Нулевой допуск

Неделя после серверной была адом. Чимин не смотрел в сторону IT-отдела. Чонгук не появлялся на его этаже. Они пересекались в коридорах дважды — и оба раза расходились, не поднимая глаз. Как два корабля в ночи, которые заметили друг друга слишком поздно и теперь делают вид, что ничего не видели. Но все вокруг видели. Слухи расползались со скоростью лесного пожара. Секретарша Чимина плакала в женском туалете — от страха, потому что «господин Пак теперь точно всех уволит». Начальник IT-отдела сделал вид, что ничего не произошло, но его руки дрожали, когда он подписывал документы. Охранник, который открыл дверь серверной, подал заявление об увольнении — «по семейным обстоятельствам». Никто не говорил вслух. Но все знали. И Чимин знал, что все знают. Он приходил на работу в водолазках. С высоким воротом. В июне. В тридцатиградусную жару. Засосы на шее не проходили. Они стали фиолетовыми, потом жёлтыми, потом зелёными — как синяки, как клеймо, как напоминание о том, что произошло в серверной. Чимин смотрел на них в зеркале каждое утро. Проводил пальцами по тёмным пятнам на коже. И не знал, что чувствовать. --- В пятницу, ровно через неделю после той ночи, Чимин задержался в офисе допоздна. Он не мог уйти домой. Дома было тихо. Слишком тихо. В пустой квартире его ждали только стены, холодильник с просроченным йогуртом и кровать, на которой он не мог уснуть. Он сидел за столом, смотрел в окно на огни Сеула и думал. О чёрных глазах. О татуированной руке. О пирсинге в губе, который блестел, когда Чонгук говорил: «Не договоришь — добавлю». Чимин закрыл глаза. В дверь постучали. — Войдите, — сказал он, не открывая глаз. Дверь открылась. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Чимин узнал бы их из тысячи. Он открыл глаза. Чонгук стоял на пороге. В чёрных рваных джинсах, массивных кроссовках, в худи с длинными рукавами — татуировок не видно. Капюшон опущен. Волосы влажные. Пирсинг в губе блестит. Он закрыл за собой дверь. Не спросил разрешения. Просто закрыл. — Нам нужно поговорить, — сказал Чонгук. Чимин смотрел на него. Снизу вверх. Из-за стола. — Не о чем, — ответил он. Голос был ровным. Ледяным. Таким же, как всегда. Но внутри всё дрожало. Чонгук не ушёл. Он подошёл ближе. К столу. Потом — к креслу Чимина. Остановился в шаге. — Ты можешь делать вид, что ничего не было, — сказал он. Голос был тихим, без усмешки, без издёвки. Серьёзным. — Но я не могу. Чимин поднял голову. Чонгук смотрел на него. Чёрные глаза не сверкали. Не горели. Они были уставшими. Почти грустными. — Я думал, что ненавижу тебя, — продолжил Чонгук. — А теперь я не знаю, что я чувствую. Чимин молчал. Он хотел сказать: «Уйди». Хотел сказать: «Мне плевать». Хотел сказать: «Ты никто». Вместо этого он сказал: — Я тоже не знаю. Тихо. Почти шёпотом. — И это самое страшное. Он не поднимал глаз. Смотрел на свои руки, сложенные на столе. На бледные пальцы. На запястье, где до сих пор был след от засоса — слабый, жёлто-зелёный, но всё ещё видимый. Чонгук сел. Не в кресло для посетителей — напротив стола. А на пол. Прямо на ковёр, скрестив ноги, прислонившись спиной к стеллажу с документами. Как в серверной. Чимин посмотрел на него сверху вниз. — Ты что делаешь? — Сажусь, — ответил Чонгук. — Разговор будет долгим. Они молчали. Секунды тянулись как часы. Где-то за окном сигналила машина. Гулко тикали настенные часы. Чонгук заговорил первым. — Тогда... я не должен был... эти засосы... Чимин перебил: — Должен или нет — уже неважно. Он поднял