Запретный поцелуй

Хван Хёнджин никогда не задумывался о смысле жизни. Смысл был прост: нравиться себе и нравиться другим. В свои семнадцать он уже знал силу своего лица — острого, красивого, с чуть дерзким разрезом глаз и вечной полуулыбкой, которая обещала ровно то, чего не следовало обещать. Он был популярен. Не потому, что старался — просто люди тянулись к нему, как мотыльки на свет. Девушки вздыхали на переменах, парни хотели дружить, учителя закрывали глаза на прогулы. Хёнджин брал от жизни всё: шумные компании, ночные гулянки, чужие губы, которые он забывал на следующее утро. — Опять новую заметку в раздевалке читал? — лениво спросил Минхо, его лучший друг и главный наблюдатель за хёнджиновским хаосом. — Три. За один день — усмехнулся Хёнджин, откидываясь на спинку стула. — Скучно. Минхо закатил глаза. — Ты невыносим. — Знаю — Хёнджин подмигнул. Он любил лёгкость. Любил флирт, любил чувствовать, что его хотят. Секс без обязательств, улыбки без имён, утра без сожалений. Он никому не обещал вечности, потому что сам в неё не верил. Вечность — это скучно. А Хёнджин боялся скуки больше, чем чего бы то ни было. Иногда он замечал в коридорах школы одно лицо. Золотистые волосы, которые вечно падали на глаза. Огромные карие глаза, смотрящие на мир с таким удивлением, будто каждый день — чудо. Мальчик, которого все называли «ангелом» за его спиной, а иногда и в лицо — без злобы, скорее с умилением. Ли Ёнбок. Феликс. Хёнджин знал о нём ровно то, что знали все: отличник, тихоня, из религиозной семьи. Никогда не задерживается после восьми. Никогда не повышает голос. Учителя его обожали, одноклассники иногда подкалывали — но мягко, как младшего брата, который ещё не научился ругаться матом и, кажется, вообще не знает, откуда берутся дети. Хёнджин пару раз ловил на себе его взгляд — быстрый, испуганный, который тут же отводился в сторону. Он думал тогда: «Милый. Как щенок». И шёл дальше. Феликс был из другого мира. Того, где по воскресеньям пахнет ладаном, а поцелуй до свадьбы — уже почти грех. Хёнджин не лез в этот мир. Ему хватало своего. Этим мирам не суждено было столкнуться. Или всё-таки суждено? Феликс любил тишину. В тишине было безопасно. Никто не задавал вопросов, никто не смотрел с жалостью или любопытством. Он мог просто быть — сидеть у окна, читать, вдыхать запах школьных стен и ни о чём не думать. — Феликс, ты вообще целовался когда-нибудь? — спросила как-то Чонъён, самая болтливая девушка в классе. Феликс тогда покраснел так сильно, что все засмеялись. А он спрятал лицо в ладонях и прошептал: «Нет». Он и правда никогда не целовался. Даже не думал об этом. Ну, почти не думал. Иногда, когда он засыпал, в его воображении появлялся размытый образ — чьи-то руки, чьи-то губы. Но Феликс прогонял эти мысли как что-то постыдное. Мама говорила: «Целоваться только со своим истинным и то только после свадьбы». Папа молча кивал, и в его глазах была такая непоколебимая уверенность, что Феликсу становилось стыдно за свои глупые фантазии. Он был хорошим мальчиком. Послушным. Правильным. Но иногда, когда по коридору проходил Хван Хёнджин — такой красивый, такой дерзкий, с этой вечной ухмылкой, от которой у всех девочек подкашивались колени, — Феликс ловил себя на мысли, что смотрит на него дольше, чем следовало. Хёнджин был из другого мира. Того, где целуются просто так, где гуляют ночью, где никого не спрашивают разрешения. Феликс боялся этого мира. И тянулся к нему. Их взгляды