Наследница певчих птиц

Сенека Крейн явился в президентскую резиденцию во время заседания правительства. Запыхавшийся, с влажным от пота лбом и папкой, которую прижимал к груди. Он так спешил, что волосы растрепались, и от укладки не осталось и следа. Впрочем несмотря на его неожиданный визит, президент Сноу достаточно быстро завершил заседание правительства и пригласил визитёра в свой кабинет. — Я вас внимательно слушаю, — Сноу предложил ему воды. Крейн щедрыми глотками опустошил стакан и, поставив тот со звоном на стол, принялся докладывать: — Господин президент, я счёл необходимым доложить вам лично о результатах тестирования трибутов. До того, как они перейдут к СМИ. После нашего последнего разговора я подумал… — Вы правильно подумали, — самому Сноу принесли в кабинет свежесваренный кофе и тост с маслом и красной рыбой. Он с отвращением посмотрел на еду и отодвинул тарелку с тостом от себя в сторону. В последнее время еда не вызывала удовольствия. Она казалась безвкусной, как бумага. Ел он только потому, что телу требовалось где-то брать энергию. Голодная голова — дурной советчик. Особенно, если она непрерывно раскалывается от боли. — Передайте мне папку. Крейн положил стопку документов на стол и сел в кресло. Сноу посмотрел оценки. Он делал вид, что его интересуют первые дистрикты. Но стоило посмотреть на Двенадцатый… удивления он сдержать не мог. — Одиннадцать баллов? — он поднял глаза на Крейна. — Вы присудили трибуту из Двенадцатого столь высокую оценку? У него в голове не укладывалось. Одиннадцать баллов дали девушке из дистрикта, на которую ментор-пьяница обратил внимание только после угроз президента! Этот результат сравним с оценками профи. — Да, её выстрел впечатлил всех, — будничным тоном отозвался Крейн, и в его голосе послышалось искреннее восхищение. — За дерзость? — Сноу захлопнул папку. — За то, что она выстрелила в вашу голову? — В яблоко, сэр, — поправил Крейн и вдруг осёкся, столкнувшись взглядом с президентом. — Она выстрелила в яблоко, и её меткость поразила всех распорядителей… — В яблоко, — повторил, передразнивая его, Сноу. — Вы хоть представляете, что было бы, если бы стрела попала в кого-то из распорядителей, а не в яблоко? Вы понимаете, какой сигнал этот поступок подаёт другим трибутам? Можно стрелять в представителей Капитолия и получать за это высший балл, а не возмездие! Крейн замер. Его лицо покрылось бледными серыми пятнами. Несколько раз он открывал рот, но не мог ничего ответить. — Я… я не подумал об этом, господин президент. Мы были так впечатлены её меткостью… — Впечатлены, — повторил Сноу, скривив губы. Он надеялся, что отвращение выглядит натурально, что он хорошо замаскировал собственное восхищение, потому что сердце его забилось чаще от ощущения, что его внучка заставила распорядителей трепетать. В его душе поднималась гордость за Китнисс и за Бёрдока, который обучил стрельбе из лука дочь. — Вы должны впечатляться дисциплиной, Сенека, а не дерзостью. Вы допустили роковую ошибку. Контролируйте дальнейшие обстоятельства. Я не просто так доверил эти Игры именно вам. Крейн часто закивал, пятясь к двери. — Да, господин президент. У меня всё под контролем, не сомневайтесь. Он исчез так быстро, словно за ним гнались мутанты. Сноу проводил его взглядом и позволил себе короткую, скупую усмешку — исключительно для себя. Пусть Крейн думает, что президент недоволен дерзостью трибутки. Пусть все думают. Главное — результат. Одиннадцать баллов. Китнисс будто уже в утробе матери держала лук. Она родилась с дерзостью Люси Грей. Она упрямо не хотела сдаваться, как когда-то не хотел сдаваться сам Кориолан. Её поступок граничил с безумием. И в этом была её победа. Она попала в самое сердце капитолийской публики. Но чем дольше Сноу смотрел