руку. Показал запястье. Жёлто-зелёное пятно на тонкой коже. — Они не исчезают. — Он посмотрел на Чонгука. Впервые за эту неделю — прямо, без страха, без злости. — Как и ты. Чонгук замер. Он смотрел на засос на запястье Чимина. На тот самый, который поставил в серверной. На внутренней стороне, где кожа тоньше всего, где бьётся пульс. — Прости, — сказал он тихо. Чимин усмехнулся. Не зло. Устало. — Ты первый раз извиняешься? — Первый раз есть за что. Чонгук опустил голову. Чёрные волосы упали на лоб, закрывая глаза. — Я не уйду, — сказал он. — Даже если ты попросишь. Чимин смотрел на него. На макушку с чёрными волосами. На родинку за ухом, которую раньше не замечал. На широкие плечи под тканью худи. — Я не попрошу, — сказал он. Чонгук поднял голову. Их взгляды встретились. Впервые без искр. Без напряжения. Без ненависти. Просто два человека, которые не знали, что с собой делать. Чимин откинулся на спинку кресла. — Что мы теперь делаем? — спросил он. — Я не знаю, как... я не умею... — Он замолчал. Потёр переносицу. — Я не умею быть рядом с кем-то. Я не умею доверять. Я не умею... чувствовать. Чонгук слушал. Не перебивал. — Я научился быть камнем, — продолжал Чимин. — Холодным. Твёрдым. Чтобы никто не мог меня тронуть. А ты... ты пришёл и... разбил всё. Чонгук встал. Подошёл к креслу Чимина. Опустился на корточки рядом — так, чтобы их лица были на одном уровне. — Я не хотел разбивать, — сказал он. — Я просто... не мог не смотреть на тебя. Чимин смотрел в его чёрные глаза. На родинку под губой. На пирсинг, который блестел. — Почему? — спросил он. — Я был с тобой жесток. Я... — Ты был честным, — перебил Чонгук. — Ты единственный, кто не смотрел на меня как на гения-миллионера. Ты смотрел на меня как на... человека. Который бесит. — Он усмехнулся. — Это было... приятно. Странно. Но приятно. Чимин медленно поднял руку. Коснулся пальцами родинки под губой Чонгука. Чонгук замер. Не дышал. — Ты тоже честный, — сказал Чимин. — Ты единственный, кто не боится меня. Даже когда я кричу. Даже когда я угрожаю. Ты просто... стоишь и смотришь. — Потому что мне нечего терять, — ответил Чонгук. — Кроме... — Он замолчал. — Кроме? Чонгук посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Кроме тебя, — сказал он. — Кажется. Чимин убрал руку. Откинулся в кресле. Закрыл глаза. — Боже, — прошептал он. — Что мы делаем? Чонгук встал. Сел на край стола — рядом с креслом Чимина. Не слишком близко. Не слишком далеко. — Не знаю, — ответил он. — Но, наверное, нам стоит... попробовать. — Попробовать что? — Не ненавидеть друг друга. Хотя бы один день. Чимин открыл глаза. Посмотрел на Чонгука. — Один день? — Начнём с одного, — Чонгук пожал плечами. — Посмотрим, что будет. Чимин молчал. Потом, очень медленно, уголки его губ поползли вверх. Это не была улыбка. Слишком рано для улыбок. Но это была... передышка. — Хорошо, — сказал Чимин. — Один день. Начнём с завтра. Чонгук кивнул. Встал. Поправил худи. Направился к двери. У порога остановился. Обернулся. — Чимин? Чимин поднял голову. — Ты никогда не называл меня по имени, — сказал Чонгук. — Не «Чон Чонгук-сси». Просто... Чонгук. Чимин посмотрел на него. — Чонгук, — сказал он. Одно слово. Простое. Тёплое. Чонгук улыбнулся. По-настоящему. Без усмешки. Без провокации. — Спокойной ночи, — сказал он и вышел. Дверь закрылась. Чимин остался один. Он сидел в кресле, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри, там, где раньше был только лёд, появляется что-то тёплое. Маленькое. Хрупкое. Похожее на надежду.