Наследница певчих птиц

Это был на редкость спокойный день, когда мир выглядел почти идеальным. Ранняя осень выдалась жаркой. Солнце уже сделало листву жёлтой, воздух был прозрачным, раскалённым, а вода в озере сделалась такой гладкой, что в ней отражались все облака, как в зеркале. Кориолан прибыл без предупреждения, как обычно. Он приказал остановить автомобиль за милю до хижины Люси Грей и отправился пешком, вдыхая запах иссохшей листвы, переспелой земляники и душистых трав. В такие дни ему казалось, что Капитолия не существует вовсе, а свой президентский пост он может сбросить со своих плеч, как старое пальто. Люси Грей играла на пирсе с Бёрдоком. Она пугливо обернулась на звук шагов. Кориолан увидел, как её рука потянулась к пистолету, висевшему в кобуре на поясе цветастой юбкий, но, узнав Кориолана, Люси Грей опустила ладонь ниже кобуры. В этот приезд он заметил изменения, которые тронули её: волосы она подстригла коротко, до плеч, и в них серебряными нитями проглядывала седина. В уголках глаз появились морщинки. И всё-таки эти изменения не сделали её менее красивой, менее любимой в его глазах. Его сердце от долгожданной встречи, от того, что она ещё жива и здорова, чаще забилось в груди. Кориолан чувствовал себя тем молодым, девятнадцатилетним человеком, который сгорал от любви к девчонке из дальнего Дистрикта. Рядом с ней стоял мальчик. Ему исполнилось, по прикидке Кориолана, пять лет. Маленький, темноволосый, с яркими светлыми глазами и босоногий. Он держал в руке бабочку. Увидев чужого, он отпустил насекомое. Мальчик прижался к матери, заметив незнакомца. — Мама, кто это? — тихо спросил он, подняв взгляд на замершую мать. Люси Грей бережно перехватила его ручку и, переведя взор с Кориолана на него, сказала: — Это мой друг. — А как его зовут? — спросил Бёрдок. Кориолан подошёл к ним, опустился на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и протянул руку. — Меня зовут Кориолан, — сказал он. — А ты, должно быть, Бёрдок. Очень приятно познакомиться с тобой. Этот осенний месяц Кориолан провёл в хижине, отдавая распоряжения прямиком из неё, лёжа в постели с Люси Грей или играя с Бёрдоком. Бёрдок показал ему бабочек, научил отличать ядовитых змей от безобидных. Кориолан подарил ему книгу со сказками и учил его читать. Но лучше всего у Бёрдока выходило петь. Ему передался звонкий мелодичный голос и талант матери. Ни к кому Кориолан прежде не испытывал столько нежности, и даже Люси Грей заметила, что в нём исчезает любой намёк на агрессию рядом с Бёрдоком. — Мама говорит, мой отец умер, — сообщил Бёрдок внезапно, когда они гуляли по лесу. — Он работал в шахте. А потом не вернулся. Я тогда ещё не родился. Даже не успел с ним познакомиться. Они вышли к хижине. Люси Грей снимала постиранное бельё с верёвок и вдруг замерла, прислушиваясь к их разговору. — Я бы хотел, чтобы ты был моим отцом, — задумчиво сказал мальчик. Тишина. Был слышен пересвист птиц. Люси Грей смотрела на Кориолана, не отрываясь. Её взгляд умолял не раскрывать тайну Бёрдоку. Кориолан смотрел в её тёмные глаза и чувствовал, как слова застряли в горле. Мог ли он рассказать? Что он и есть тот самый отец, который пропал, если он никогда не сможет быть им по-настоящему? Что он приезжает раз в год? Что он президент, человек, которого боится вся страна? И лишь перед этим мальчиком он бессилен. — Я сам хотел бы быть отцом такого ребёнка, — сказал он наконец. Бёрдок улыбнулся и побежал к матери, завидев её. В этот день Кориолан осознал, что эта хижина, эта детская улыбка и тепло губ Люси Грей — лучшее, что у него было в жизни. Но он не заслуживал этого. Никогда. Он может забрать лишь воспоминания об этом и согревать себя ими в холодные зимние ночи. Он подошёл к Люси Грей. Она одними губами произнесла: «Спасибо». А затем они целовались. Долго. Сладко. Как