на цифру «одиннадцать», тем отчётливее понимал: дело не только в меткости. Это не просто прохождение заключительного тестирования. Это вызов. Публичный. Вызов его власти. Годами дистриктам внушали, что любое сопротивление бесполезно. Но тут скромная девушка из Двенадцатого, которую списали со счетов ещё до старта Игр, стала диктовать свои правила. Она выстрелила в ложу распорядителей не столько ради очков, сколько ради того, чтобы показать: я здесь, я вас не боюсь, вам меня не сломить. Выход на параде трибутов уже сделал её символом, и потому публика простила бы ей любую выходку. В Кориолане Сноу боролись два человека. Первый — дед, который чувствует искреннюю гордость за старшую внучку. Дед, который хочет, чтобы она выжила, чтобы победила. Чтобы она принесла славу своему Дистрикту. И чтобы весь Панем узнал, что она не просто дочь шахтёра, не просто очередная пешка. В её жилах течёт кровь, способная изменить мир. Второй — президент, построивший империю на порядке и страхе. Он знал, как опасны бывают подобные символы. Победа Китнисс и её скрытая, подсознательная борьба вдохновят дистрикты. Люди увидят — Капитолию можно дать отпор. Если девчонка из дальнего дистрикта сумела бросить вызов, не пресмыкаться, начнётся цепная реакция. Её пламя разгорится далеко за пределами Арены. Он хочет спасти её. Но спасая её, он рискует разрушить всё, что строил так долго. Противоречие отравляло его. Сноу закрыл глаза. В висках пульсировала боль. В темноте век снова всплыло лицо Бёрдока, уже взрослого, ставшего отцом. «Ты даже на его похороны не успел». Он не успел тогда, не успел к рождению, не успел к первым шагам. И к смерти тоже не успел. Всю жизнь он опаздывал там, где действительно должен был быть. Он должен Бёрдоку и Люси Грей. Он не может позволить себе опоздать сейчас. Не с Китнисс. Позже он затребовал у Крейна досье на каждого трибута: без союзников не выиграть на Арене. Сноу открыл документ и погрузился в чтение. Он искал то, что способно помочь Китнисс, и что для неё может стать угрозой. Первое, что он изучил, было досье Пита. Сын пекаря показал хорошие результаты по физической силе. Не рекордные, но заметно выше среднего. Распорядители отмечали его выносливость, умение работать с тяжестями, способность долго обходиться без отдыха. Под метанием ножей стояла пометка: «Средне». Под стратегическим мышлением: «Выше среднего». Общий вердикт: может стать неожиданным фактором, если переживёт бойню у рога изобилия. Китнисс… О, Китнисс. Он читал её досье с особым вниманием. Замечания распорядителей были сухими, почти презрительными. «Аутсайдер». «Необученная». «Эмоционально нестабильна». «На данном этапе интереса для спонсоров не представляет». И тут же — пометка кого-то из финансового отдела: «Перспективный актив для манипуляций ставками. При правильной подаче возможен резкий рост коэффициентов с последующим обвалом». Они хотели на ней заработать. Они видели в ней не бойца, а инструмент для азартных игр. Раздуть интерес, привлечь ставки, а когда она погибнет — собрать куш. Кориолан захлопнул папку. Внутри у него закипала холодная, знакомая ярость. Та самая, что помогла ему выжить в юности, когда у него не было ничего, кроме имени. Та самая, что вознесла его на вершину. Но сейчас к ней примешивалось что-то ещё — отчаяние. Потому что он был один. Потому что ему не с кем было разделить этот страх. Ливия мертва. Люси Грей мертва. Бёрдок мёртв. Все, кто знал его настоящего, ушли. Остался только он — старый, седой, с больной головой и ледяными глазами. И девушка на Арене, которая даже не знала, что он её родной дед. Её главный соперник — Катон. Парень из Второго дистрикта, профессиональный убийца с детства. В его досье были только превосходные оценки. Сила, ловкость, владение