встретились однажды. Хёнджин посмотрел на него — ровно секунду, равнодушно, как на предмет мебели — и перевёл глаза. Феликс выдохнул с облегчением и почему-то расстроился. Они не разговаривали. Они были никем друг для друга. До того самого дня. --- Это был обычный день когда мир Хван Хёнджина перевернулся с ног на голову. Вернее, с верхней ступеньки лестницы — вниз. Феликс опаздывал. Впервые в жизни. Зачитался в библиотеке, пропустил звонок, и теперь ноги несли его быстрее ветра. — Простите, простите — шептал он на ходу, оббегая учительницу с кипой тетрадей. Лестница. Вниз. Две ступеньки за раз. Сердце колотится где-то в горле. Ещё один пролёт — и он на первом этаже. Он не заметил человека, который поднимался снизу. Удар. Толчок. Чьи-то руки, хватающие его за талию. Потеря равновесия. Феликс вскрикнул — и они полетели вниз. Три ступеньки. Три удара грудью о чужие рёбра. А потом — мягкое, тёплое, неожиданное. Их губы встретились. Мир остановился. Феликс не мог дышать. Не мог думать. Он чувствовал только одно — чужие губы на своих. Тёплые. Сухие. И пахнущие мятой и кофе. А потом он понял, что пахнет не только этим. Его собственный блеск для губ — вишнёвый, который он нанёс утром — теперь был на чужих губах. Вкус вишни. И в этот момент что-то щёлкнуло. В груди, там, где сердце, вдруг разлилось тепло — незнакомое, всепоглощающее. Как будто кто-то зажёг спичку в тёмной комнате. Как будто тысяча невидимых нитей натянулась между ним и этим парнем, которого он почти не знал. Феликс почувствовал это всем телом. Каждой клеткой. Это было страшно. Это было правильно. Истинные. Поцелуй длился не больше секунды. Но для Феликса он растянулся в бесконечность. Он открыл глаза — и увидел его. Хёнджин. Хван Хёнджин лежал под ним на ступеньках, его тёмные глаза были широко распахнуты, а на губах — этот чёртов вишнёвый блеск. Феликс отпрянул так резко, будто его ударило током. Он откатился в сторону, сел на холодный пол и прижал дрожащие пальцы к своим губам. — О боже… о боже, простите! — затараторил он, не глядя на Хёнджина. Голос срывался на писк, щёки горели так, что, казалось, сейчас задымятся. — Я не специально, я бежал, я не увидел, мы столкнулись, я… я… это вышло случайно! Пожалуйста, не подумайте ничего плохого, я не хотел вас целовать! Я правда не хотел! Я никогда никого не целовал, я вообще не умею, это нечаянно, мне очень стыдно, простите меня, пожалуйста-пожалуйста, простите! Слова лились потоком, бессмысленным и паническим. Феликс сжимал пальцы так сильно, что они побелели. Он боялся поднять глаза. Боялся увидеть презрение. Или смех. Он не видел, как Хёнджин медленно сел на ступеньке, не отрывая от него взгляда. Хёнджин не сразу понял, что произошло. Одна секунда — он поднимается по лестнице, думает о том, где курить после уроков. Следующая — на него падает что-то лёгкое, пахнущее ванилью и чем-то сладким. Потом — падение. Чья-то талия под его ладонями. И губы. Мягкие. Сладкие. Со вкусом вишни. «Истинные» — подумал он, и слово это ударило под дых. Он не верил в сказки. Не верил в судьбу. Но тело знало лучше головы. Тело тянулось к этому мальчику, как к источнику света. В первую секунду Хёнджин опешил. Во вторую — его накрыло. Он не знал, что это было. Желание? Любопытство? Что-то другое, низкое и голодное, что проснулось в нём от одного короткого прикосновения? Он смотрел на парня, который сидел на полу рядом, красный как помидор, и тараторил без остановки. Золотистые волосы