Наследница певчих птиц

— Мистер президент! Я… признаться, мы не ожидали… Сенека Крейн едва успевал за размеренным, но широким шагом Кориолана. Они шли через коридоры тренировочного центра. Сноу не замедлял шага, он знал в этом центре все секции, потому что накануне просмотрел карту несколько раз. Сотрудники, которые видели его в компании главного распорядителя сперва удивлённо переглядывались, а затем начинали улыбаться и здоровались, а иные вовсе пытались скрыться. — Именно по этой причине я не докладывал, — перебил его Сноу и остановился так резко, что Крейн, остановившись вместе с ним, едва не упал. — Мне нужно увидеть обычные тренировки трибутов, не отрепетированные представления. Немедленно проводите меня в ложу распорядителей. Крейн побледнел. — В ложу? Но… — Он бросил быстрый взгляд на дверь и заговорил быстрее, словно боялся, что его перебьют. — Прошу прощения, там сейчас люди. Они наблюдают за тренировками, фиксируют результаты. Я могу предложить вам отдельную комфортабельную ложу, и там… — Вы не поняли, Сенека. — Голос Сноу был тих, но в нём звякнул металл. — Я не спрашиваю, не прошу у вас разрешения туда пройти. Я приказываю. Ложа распорядителей должна быть освобождена. Сейчас. Все, кто там находится, пусть выйдут. Я буду наблюдать за тренировкой оттуда. Один. Крейн сглотнул. На его лбу выступила испарина. — Да, мистер президент. Сенека рванул к двери и исчез за ней. До Кориолана донеслись обрывки его оправданий перед другими членами комиссии: «Господа, прошу прощения, срочное распоряжение… президент… немедленно освободить помещение… да, прямо сейчас… прошу вас, без лишних вопросов, сами понимаете…». Спустя несколько минут из ложи потянулись люди — десять распорядителей в блестящих пиджаках, трое технических специалистов с планшетами, женщина в очках с толстыми линзами с блокнотом и ручкой. Все они улыбнулись и слегка наклонили головы. С мужчинами президент поздоровался рукопожатием, а женщине улыбнулся. Когда последний из них вышел, Крейн замер в дверях, напряженно дыша. — Всё готово. Ложа в вашем распоряжении. Кориолан окинул помещение равнодушным взглядом. Еда на прозрачном стеклянном столике никак не тронула его. Он медленно сел на черный кожаный диван, стоявший в углу — отсюда была видна вся площадка, но можно было оставаться в тени. — Ваше внимание к Играм в этом году впечатляет! — продолжил щебетать Сенека. — Это такая честь… Кориолан смотрел вниз, в тренировочный зал, где не подозревали о его присутствии. Он обернулся к Крейну, и тот невольно отступил на полшага. — Скажите, Сенека, — произнёс он задумчиво, — почему трибута из отдаленного Двенадцатого прозвали Огненной? Для чего ей прозвище? Крейн замер, явно не ожидая такого вопроса. — Я… это не я, мистер президент. Это публика. Людям понравились костюмы на параде. Девушка в пламени, девушка в огне… Вы же сами видели, какой фурор это вызвало. — Фурор, — повторил Кориолан, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения — только холодный анализ. — Она аутсайдер, Сенека. Из беднейшего дистрикта. Вы там бывали? А я был. Там сплошные неудачники. И при этом её одну выделяют, да ещё таким громким прозвищем, не обращая внимания на профи. Они видят, что какая-то шахтёрская дочь вдруг оказывается в центре внимания, и это закономерно вызывает у них… раздражение. Почему не выделили с тем же успехом профи? Крейн судорожно сглотнул. — Я не подумал об этом, господин президент. Виноват. Но прозвище уже подхватили. Боюсь, его не замять… — Разве кто-то говорит вам что-то заминать? — перебил Кориолан. — Я просто хочу