Наследница певчих птиц

В двадцать пять лет он женился на Ливии Кардью, наследнице владелицы самого крупного банка Капитолия. Свадьбу сыграли пышно, в главном свадебном зале столицы. Гостей было свыше двухсот — министры, банкиры, военные, весь цвет общества. Ливия сияла от восторга, Кориолан улыбался, говорил нужные слова, принимал подарки и поздравления. Их союз в газетах называли идеальным — наследница финансистов и восходящая звезда Сноу, деньги и амбиции, красота и ум. Никто не подозревал, что их брак был мёртвым с самого начала. Ливия не была дурой. Она догадалась обо всём в первую же брачную ночь — когда он не остался в её спальне, а ушёл к себе. Догадалась и на следующее утро, когда он холодно обратился к ней по имени, а не «дорогая». Он говорил с ней о политике, о погоде, о чём угодно, только не о чувствах. Она не спрашивала. Не устраивала сцен. Не выясняла отношений. В этом она была слишком идеальна. Её хорошо подготовили. Ливия жила в реальном мире, а не витала в немыслимых облаках, ожидая неземной любви, как в сказках. Она была слишком воспитана, слишком горда, чтобы опускаться до ревности. Возможно, кто-то рассказал ей. Слухи о певчей птичке из Двенадцатого дистрикта, которую молодой Сноу якобы спас когда-то, блуждали по Капитолию — смутные и ничем не подкреплённые. Ливия никогда не спрашивала о Люси Грей. Она довольствовалась статусом жены восходящего политика, а затем и президента. Их холодный, деловой, расчётливый брак был лишён даже крупицы тепла. Но он работал. Ливия блистала на приёмах. Кориолан строил карьеру. На публике они играли идеальную пару. За закрытыми дверями особняка — спали порознь. Он продолжал навещать Люси Грей. Раз в месяц, не чаще. В связи с новым статусом он не мог исчезать из Капитолия надолго — карьера только набирала обороты, и каждое его движение отслеживалось, каждый шаг был на виду, под вспышками фотокамер. Вместо себя в такие дни он оставлял Ливию за главную. Приезжал под чужим именем, в простой одежде, без охраны. Оставлял машину за милю до озера и шёл пешком, сняв ботинки, через лес, как в юности. Люси Грей ждала его. Зачастую она не знала, когда он приедет и приедет ли вообще. Но каждый раз, когда он выходил из леса к хижине, она была дома. Сидела на крыльце с шитьём, которое продавала, или возилась в маленьком огороде, или просто смотрела на озеро, стоя на пирсе. Она не бросалась ему на шею с воплями восторга. Не плакала от счастья. Просто подходила, обнимала его, прижималась к нему своими губами, пахнущими земляникой. В этих объятиях было всё. Вместе они проводили несколько дней. Гуляли у озера. Она готовила нехитрую еду. Болтали о лесе, о погоде, о книгах, которые он ей отправлял. О том, что было когда-то, и о том, чего у них никогда не будет. Она тоже не спрашивала его о жене. Они существовали в странном, хрупком мире, где прошлое и настоящее сплетались в один узел. Однажды, лёжа в постели около неё, он сказал: — Я буду приезжать чаще. Люси Грей покачала головой: — Нет. Это опасно. Пойдут слухи. Ты сам знаешь, чем это кончится для тебя. Он посмотрел в её глаза с непониманием. — У тебя появился кто-то? — спросил он. Люси Грей подняла на него глаза. В них не было ни вины, ни страха. Только спокойная, уверенная твёрдость. — Я свободная женщина, Кориолан Сноу. Я никому не принадлежу и никогда принадлежать не буду. Он улыбнулся, но не ответил. Что можно было бы сказать? Что она его? Что он не провёл ни дня без мыслей о ней? Что даже во сне он приходит к этому озеру и часами смотрит на водную гладь в ожидании встречи? Это была правда. Но это ничего не изменило бы. Кориолан уехал следующим утром и не возвращался пять месяцев. Работа захлестнула его, и он даже забыл написать ей телеграмму. Брак с Ливией хоть и считался в обществе идеальным, однако без наследника