в юности. — Пойдём в дом, — она первая прервала поцелуй. — Обед готов. И Кориолан пошёл вслед за ней. Бёрдок рос быстро, как многие дети в дистриктах, поскольку им рано приходилось взрослеть. В двенадцать он уже умел охотиться и продавать зверьё в Котле. С возрастом он стал серьёзным, молчаливым, не по годам рассудительным. От матери он взял любовь к музыке, от отца — острый аналитический ум. Больше он не спрашивал о своём настоящем отце, его устраивала дружба с Кориоланом, который обеспечивал его всем необходимым в жизни. Просто так. Без преследования какой-либо личной выгоды. А потом однажды Бёрдок увидел обращение президента, транслируемое на огромном экране на площади. Он узнал в президенте человека, который изредка приезжал к ним с матерью в хижину. Того самого человека, с которым они так весело проводили время в детстве. Президент Кориолан Сноу. Тиран. Человек, по чьему приказу каждый год во время Жатвы забирали детей на Игры на смерть. Бёрдок прибежал домой, задыхаясь. — Мама! — крикнул он. — Кто этот человек? Почему он приезжает к нам? Чего он хочет? Люси Грей сидела за столом, перебирая травы. Она подняла глаза, посмотрела на сына — и, должно быть, поняла по его лицу, что ложь больше не сработает. — Это твой отец, — сказала она тихим, бесстрастным тоном. — Настоящий отец. Бёрдок отшатнулся. Его лицо побелело. — Президент Сноу мой отец? — выдохнул он. — Этот… этот убийца? — Он… сложный человек, — начала Люси Грей, но Бёрдок уже не слушал. Он вылетел из хижины в слезах и побежал в лес, не разбирая дороги. В следующий приезд Кориолана Бёрдоку уже стукнуло шестнадцать лет. Их встреча после долгой разлуки прошла не так, как ожидал Сноу. Когда он вышел из леса к хижине, то ожидал увидеть Люси Грей. Но на пороге, чиня лук, стоял Бёрдок. Как только он заметил Кориолана, бросил лук, сжал кулаки и направился к нему быстрым шагом. Глаза его горели ненавистью. — Как ты смеешь приезжать сюда? — спросил он вместо приветствия. — Убийца! Ты убиваешь детей, ты чудовище! — Бёрдок… — Кориолан попятился. — Лучше уходи отсюда! Я не хочу тебя знать! Парень рванул с места, бросился в лес. Люси Грей выбежала на крыльцо. Она ничего не сказала, только посмотрела на Кориолана уже знакомым ему взглядом: «Ты сам виноват в этом. Сам и расхлёбывай». Был вечерний час. Ночь плавно опускалась над озером. Кориолан взял ружьё и пошёл в лес. — Зачем тебе оружие? — спросила она. — От диких зверей, — бросил Кориолан. Он не был охотником. Он не знал этих троп так, как знала она или как знал Бёрдок. Но он шёл, продираясь сквозь кусты, выкрикивая имя сына, и чувствовал, как внутри нарастает холодный, липкий страх. Он нашёл его в чаще. Бёрдок сидел в траве, запутавшись ногой в собственном силке — неудачно поставленной ловушке на кролика. Он дёргался, пытаясь освободиться, но узел только затягивался сильнее. А в десяти шагах от него, припав к земле, стоял волк. Тощий, голодный, с жёлтыми глазами. Он не нападал пока — ждал, оценивал, чуял страх. Кориолан выстрелил, не целясь. Пуля ушла в дерево над головой зверя. Волк шарахнулся в сторону, но не убежал. Кориолан выстрелил снова — на этот раз в землю перед его лапами. Волк оскалился, попятился и наконец скрылся в подлеске. Кориолан опустил ружьё. Руки дрожали. Он перерезал силок, освободил сына. Бёрдок, дрожа от страха, кинулся ему в объятия. Потом сказал глухо: — Ты спас меня. — Да. — Зачем? Кориолан сел рядом, прямо на влажную землю, не заботясь о новых брюках. Положил ружьё на колени. — Потому что ты мой сын, — сказал он. — Так поступают родители. Что бы ты ни думал обо мне, кем бы я ни был в твоих глазах, в моих ты будешь тем человеком, которого я всегда буду любить и защищать от всех опасностей в этом мире. Бёрдок поднял голову, разнял объятия и отсел подальше, будто вспомнив, кто