понять, что собой представляет эта девушка. Поэтому я лично посмотрю на тренировки. На её работу. На работу её ментора. На то, заслуживает ли она этого прозвища или оно лишь случайная вспышка, которая погаснет при первой же возможности. Он помолчал, потом добавил, чуть тише, словно разговаривая сам с собой: — И проследите, чтобы нас не беспокоили. — Будет исполнено, господин президент. Крейн попятился, кланяясь на ходу, и осторожно прикрыл за собой дверь, почти без звука. Сноу остался один. Перед ним стоял столик с графином воды и бокалом — он не притронулся. Он устремил взгляд вниз. Трибуты были рассредоточены по секциям. Профи оттачивали удары на манекенах, громыхали мечами и копьями. Фаворит министров Катон выглядел агрессивно, пафосно, заряженным на победу. Двое из Четвертого учились вязать узлы для ловушек. Девчонка из Одиннадцатого гуляла по центру, тренируясь прятаться, но не все равно никто не замечал. Пит из Двенадцатого раскрашивал свою руку, и у него вышло настолько хорошо, что его ладонь буквально сливалась с имитацией растительности на одном из стендов. А в дальнем конце, у стрелковой станции, стояла Китнисс. Её тёмные волосы были немного небрежно собраны в косу, перекинутую на спину. Она держала лук. Она выбрала стрелу, наложила, подняла лук. Движение было плавным, текучим — ни тени колебаний, ни грамма лишнего напряжения. Тетива запела, и стрела ушла точно в центр мишени. Следующая — в голову манекена. Третья, четвёртая, пятая — все легли кучно, словно их притянуло магнитом. Кориолан застыл в напряжении. Губы его сжались в плотную полоску. По груди разливалось странное чувство. Гордость? Да, скорее всего. Китнисс управлялась с луком так, будто родилась с ним. Значит, Бёрдок обучил её своим умениям. И Кориолан не ошибся в том, что именно она вобрала в себя все главные черты отца, а не её светловолосая сестра. Была в её движениях некая диковатая грациозность лесного оленя, которая была присуща её бабушке. На миг он увидел вместо Китнисс Бёрдока. Она повернулась, бросила беглый взгляд на ложу, и эта короткая встреча взоров обожгла Кориолана. Он перевёл свой взор на галерею для менторов. Там, облокотившись на перила, стоял Хеймитч Эбернети. С бутылкой в руке. В его мутных глазах не было ничего, кроме тотального безразличия. А потом он заметил президента, видимо, почувствовав чужое внимание. Кориолан не отвёл глаз. Рука Хеймитча, держащая бутылку, напряглась. Стекло хрустнуло. По запястью потекла кровь. Но Хеймитч не выпустил бутылку, словно не чувствовал боли. Он просто смотрел на Сноу взглядом, лишённым страха. В его глазах плескалось глухое эхо отвращения. По этому безучастному выражению лица, по смеси злости с отчаянием в голубых глазах, Кориолан понял, что Хеймитч давно утратил интерес к Играм. Даже ненависть к нему превратилась в его голове в фоновый шум, с которым он научился мириться. С ним не договориться по-хорошему. Да и угрожать ему больше нечем. Однако Сноу подозвал миротворца, стоявшего около двери: — Приведите Хеймитча Эбернети в подсобное помещение при ложе. Он встал, поправил пиджак, бросив взгляд на Китнисс, оттачивающую стрельбу. На лбу её выступила испарина. Он мог бы вечно любоваться её усердием, но у него не нашлось бы столько времени. Хеймитча в подсобку втолкнули двое миротворцев. Он оттолкнул окровавленной рукой одного из них: — Говорю же, сам могу идти, идиот… — выплюнул Эбернети и поднял взгляд на президента. На его пересохших губах зазмеилась кривая ухмылка. — Мистер президент, — протянул он заплетающимся языком. — Я польщён. Право, не заслуживаю