он считался идеальным не до конца. Ливии удалось забеременеть лишь спустя два года после свадьбы. То его выходные не совпадали с её циклом, то он приходил с работы таким уставшим, что не хотел бы ни одну женщину в мире, то она уезжала к своим подругам и сёстрам. Об этом они сообщили общественности лишь спустя четыре месяца, когда все кризисы миновали, и когда врач мог определить пол ребёнка. Люди от восторга не знали, куда им деться. Они присылали им письма, подарки, цветы. Всё это разгребали секретари. Кориолан предпочитал не касаться этих вещей, поскольку там могло быть всё, что угодно: и яд, и взрывчатка. Ему самому было всё равно. Ребёнок не был плодом любви, но это не имело значения. Главное, чтобы он родился здоровым. На пятом месяце случился выкидыш. Ночью. Кориолан проснулся от крика и нашёл Ливию в луже крови и без сознания. Врачи спасли её. Сноу стоял у окна больничной палаты, глядя на пасмурное небо Капитолия, и молчал. До этого момента он абсолютно ничего не чувствовал к этому ребёнку. Он был никем для него. Но этой ночью он вновь вспомнил о своей матери, чья жизнь оборвалась в результате родов. И глухое раздражение съедало его. — Главное, что ты жива, — сказал он Ливии, как только та пришла в себя, сжал её руку. — Попробуем снова. Общественность скорбела вместе с ними. Но Ливии для второго раза потребовалось ещё пять лет терапии, чтобы решиться. Второй раз выкидыш произошёл уже на шестом месяце. Врачи боролись за неё двое суток. В третий раз выкидыш произошёл на третьем месяце. Когда она очнулась, главный акушер отвёл Кориолана в сторону. — Её организм не вынашивает, — сказал он тихо. — Боюсь, сэр, это патология. Ещё одна попытка — и мы её потеряем. Я запрещаю ей беременеть. Оставьте её в покое. Найдите себе более здоровую жену. Кориолан выслушал. Кивнул. И в тот же вечер подал документы на развод. Это не было жестокостью — скорее, необходимостью. Он получил от брака с Ливией всё, что хотел: деньги, связи, политическую поддержку семьи Кардью. Она выполнила свою часть сделки. Он — свою. Детей у них не будет. Дальше они друг другу не нужны. Ливия восприняла развод так же, как и брак — спокойно. Она переехала обратно в особняк матери, сохранив состояние и достоинство. На прощание она сказала только одну фразу: — Ты никогда не любил меня, Кориолан. Но я благодарна тебе за то, что ты не лгал мне об этом. Он не ответил. Потому что ответить было нечего. Через месяц после развода пришло письмо от Люси Грей. Как удар молнией по голове. Он узнал её почерк сразу — мелкий, неровный, с завитками на концах букв. Развернул листок, сидя перед камином, пробежал глазами. Строчки плыли. В висках стучало от поднявшегося давления. «Кориолан. Я выхожу замуж за Эрика Эвердина. Он хороший, добрый, заботливый. Он меня защищает. Не приезжай больше. Не тревожь ни меня, ни себя. Я устала. У нас нет будущего, ты и сам это понимаешь. Живи своей жизнью. Строй карьеру. Счастья тебе. Буду помнить тебя всегда. Л.Г.Б.» Он трижды прочитал письмо. Потом смял его и отправил в камин. Она просила его не приезжать, и он не поехал. Ни через месяц, ни через год, ни через три года. В это время он по уши загрузил себя работой. И хотя днём это помогало, ночью он оставался наедине со своими тревожными мыслями. Сны его были об одном. Об озере, о ней, о запахе земляники на её губах. Он не заметил, как пролетели эти три года, и как ему стукнуло тридцать восемь лет, а среди волос уже появились белые. В один из серых дождливых дней пришло известие из Двенадцатого о взрыве на шахте. Когда диктор телевидения читал имена погибших, слух случайно зацепился за одно. Эрик Эвердин. Кориолан тут же привстал с места, узнав, что это муж Люси Грей. Он отложил отчёты, перенёс встречи и приём министров и рванул в Двенадцатый. Для всех он ехал не