мечом, психологическая устойчивость, готовность убивать без колебаний. Распорядители ставили на него как на вероятного победителя. Если Китнисс столкнётся с ним один на один, у неё не будет никаких шансов. Значит, нужно исключить это столкновение. Или подготовить её так, чтобы она могла его избежать. И ещё — союзники. Он думал об этом с самого утра. Мутанты в конце Игр — это ловушка, из которой в одиночку не выбраться. Ей нужен кто-то рядом. Кто-то, кто прикроет спину. Пит? Возможно. Но Пит может отделиться на данном этапе… такое часто происходит между трибутами из одного дистрикта. Они боятся привязываться друг к другу. Это может сыграть с ними злую шутку на Арене. Сноу отодвинул папку. Решение было принято. Нужно было действовать. Нельзя допустить, чтобы Пит отделился. И спонсоры… он нажал на кнопку вызова: — Подайте мне машину к особняку Хэвенсби, срочно. Плутарх Хэвенсби встретил его в холле своего особняка — несколько удивлённый, замотанный, будто выдернутый с какого-то особо важного дела, но, как всегда, безупречно вежливый. На нём был домашний бархатный пиджак насыщенного лилового цвета, а на шее бабочка с блёстками. — Мистер президент? Какая неожиданная честь. Позвольте предложить вам… — Мне нужна встреча, — перебил его Кориолан. — С командой подготовки Двенадцатого дистрикта. Сегодня. В закрытой обстановке. Вы организуете это, Плутарх. Хэвенсби чуть приподнял бровь. — Команда Двенадцатого? — переспросил он. — Это довольно необычный запрос, господин президент. Могу я поинтересоваться, с чем связано такое внимание к аутсайдерам? — Можете, — кивнул Сноу. — Но я не обязан отвечать. Во взгляде Плутарха промелькнуло что-то: не то любопытство, не то недоумение. Кориолан смотрел на него в упор. Он уже не в первый раз проверял Хэвенсби, однако тот всегда выказывал особую лояльность власти. Не подкопаешься. Однако во время последнего приёма он слишком явно выражал восхищение Двенадцатым дистриктом. А с чем связано его внимание к аутсайдерам? Ответит ли Плутарх на этот вопрос? Впрочем, у Кориолана слишком мало времени, чтобы играть в угадайку. Если Хэвенсби — враг системы, то он станет спонсором для Китнисс. Потом от него не составит труда избавиться. — Я всё устрою, — невозмутимо сказал Плутарх после короткой паузы. — Через час в моей гостиной. Там уже накрыт стол. Вы можете отужинать. Команда Двенадцатого будет здесь. Положитесь на меня. — Я и полагаюсь, — ответил Сноу. — Мне надо, чтобы они были здесь через полчаса. Их сорвали с ужина. Буквально. Эффи только-только потянулась за коктейлем, когда в дверь их апартаментов ворвались миротворцы. Никаких разъяснений, только требование: «Вставайте, срочно, машина уже ждёт внизу». Цинна и Порция медленно поднялись со своих мест, но Хеймитч даже не пошевелился. Он сидел с хмурым выражением лица, держа в руке виски. — Невежливо вот так срывать ужин, — сказал он. — Я встану, как только допью… Миротворец шагнул вперёд, и в комнате запахло угрозой. Эффи подхватила Хеймитча под локоть: — Поехали, — процедила она сквозь зубы. — Просто встань и поехали. Он посмотрел на неё. Её припудренное лицо казалось более бледным. — Ладно, — бросил он, лениво поднимаясь. — Прокатимся. В машине было темно, тесно и душно. Эффи вцепилась в сумочку и надломленно улыбалась. Никто не понимал, куда их везут. Может быть, на допрос, может быть, в тюрьму. А то и вовсе казнить — за дерзость их подопечной. За то, что она, Эффи, не уследила за девчонкой, не научила её смирению… она предупреждала Хеймитча: этот выстрел до добра их не доведёт. Всю дорогу она репетировала извинения. Придумывала историю о том, что уже провела с нахалкой Эвердин воспитательную беседу, а Хеймитч и вовсе отругал её. Конечно, никто никаких бесед не проводил. Наоборот, все праздновали