перед ним. В его глазах стояли слёзы — первые слёзы, которые Кориолан видел на лице сына. — А от тебя кто меня защитит? — злобно промолвил парень. — Я не хочу, чтобы меня связывали с тобой. Я не Сноу. Я — Эвердин, как и моя мать. — Ты справедливо злишься, потому что ты вырос в Дистрикте, — холодно сказал Кориолан и, подсев к парню, тронул его за острое плечо. — Для тебя я чудовище, потому что я чудовище для всех твоих друзей. Но ты не видишь возможностей. Взять от этой связи то, что недоступно другим в твоём Дистрикте. И твоя мать это знает. Потому она и не стала скрывать тебя от меня. Бёрдок пожирал его взглядом, но слушал покорно и молча. — Никогда и никто не узнает, что ты мой сын, — в конце разговора вздохнул Кориолан. — Поскольку это удар по моей репутации. А ею я не стану рисковать при всей моей любви к вам. Но я продолжу обеспечивать вас. Книги, деньги, одежда, лекарства — всё, что нужно. И если ты смышлён, ты не откажешься от этого. — Тогда обещай мне, — сказал мальчик. — Поклянись, что никто никогда не узнает, чей я сын. Никто. Кориолан смотрел на него. Что-то оборвалось внутри — тихо, без треска. Он знал, что это правильно. Он знал, что это единственный способ защитить сына. Но слышать это от самого Бёрдока, вот так, в лесу, после того как он едва не потерял его, — это было больнее, чем он ожидал. — Обещаю, — сказал он с напряжением в челюсти. Бёрдок кивнул. Он встал первым и протянул Кориолану руку. Они вернулись к хижине молча, но что-то между ними изменилось. Не исчезло, нет. Но стало иным. Бёрдок больше не ненавидел его. Он принял его — как принимают неизбежность, как старый шрам, который не сходит, но и не мешает жить. Во время Пятидесятых Игр Бёрдоку исполнилось двадцать. Он превратился в мужчину: высокого, плечистого, с твёрдым характером, закалённым работой шахтёра и охотника. Он учился дома по книгам, предоставленным Кориоланом: биология, ботаника, история, инженерия. Он читал запоем, и Люси Грей пошучивала, что он знает больше, чем учителя в их Дистрикте. Со зрелостью к Бёрдоку пришла и благодарность отцу: не за власть, а за то, что тот дал ему путёвку в жизнь. За то, что держал слово. В те годы он крепко дружил с сыном одного коллеги — Хеймитчем Эбернети. Они познакомились ещё в школе: дерзкий Эбернети был на четыре года младше него, острым на язык и весёлым парнем. Они охотились вместе после выпускного Эвердина, рыбачили, спорили. Хеймитч стал почти членом семьи. Люси Грей любила его. Бёрдок любил его, как брата. А потом случились Игры. Хеймитча выбрали. Несправедливо. Его отправили на Игры вместо сбежавшего Ченса. Бёрдок узнал об этом лишь тогда, когда вернулся из леса. Он бросился домой, написал отцу письмо: первое за те годы. Он писал сбивчиво, не заботясь о грамотности. Он умолял, требовал, заклинал: «Отец, прошу тебя, спаси его. Отмени выбор. Сделай что-нибудь. Он мой единственный друг. Я не переживу, если он умрёт». Письмо шло слишком долго. Когда Кориолан получил его, Хеймитч уже был в Капитолии. Сноу сидел в своём кабинете, сжимая в пальцах листок, исписанный неровным почерком сына. Он мог бы спасти парня. Организовать фальшивую смерть на Арене, вытащить его, спрятать, а вместо него поставить сына одного из предателей из Капитолия. Но было поздно. А потом случилось то, что случилось на параде. Луэлла. Трибутка из Двенадцатого. Маленькая, обречённая. Она умерла прямо на церемонии открытия, упав с колесницы. И тогда Хеймитч сделал то, чего никто не ожидал. Он поднял её лёгкое, как пёрышко, тело на руки и положил перед президентской трибуной. Перед самим Сноу. Это трактовали как акт неповиновения. Вызов. Пощёчина Капитолию в прямом эфире. Кориолан смотрел на это с каменным лицом, но внутри у него закипала ярость. Он знал, что должен ответить. Он знал, что Капитолий потребует ответа. Он