к ней. Он ехал, чтобы оценить масштаб ущерба, найти виновных, проверить работу, удостовериться, что волнения не перерастут в бунт. Так он говорил всем и себе. Но когда машина въехала в серые, убогие улицы дистрикта, он понял, что лжёт самому себе. Она встретила его на пороге. В отличие от него у неё не было седины в волосах. В свои тридцать шесть она выглядела прекрасно, только чёрное платье говорило о том, что она чужая вдова. После похорон она спросила у него: — Это ты сделал? — Нет, — сказал Кориолан, посмотрев на неё так, будто не верил своим ушам. — Я решил, что тебе нужна помощь. Она долго смотрела на него. — Помощь нужна семье Эрика, — сказала она. — Его родителям, братьям. У них дети. А я справлюсь. По ещё щекам потекли слёзы, и Кориолан обнял её невольно. Ночь они провели вместе. Не говорили ни о прошлом, ни о будущем. Они просто были рядом. Просто поддались чувствам, как это бывало всегда, потому что не хотели лгать сами себе. И потому что в этот момент они были нужны друг другу. Он помог ей справиться с её утратой. Она помогала ему забыть о неудачном браке и одиночестве, которое его окружало. Наутро он уехал. А через месяц пришло письмо. Всего одна строчка: «Я беременна. Л.Г.». Он не поверил. Не потому, что считал её лгуньей — она никогда ему не лгала. Но прошло слишком много времени. Ей было почти тридцать семь. Ему — тридцать девять. Разве могло у них получиться? Тогда он отправил в Двенадцатый личного врача. Тот провёл осмотр, взял анализы, посчитал сроки. Вернулся через неделю. — Это ваш ребёнок, — сказал он. — Женщина здорова. Патологий я не нашёл. Кориолан кивнул. Поблагодарил. Отпустил врача. В тот же вечер врач погиб в результате несчастного случая — неудачно переходил дорогу, попал под экипаж. Полиция не нашла виновных. Никто не должен был знать. В конце лета родился Бёрдок. Так она его назвала. Кориолан не присутствовал на родах, потому что не мог рисковать. Всё больше людей следило за ним с каждым новым днём. Он выслал Люси Грей цветы и деньги, чтобы она могла его прокормить, а сам приехал лишь когда мальчику исполнилось два месяца. На этот раз его встретили на пороге хижины с пистолетом в руках. — Я тебе его не отдам, — сказала Люси Грей. Голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — Я знаю, о чём ты думаешь. Ты хочешь объявить его своим сыном. Наследником. Привезти в Капитолий и выдать за ребёнка от кого-то. Я не позволю. Я скорее убью тебя, чем отдам Бёрдока. Кориолан смотрел на неё — на её бледное, решительное лицо, на её руки, сжимающие оружие без дрожи, — и понимал: она говорит правду. Она убьёт его. Или умрёт сама. Но сына не отдаст. — Я хочу увидеть его, — сказал он твёрдо, без тени страха в голосе. Она колебалась. Потом медленно опустила пистолет. — Хорошо. Но только увидеть. Она пропустила его, продолжая держать на мушке. Но Кориолану было уже всё равно. Он увидел младенца, который спал в колыбели у окна. Маленький, смуглый, с тёмными завитками волос на голове — вылитая мать. Ни одной черты отца. Даже ресницы были густые, чёрные, длинные, как у неё. Кориолан стоял над колыбелью и смотрел. Он не мог бы забрать его и выдать за своего. Слишком очевидна связь с Люси Грей. Слишком много крови кови. Капитолий не примет такого наследника. — Я не заберу его, — сказал он наконец. — Но я буду его защищать. Люси Грей ничего не ответила. Только опустила пистолет. — Через третьих лиц, — продолжил он. — Деньги. Еда. Одежда. Учебники, когда подрастёт. Ты будешь получать всё необходимое. Я не буду вмешиваться. Я не буду приезжать, если ты сама не захочешь. Но я хочу знать, как он растёт. Она кивнула. Медленно, с трудом, но кивнула. — Только попробуй обмануть меня, Корио, — сказала она. — И я исчезну. Вместе с ним. Ты никогда нас не найдёшь. — Я знаю, — сказал он. И уехал.