неожиданный успех Китнисс. Но президенту об этом не следует знать. Самым эмоционально стабильным был Цинна. Он держал Порцию за руку и обещал ей, что всё будет хорошо. Когда машина свернула к воротам особняка, сердце Хеймитча пропустило удар. Он узнал этот дом. Высокие кованые ворота. Подъездная аллея, обсаженная кипарисами. Мраморные ступени и массивная дубовая дверь с бронзовым молотком в виде головы льва. Дом Хэвенсби. Двадцать пять лет назад его уже привозили сюда — сразу после того, как он на параде трибутов положил тело мёртвой девочки из Двенадцатого прямо перед ложей президента. Тогда он был молод, напуган, зол. Сноу привели сюда же для разъяснительной беседы на тему того, почему так делать непозволительно. Хеймитч сглотнул. Во рту появился кислый привкус — тот самый, что преследовал его все эти годы, сколько бы он ни пил. Он вдруг снова стал мальчишкой, которого вели по этому коридору, заломив руки за спину. Стены давили. Потолок нависал. Запах дорогого дерева и воска смешивался с запахом страха. Когда их провели в гостиную, он едва не споткнулся о порог. Бархатные портьеры. Кресла с высокими спинками. Ничего не изменилось. Как будто четверть века не прошло. Он едва заметно потряс головой, отгоняя наваждение, и плюхнулся на диван. Пусть Сноу не думает, что он боится. Пусть видит: ему наплевать. — Господин президент! — выпалила Эффи с порога, и слова полились из неё сплошным потоком, как вода из прорванной трубы. — Я хочу принести вам самые глубочайшие, самые искренние извинения за поведение моей трибутки! То, что она сделала на тестировании, — это совершенно непозволительно! Так трибуты не должны себя вести! Я говорила ей, разъясняла, но эта наглая девчонка… Мы с мистером Эбернети уже провели с ней самую строгую воспитательную беседу, и я уверяю вас, что подобное больше никогда не… — Мисс Тринкет, — прервал её Сноу, и его голос, хотя и негромкий, заставил её умолкнуть на полуслове. Она замерла с открытым ртом, всё ещё дрожа. — Мисс Тринкет, — повторил он, и теперь в его тоне не было ни гнева, ни угрозы — только усталая, почти снисходительная интонация человека, который видел слишком много испуганных подчинённых, чтобы тратить на них злость. — Я пригласил вас сюда не для того, чтобы наказывать. Оценки Китнисс уже выставлены, и я считаю их справедливыми. И вы нужны мне как раз для того, чтобы поговорить о ваших трибутах. Но, как мне доложили, вы не успели поужинать. Прошу к столу, разделите со мной трапезу. Эффи моргнула. Потом ещё раз. Её улыбка дрогнула, но не исчезла. — Вы… это… такая честь для нас. Около камина стоял Плутарх Хэвенсби. Он ничего не говорил, лишь наблюдал, заложив руки за спину. — Плутарх, будьте добры, распорядитесь, чтобы подали ещё приборы и горячее. Мисс Тринкет, не стесняйтесь, проходите к столу. Цинна, Порция — вы тоже. Мистер Эбернети? — Он повернулся к Хеймитчу, который так и сидел на диване, не шевелясь. — Вы не присоединитесь? — Я не голоден, — глухо ответил тот. Президент кивнул, будто ничего не произошло. Эффи ошеломлённо опустилась на стул, который слуга отодвинул для неё, и лишь на долю секунды обернулась к Хеймитчу. — Мисс Тринкет, — произнёс Сноу, когда слуги внесли новые блюда, — как ваши трибуты устроились? Довольны они? Что им приносят в качестве угощений? Эффи расправила плечи. Её улыбка лишилась прежней натянутости. — Благодарю вас, всё просто великолепно! Они ошеломлены и рады такому гостеприимству, которое способен оказать Капитолий. Китнисс, например, в восторге от горячего шоколада. Я заказываю его каждый вечер для неё. И эти заварные пирожные с фруктами… она никогда не пробовала ничего подобного. — Рад это слышать. — Сноу улыбнулся и обратился к Цинне. — А вы, Цинна, как вам работается? Образ огненной девушки — как