такого приёма. Кориолан кивнул миротворцам, и те вышли. Он не ответил на ухмылку Эбернети. Подойдя к ментору, Сноу расправил плечи его пиджака, которые никто не разглядил почему-то. — Хватит паясничать, как ребёнок. — Чем обязан? — Хеймитч проговорил громче, чем следовало, и его слова звучали с вызовом и издёвкой. — Что Капитолий собирается отнять у меня на этот раз? В этот момент снизу, со стороны тренировочной площадки, донёсся шум: крики, удары, грохот упавшего снаряда. Кто-то подрался. Кориолан приказал миротворцам, дежурившим у двери, разобраться. — Вы срочно нужны там, — сказал Кориолан. Сноу проводил их взглядом, пока они не скрылись за поворотом, и лишь тогда, заперев дверь, ответил Хеймитчу: — На этот раз, я не собираюсь ничего отнимать у тебя. Я собираюсь дать. Ещё одного победителя Дистрикту-12. Хеймитч пристально поглядел на него. Выражение на его лице изменилось, словно пелена алкоголя, которая окутывала его, на секунду испарилась, обнажив острый ум, позволивший двадцать четыре года назад выиграть ему Игры. — Херня, — сказал он вполне трезвым голосом. — Что тебе нужно на самом деле? Кориолан не моргнул. — Мне нужна победа Дистрикта-12. Это просто политика. Тебе вникать в подробности не обязательно. Хеймитч усмехнулся — сухо, зло. — Политика? Знаю я вашу политику. Даже вникать не надо. Здесь ею и не пахнет, как и выгодой Капитолия от победы Дистрикта-12. — Он покачал головой, скрестив руки на груди и прислонясь спиной к стене. — Я похоронил слишком много детей, чтобы сейчас притворяться, будто Игры имеют значение для меня. Мне плевать, выиграет ли очередной наш трибут Игры, или нет. Я набухаюсь, и всё пройдёт через пару дней. Кориолан сделал шаг вперёд. Голос его стал тише, но оттого не менее опасным. — Тебе плевать даже на дочь твоего лучшего друга? Хеймитч замер. Его глаза округлились, и Кориолан увидел, как хмель окончательно покидает его тело. — Ч-что? — выдохнул он. Кориолан осёкся, понимая, что сболтнул слишком много. Но слово было не воробей. — Я давно порвал отношения с Бёрдоком, — произнёс Хеймитч медленно, будто вспоминая. — Чтобы мои действия не задели ещё и его. Так я и думал. А какое дело вам, мистер президент, до Бёрдока Эвердина? Кориолан думал. — Ты всё знаешь, — сказал он наконец. — Ты всё прекрасно знаешь, Эбернети. Хеймитч отошёл от стены, смерил его подозрительным взглядом, будто пытался выявить блеф, враньё. Но, не найдя этого, удивлённо поднял брови. — Я думал, что это байки, слухи, бредни старух, — проговорил он. — Но теперь, когда вы говорите это, я уверен. — Он наклонил головы, разглядывая Сноу с ядовитым интересом. — Вы, тот, кто забрал у меня семью. Теперь вы в отчаянном положении… и вы думаете, что можете договориться со мной? Кориолан взорвался. В два шага он пересёк комнату, схватил Хеймитча за воротник и с силой впечатал в стену так, что Хеймитч ударился затылком, и его взгляд поплыл. Глаза его горели ледяным бешенством, и ментор, каким бы пьяным и отчаянным ни был, вдруг осознал, что перед ним сейчас разъярённый хищник. — Взгляни на меня, — прорычал Сноу. — И пойми, что с тигром не договариваются. Ты восхищаешься тигром, пока он не обнажит клыки и не проявит свою чёртову природу! — он швырнул Эбернети, как куклу, на пол, надавил на его дрожащую щёку носком туфли. — У тебя нет семьи, Эбернети? А что же тогда для тебя Дистрикт-12? Восемь тысяч населения? — Кориолан не позволял Хеймитчу увернуться или уйти. — Если Китнисс умрёт… я заберу её сестру и мать, а всех остальных спалю дотла. Все дома, кроме Деревни победителей. А потом отправлю тебя