не мог простить — не публично. Не тогда, когда на него смотрели все. Хеймитч выиграл Игры. Он перехитрил систему, использовав силовое поле Арены, и вышел победителем. Но его победа стала приговором для его семьи. Кориолан отдал приказ. Дом Эбернети сгорел дотла. Бёрдок оказался там, когда Хеймитч вернулся домой. Он не дал Эбернети прыгнуть в горящий дом, где догорали трупы его родных и возлюбленной. Но их дружеские отношения не сохранились. Эбернети предпочёл жить в одиночестве, ничего не объясняя друзьям. Люси Грей пыталась объяснить сыну, что его отец не виноват, что так сложились обстоятельства, и что ему перед всеми нельзя было промолчать в ответ на выходку Хеймитча, и что данная жестокость ни в коем случае не относится к самому Бёрдоку. Но её слова не уняли бури в сердце сына. В следующий визит Кориолана Бёрдок набросился на него. Он одевался в коридоре перед очередной охотой. И когда на пороге появился отец, он бросился вперёд. Жёсткий удар пришёлся в челюсть. От неожиданности Кориолан не устоял на ногах, и Бёрдок, повалив его на спину, навалился сверху и занёс кулак для нового удара. Если бы не Люси Грей, выбежавшая из кухни на шум, он, возможно, не остановился бы. — Бёрдок! — рявкнула она. — Стой! Она оттащила сына и толкнула его в другую комнату, а затем помогла Кориолану подняться. Он встал, вытирая разбитую губу рукавом пиджака. — Не лезь! — Бёрдок взял мать за руку, но она шлёпнула его по щеке свободной. — Он убил их! Он убил Эбернети, он убил Ленор Дав! Он хуже, чем все, кого я ненавидел в дистрикте! Кориолан смотрел на него и молчал. Потом заговорил — тихо, почти спокойно: — Я не мог не ответить за действия твоего друга. Публично. Перед всем Панемом. Меня сочли бы слабым. И тогда погибли бы другие. Многие другие. Ты этого хотел? Хотел революции? Бунтов? Смертей? — Я хотел, чтобы мой отец был человеком! — выкрикнул Бёрдок. — Чтобы он проявил милосердие! Но ты не человек, ты не мой отец. Ты — система. Ты — Капитолий. Ты — всё, что я ненавижу. Он повернулся и ушёл в лес. Они с Кориоланом не общались три года. Возможно, они не разговаривали бы больше, если бы не Люси Грей… В сырую, промозглую осень она заболела. Сначала — обычный кашель, потом — жар, потом — хрипы в груди. Врач из Дистрикта разводил руками: лекарства кончились, антибиотиков из Капитолия давно не присылают. Бёрдок дежурил у постели матери и понимал, что она умрёт, если не действовать. Он не спал трое суток, перепробовал все народные средства: от трав до компрессов. Ничего не помогало. Оставался один выход. На это Бёрдок не решился бы никогда. Но здесь не стоял вопрос о собственной гордости и достоинстве. Здесь стоял вопрос о жизни матери. Он написал отцу. Письмо было коротким — всего три слова: «Мама умирает. Помоги». Кориолан появился через два дня в компании двух врачей из президентского медицинского корпуса, с полными чемоданами лекарств, с кислородной маской. Он вошёл в хижину, даже не взглянув на сына, и до утра не выходил из комнаты Люси Грей. Она оправилась через три дня, выкарабкалась. Врачи уехали через неделю, оставив лекарства и инструкции. Люси Грей лежала в постели, бледная, но уже улыбающаяся. Кориолан стоял на крыльце, курил, ожидая своего доверенного водителя. Бёрдок вышел к нему. — Спасибо, — сказал он глухо, доставая сигарету. — Не за что. — Я был несправедлив к тебе. Не во всём. Но во многом. Кориолан посмотрел на сына. Бёрдоку уже исполнилось двадцать три. Он уже женился на Астрид. Он стал мужем и главой их маленькой семьи. И в его глазах больше не было ненависти. Только усталость. Только понимание. — Я рад, что ты позвал меня, — сказал Кориолан. — Я всегда приеду. Всегда. Бёрдок кивнул. Они не обнялись — это было бы слишком трудно для обоих. Но впервые за долгие годы они посмотрели друг на друга без вражды. Спустя