он родился? Цинна, в отличие от Эффи, держался спокойно и с достоинством. Он говорил о своём дизайне, как художник о творении — с гордостью, но без хвастовства. — Честно говоря, господин президент, я придумал его сразу после того, как увидел Китнисс. Я понял, что необходимо подчеркнуть её исключительность, ведь она первый доброволец из Двенадцатого, а не просто очередной трибут. Они шахтёры, поэтому я подчеркнул её внутренний огонь внешним. — И вы блестяще справились. — Кориолан кивнул. — А что юноша? Пит? Что вы можете сказать о нём? Эффи вдруг погрустнела. — Честно говоря, господин президент, мы почти ничего о нём не знаем. Сегодня он ушёл тренироваться отдельно. Один. Без Китнисс. Мы пытались расспросить, но он… он замкнутый. Сказал только, что хочет сосредоточиться на своей стратегии. Такое часто происходит перед началом Игр. Хеймитч заметил, как Сноу сжал подлокотник кресла. Внешне он оставался абсолютно спокоен. Даже улыбнулся. — Что ж, у каждого трибута своя стратегия, — произнёс он светским тоном. — Благодарю вас, господа, за интересный разговор. Вы свободны. Кроме вас, мистер Эбернети. Задержитесь ненадолго. Цинна, Порция и Эффи поднялись, попрощались и вышли. Эффи на прощание бросила на Хеймитча тревожный взгляд — она всё ещё боялась, что этот кошмарный вечер закончится чем-то ужасным. Когда дверь за ними закрылась, в гостиной остались трое: Сноу, Хеймитч и Плутарх, который так и стоял у камина. — Плутарх, — сказал Сноу, не оборачиваясь. — Оставьте нас. Хэвенсби нахмурился, будто его только что нахально оскорбили. Он склонился к самому уху президента и прошептал — так тихо, чтобы слышал только Сноу: — Господин президент, вы рискуете своей безопасностью. Этот человек непредсказуем. Позвольте хотя бы надеть на него наручники, — он бросил короткий взор на Хеймитча. — От греха подальше. Сноу чуть повернул голову, и его губы тронула едва заметная усмешка. — Не переживайте, Хэвенсби, мы всего лишь побеседуем. На лице Плутарха было заметно колебание, но спорить он не посмел. Выпрямившись, он бросил на Хеймитча предостерегающий взгляд и вышел из гостиной. Дверь за ним закрылась беззвучно, и Хеймитч снова почувствовал себя подростком, не способным противостоять тирану. Тишина звенела в ушах. Хеймитч смотрел на президента и чувствовал, как внутри нарастает паника — та самая, которую он глушил алкоголем все эти годы. — Смотрю, ты помнишь этот дом, — произнёс Сноу, усаживаясь в кресло. — Я подумал, что это подходящее место для нашего разговора. Символичное. — Странное, — глухо ответил Хеймитч. — Я привёз тебя сюда, чтобы поговорить о твоих трибутах. — Сноу откинулся на спинку. — Мелларк тренируется один. В сложившейся ситуации это недопустимо. Однако не заставляй его возвращаться к Китнисс во время тренировки. Надо настроить мальчика на правильные слова во время интервью. Любовная линия. Несчастная. Он всегда любил её, она узнает об этом только во время интервью… Хеймитч долго молчал. Потом поднял глаза на президента. — Идея-то не хилая, — произнёс он. — Капитолий такое любит. — Значит, проблем с этим у тебя не возникнет? — спросил Сноу. — Дело в том, — Хеймитч сжал челюсти, — что это должен сделать он. Пит. Сам. По своему желанию. А не потому, что ты приказал мне, а я приказал ему. Капитолийцы почуют ложь за милю. Сноу смотрел на него, не перебивая. — Время поджимает, я не могу тратить его на пустые уговоры какого-то сопляка, — произнёс он наконец. — Я поговорю с ним, как ментор, — ответил Хеймитч. — Расскажу, почему он должен это сделать. — А если он заупрямится? Хеймитч встретил взгляд Сноу. — Тогда ты сделаешь то, что всегда делал. Пауза. Сноу обдумывал услышанное. — По рукам, — ответил он. — Но имей в виду, если Мелларк не заговорит о любви перед камерами… Он