туда. И чтобы ты не вздумал наложить на себя руки, я приставлю к тебе охрану. И они сделают всё, чтобы ты ел, мылся, не болел и медленно сходил с ума. День за днём, год за годом. Один среди руин. Среди призраков. Он убрал ногу и отошёл. Хеймитч медленно поднялся и отошёл к стене, тяжело дыша. В его глазах больше не было злорадства — только первобытный ужас. Он понял: эта угроза реальна. Президент не блефует. — Чего вы хотите? — выдохнул он. — При всём желании им помочь, я не смогу попасть на Игры и зарубить всех профи вместо Китнисс. Она способная, но есть игроки сильнее неё. Кориолан поправил манжеты и отошёл к столу. — Слушай меня внимательно. Он говорил чётко, отрывисто, как отдавал приказы. Хеймитч должен был организовать дополнительные тренировки для Китнисс и Пита — тайно, по вечерам. Проработать стратегию выживания, а не нападения. Спрятаться, уйти в лес, использовать лук, найти воду. Никакого геройства. Вместе с Эффи Бряк он должен был найти спонсоров — убедить Капитолий, что девчонка из Двенадцатого заслуживает шанса. — Ты сделаешь так, чтобы Китнисс осталась жива, — закончил Кориолан. — И тогда, возможно, Двенадцатый устоит. А теперь иди. Трезвей. И работай. Он отпер дверь и вызвал миротворцев. Те вошли — двое в чёрном, бесстрастные, как машины. — Сопроводите ментора Эбернети на тренировочную площадку, — приказал Сноу. — И проследите, чтобы он не упал по дороге. Хеймитч, всё ещё бледный, с перевязанной платком рукой, ничего не ответил. Только бросил на президента последний взгляд — в котором читалось нечто среднее между ужасом и мрачной решимостью, — и дал себя увести. Кориолан вышел из подсобного помещения и направился обратно к ложе. На подходе, в узком коридоре, устланном ковровой дорожкой и освещённом приглушёнными бра, он почти столкнулся с человеком, возникшим из бокового прохода. Плутарх Хэвенсби. Он был одет в безупречный серый костюм, в руке держал планшет с какими-то графиками. При виде президента он чуть склонил голову — вежливо, но без подобострастия. Его взгляд скользнул мимо Кориолана, туда, где только что скрылась процессия: двое миротворцев, ведущих под руки заметно потрёпанного Хеймитча Эбернети. Затем взгляд вернулся к президенту. — Добрый день, господин президент, — произнёс Хэвенсби тоном лёгким, почти светским. — И вы тут, Хэвенсби, — сказал Кориолан медленно. — Как любопытно. Зачем Хэвенсби здесь? Почему именно сейчас? Совпадение? Может, он наблюдал? Сколько он успел услышать? Сноу слишком хорошо знал эту семью, чтобы верить в случайности. Хэвенсби улыбнулся открыто, беззлобно. — Мистер Крейн велел мне проверить всё оборудование. Это очередной плановый осмотр, ведь до Игр остаются считанные дни. Хотим убедиться, что всё работает безупречно. Кориолан задумчиво кивнул, сжав челюсти. — Похвально, Плутарх. Всегда ценил ваше усердие. Продолжайте в том же духе. — Благодарю, господин президент. Хэвенсби ещё раз кивнул и прошёл мимо в ту самую подсобку, где только что Сноу разговаривал с Эбернети. Кориолан вернулся домой почти заполночь. Однако он не лёг спать. Он устроился за столом в личной спальне, где его никто не мог бы потревожить, и торопливо писал инструкции Хеймитчу Эбернети: о тренировках, о спонсорах, об особенностях Арены. Перо скрипело по бумаге. Некоторые буквы он не дописывал до конца. Вдруг пальцы его выронили перо. Рука тряслась, будто его накрыла паническая атака. Перед глазами всплыла другая сцена: Десятые Игры, интервью Люси Грей. Она стояла на сцене с гитарой и пела песню о предателе-любовнике, о разбитом сердце. Капитолий рыдал. Он сам