эти чёрные глаза могли бы смотреть на него, если бы... Чимин кончил с приглушённым стоном, закусив костяшку пальца, чтобы соседи не услышали. Он лежал в темноте, тяжело дыша, и смотрел в потолок. На простыне осталось влажное пятно. В голове — образы, которые он никогда не сможет стереть. Чимин закрыл глаза. — Я ненавижу его, — прошептал он в пустоту. — Я ненавижу его. Это была правда. Но не вся. Потому что где-то глубоко, там, куда Чимин боялся заглядывать, жило другое чувство. То самое, которое заставило его кончить с именем Чонгука на губах. Он ненавидел Чонгука. И это было единственное, в чём Чимин был уверен этой ночью. Он ненавидел его. Правда. Почти.