не договорил. Хеймитч понял. — Я сделаю это, — сказал он. — Но взамен я прошу оставить их обоих в живых, если шанс подвернётся. Если выйдет, что они выберутся вдвоём. — Смеешь ставить мне условия? — Это просьба. Не условие. — Ты понимаешь, как это будет выглядеть? Да это самый настоящий плевок в сторону Капитолия. — Я должен дать Мелларку какие-то гарантии, чтобы он был посговорчивее. — Я подумаю. А теперь иди отсюда. Готовь своих трибутов. Интервью уже завтра. Хеймитч поднялся и пошёл к двери. Уже взялся за ручку. — И ещё кое-что, Эбернети. Он замер. Не обернулся. Слышал, как Сноу поднялся с кресла и сделал несколько шагов — теперь президент стоял у него за спиной, в нескольких футах. — Мисс Тринкет, — произнёс Сноу, и в его голосе появилась та особая, почти интимная интонация, от которой у Хеймитча похолодело внутри. — Эффи. Она очень заботлива к тебе, не так ли? Опохмелительный кофе по утрам. Бутылки по вечерам. Иногда задерживается в твоих апартаментах дольше, чем того требует протокол. Весьма трогательно. Хеймитч не шевелился. Его пальцы, сжимавшие ручку двери, побелели. — Она хорошая женщина, — продолжал Сноу. — У неё достойная репутация, положение в обществе, друзья. У неё вся жизнь выстроена — как карточный домик. Красивый, но хрупкий. Пауза. Шаги. Сноу подошёл ещё ближе — теперь Хеймитч чувствовал его присутствие кожей. — Если ты откажешься работать на моих условиях, — голос президента упал до шёпота, — если хоть что-то пойдёт не по плану, я разрушу её домик. Я превращу её жизнь в кошмар. Но винить во всём она будет тебя. Каждое утро она будет просыпаться и жалеть, что когда-то позволила себе поцеловать Хеймитча Эбернети. Хеймитч стоял как каменный. — Ты понял меня? — спросил Сноу. — Понял, — выдавил Хеймитч. — Вот и прекрасно. Иди. Хеймитч вышел. Дверь за ним закрылась. Кориолан остался один. Он стоял у камина, глядя на догорающий огонь, и чувствовал только усталость. Ни торжества, ни удовлетворения. Он подумал о Люси Грей. О том, что она сказала бы, если бы увидела его сейчас. «Ты опять используешь любовь как оружие, Корио». Да. Потому что это единственное оружие, которое никогда не промахивается. Он вышел из гостиной. В холле его ждал Плутарх. — Надеюсь, разговор прошёл продуктивно, господин президент? — Вполне. — Сноу зашагал быстрее, будто хотел скорее удалиться из этого места. — Благодарю за гостеприимство, Плутарх. Всё, как всегда, на высоте. Он направился к выходу. Хэвенсби пошёл рядом — хозяин дома, провожающий гостя. На пороге, когда массивная дубовая дверь уже была открыта и холодный ночной воздух хлынул в холл, Сноу остановился. Он повернулся к Плутарху — медленно, почти лениво — и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Хэвенсби выдержал взгляд. Сноу шагнул ближе — вплотную. Он поднял руку и поправил бабочку на шее Плутарха — та сидела идеально, но жест был не о бабочке. Пальцы президента коснулись ткани с той особой, почти интимной аккуратностью, с какой касаются лезвия ножа. — Меня удивляет, — произнёс Сноу негромко, — как легко вы соглашаетесь пустить в свой дом людей из дистриктов. В частную резиденцию. Без протокола. Без охраны. Он отпустил бабочку и чуть отступил. — Спасибо, что идёте на такие риски ради меня, Плутарх. Я это ценю. И запоминаю. Улыбка Хэвенсби не дрогнула. Но что-то в его глазах — на долю секунды — изменилось. Словно тень пробежала по воде. — Для меня честь служить вам, господин президент. Любым способом. — Вот и прекрасно. — Сноу кивнул и вышел в ночь. Машина тронулась. Кориолан сидел на заднем сиденье, глядя на удаляющийся особняк, и думал о том, что Плутарх Хэвенсби — слишком умён, слишком спокоен и слишком вежлив. Такие люди опаснее всего. Они не нападают в лоб. Они ждут. Наблюдают. Собирают информацию.