тогда смотрел на экран из больницы и видел, как льются деньги спонсоров, которых тронула её история. Песня о любви и предательстве. Кориолан вновь взялся за перо. Вот оно. Он поднялся, подошёл к небольшому ящику в углу спальни и достал старую базу данных по трибутам — копию, которую всегда держал под рукой. Пролистал. Нашёл фото Пита Мелларка и Китнисс Эвердин. Долго смотрел на них, пока глаза не начали различать то, что он искал. Отец Пита — Отто, был влюблён в мать Китнисс, и они должны были пожениться, но та сбежала с шахтёром Эвердином, не боясь бедной жизни. Кориолан начал писать. История невзаимной любви. Такой же, как у их родителей. Мальчик влюблён в девчонку с детства. Он рассказывает об этом на интервью, прямо в последний вечер перед Играми. Они из одного дистрикта, и им суждено сражаться друг против друга. Трагедия. Слёзы. Капитолийцы сойдут с ума. Кориолан взял перо и жирной чертой обвёл два имени на листе: Китнисс Эвердин, Пит Мелларк. Он знал, что сделает завтра. Он вызовет Пита. Он предложит ему сделку: жизнь Китнисс в обмен на историю, которая растрогает весь Панем. Он откинулся на спинку стула. Взгляд его упал на стул у камина. Там висел шарф. Оранжевый, вязаный, с потёртостями на сгибах. Ткань выцвела от времени и стирок, но всё ещё хранила следы былой яркости. Кориолан подошёл, не веря глазам, и осторожно взял его в руки. Мягкая шерсть, чуть грубоватая на ощупь. Запах — едва уловимый, но такой знакомый: травы, лёгкий дымок костра и что-то ещё, неуловимое, что он не мог назвать, но что помнил каждой клеткой тела. Этот шарф принадлежал его матери. До сих пор от него пахло розами. Много лет назад он подарил его Люси Грей, потому что больше ничего более ценного у него не было, кроме этого и его безумной любви. Она носила его, почти не снимая. Когда она умерла, шарф остался у Бёрдока. К тому времени Бёрдок давно знал правду. К сожалению, Кориолану слишком поздно передали информацию о её смерти, и он не успел к похоронам самого дорогого ему человека. Разговор с сыном вышел коротким, полным взаимных обид и упрёков. Бёрдок не простил ему ни отсутствие на похоронах матери, ни ложь, ни жизнь в вечной тени. Уже на пороге он швырнул Кориолану шарф и процедил сквозь зубы: — Забери, — сказал он тогда. — Она бы хотела, чтобы он был у тебя. С тех пор шарф хранился в шкатулке, которую Сноу прятал в глубине личного сейфа. Как он оказался здесь? Кто его достал? Прислуга не посмела бы. Может быть, он сам в забытьи вытащил его и не помнил? Кориолан поднёс шарф к лицу. Закрыл глаза. Вдохнул. Запах Люси Грей. Её самой. Леса, травяного чая, старой хижины и озера на рассвете. Он был почти нереальным, но таким живым, что сердце защемило. Кориолан, президент Панема, человек, построивший свою империю на костях и розах, стоял посреди спальни, прижимая к лицу старый оранжевый шарф, и чувствовал, как по щеке катится что-то влажное. Он не стал стирать слёзы, которых давно не чувствовал. Просто выключил ночник и, не раздеваясь, лёг на кровать, зарывшись лицом в шарф. Запах обволакивал его, и мысли, наконец, замедлились. — Люси Грей, — прошептал он в темноту. — Если бы ты знала, что я творю. Если бы ты знала, как я виноват... Ответа не было — только далёкий бой часов. Но Кориолану казалось, что он слышит её голос — тихий, насмешливый, любящий. «Я знаю, Корио. Я всё знаю о тебе». Он заснул с мыслями о ней, чувствуя её запах как наяву. Оранжевый шарф всё ещё был зажат в его руке. А на столе, под ночником, лежал лист с инструкциями и два обведённых имени — план, который должен был спасти их внучку.