десять после этого Люси Грей умерла. Тихо. Во сне. В своей постели, в хижине у озера, с открытым окном, в которое дул летний ветер. Бёрдок нашёл её утром — она лежала, словно уснула, и на губах её застыла лёгкая улыбка. Кориолан узнал о её смерти через три месяца. Письмо пришло с запозданием — дистриктская почта работала плохо, а осведомители не сразу сообразили, что сообщение такой важности нужно передавать немедленно. Он выехал в тот же день, когда узнал. Астрид, которая оказалась дома, привела его в лес, прямо к могиле Люси Грей. Он стоял, не решаясь выпустить из рук букет из белых роз, не в состоянии даже пошевелиться. Ему казалось, что на месте его сердца теперь зияла чёрная дыра, которая поглощала все чувства: горе, вину, любовь. Он не заметил, как из леса на поляну вышел Бёрдок. Сын возвращался с охоты: за спиной лук и тушка лисы. Завидев фигуру у могилы, он сперва остановился. Потом подобрался ближе. Узнал. И кинулся. — Ты! — Его голос сорвался. — Ты даже на похороны не успел! Ты не видел, как её закапывают! Ты не стоял у её могилы, когда все прощались! Ты приехал через три месяца! Через три месяца, Сноу! Кориолан не защищался. Он стоял под дождём, глядя на сына, и молчал. — Нам надо поговорить, — сказал он наконец. — Пожалуйста. Не здесь. Дома. Бёрдок дышал тяжело, сжимая кулаки. Но что-то в голосе отца — может быть, усталость, может быть, боль, — заставила его кивнуть. Они вошли в дом Эвердинов. Внутри было тихо — Астрид ушла на работу с Прим, а Китнисс отправили в школу. Бёрдок сел за стол. Кориолан остался в дверях. — Долго говорить я не собираюсь, — железным тоном начал Бёрдок. — Ты всегда приезжал лишь тогда, когда тебе было удобно. Да, ты давал деньги, книги, лекарства. Но тебя не было рядом. Если бы ты знал, как она уставала, пока я не вырос… как она плакала от бессилия, когда в Дистрикте не давали работу. И всё равно она ждала тебя в свои последние часы. А тебя не было. Кориолан смотрел в упор в его глаза, в свои глаза, и их холод пробирал до дрожи. — Я делал всё, что было в моих силах, — сказал он. — Она говорила, что никого не любила так сильно, как тебя и меня. В бреду она что-то говорила о тебе, о каком-то Сеяне Плинте, об Играх, в которых она участвовала. Она звала тебя. И я обещал, что ты скоро приедешь. И ей снова станет легче… Забавно… — Что тут забавного? — Мне казалось, что она терпит тебя ради моей безопасности. А её любовь была к тебе искренней. Но моей любви никогда не было. И поэтому уходи. Не возвращайся больше ни в Дистрикт-12, ни в этот дом. Клянусь, если я увижу тебя здесь, то убью. — Так ты платишь мне за мою заботу о тебе? — Большую часть жизни я прожил без тебя. Как и она. Бёрдок встал и направился к нему. — Я провожу тебя. На пороге они остановились. Бёрдок достал из шкафа старый оранжевый шарф. Тот самый, который Кориолан когда-то давно подарил Люси Грей. — Она велела мне отдать этот шарф. Сказала, что он должен быть у тебя. Кориолан взял шарф. Пальцы предательски дрожали. Дверь захлопнулась перед его лицом. Кориолан стоял на крыльце, прижимая к груди оранжевый шарф, и дождь хлестал его по лицу, смешиваясь со слезами, которых он не стыдился. В ту ночь он уехал. И больше никогда не возвращался в Дистрикт-12 при жизни сына. Только после его смерти. Только к его дочерям. Это расставание ударило по нему сильнее всего. В тот год он болел трижды — тяжело, с лихорадкой, с бредом, в котором звал Люси Грей. Врачи не находили причин. Говорили: переутомление, возраст, нервы. Но он знал. Это была не болезнь. Это была расплата за всё, что он сделал и чего не сделал. За каждую встречу, на которую опоздал. За каждое слово, которого не сказал. За каждую минуту, которую украл у неё и у сына. Он выжил, конечно. Он всегда выживал. Но что-то в нём умерло вместе с ней. И больше никогда не ожило.