растрепались, огромные карие глаза блестели от слёз, а губы — эти чёртовы губы — всё ещё блестели вишнёвым блеском. Феликс. Тот самый церковный мальчик. Тот самый одуванчик, которого все считали невинным младенцем. Хёнджин вдруг понял, что хочет его. Не просто хочет — жаждет. До боли в пальцах. До мурашек по позвоночнику. Ему захотелось снова почувствовать этот вкус — вишнёвый, сладкий, запретный. Захотелось увидеть, как этот невинный мальчик краснеет под ним. — …и я больше никогда не буду бегать по лестнице, честное слово, я буду смотреть под ноги, пожалуйста, простите меня, я… — Замолчи — сказал Хёнджин. Феликс замер. И поднял на него глаза. Оленьи. Мокрые. Испуганные. Такие невинные, что у Хёнджина пересохло во рту. Он не думал. Просто сделал то, что хотел. Хёнджин резко подался вперёд. Его рука сгребла воротник школьной рубашки Феликса — белоснежной, накрахмаленной, идеальной. Другая рука легла на затылок, пальцы запутались в мягких светлых волосах. Он видел, как расширились глаза напротив. Как приоткрылись губы, чтобы сказать очередное «нет». Он не дал сказать. Он поцеловал его. На этот раз — не случайно. Намеренно. Жадно. Глубоко. Феликс издал приглушённый звук — «м-м!» — и его ладони упёрлись в грудь Хёнджина, пытаясь оттолкнуть. Но Хёнджин был сильнее. Он вжал его в пол, навис сверху, чувствуя, как бьётся сердце парня под его ладонями. Вкус вишни взорвался на языке. Сладкий. Пьяный. Запретный. Феликс сопротивлялся — секунду, две, три. А потом его пальцы, которые только что толкали Хёнджина, вдруг сжали ткань его куртки. И потянули на себя. Он перестал бороться. Хёнджин почувствовал это — момент, когда страх отступил перед чем-то другим. Когда Феликс, этот святой, правильный, божьего одуванчика мальчик, неумело, робко, но так отчаянно потянулся навстречу. Они целовались посреди лестницы. В двух шагах от того места, где кто-то мог их увидеть. В двух шагах от всего мира, который сказал бы, что это неправильно. Феликс таял в его руках. Его губы дрожали, дыхание сбивалось, а из горла вырывались тихие, растерянные звуки, которые сводили Хёнджина с ума. Когда они оторвались друг от друга, Хёнджин тяжело дышал. Он сидел на коленях, всё ещё прижимая Феликса к полу, и смотрел на него сверху вниз. Феликс выглядел так, будто его сбил грузовик. Его губы припухли и блестели, щёки пылали, а в глазах застыл шок — чистый, неподдельный, почти детский. Хёнджин усмехнулся. Криво. Красиво. — Вкусно — сказал он хрипло, облизывая нижнюю губу. — Ты всегда такой сладкий, церковный мальчик? Феликс смотрел на него расширенными глазами. Его губы шевелились без звука. — Ты… ты поцеловал меня — наконец выдохнул он. — Снова. — А ты не хотел? — Хёнджин наклонился ближе, и Феликс вжался в пол, не в силах отвести взгляд. — Хотел, чтобы я остановился? Феликс не ответил. Не смог. Потому что правда была страшнее любого «нет». Он не хотел, чтобы Хёнджин останавливался. И это был его первый, самый страшный грех. Феликс всё ещё не мог дышать. Он сидел на холодном полу, прижимая дрожащие пальцы к своим губам, которые горели. Которые всё ещё чувствовали чужие губы. Мяту. Кофе. И этот взгляд — тёмный, голодный, с прищуром, от которого внутри всё переворачивалось. Хёнджин стоял над ним. Не двигался. Просто смотрел сверху вниз, и в уголках его губ застыла та самая ухмылка — ленивая, самоуверенная, опасная. — Ты… — голос Феликса сел до шёпота. Он сглотнул, чувствуя, как горло саднит. — Ты… отпустишь меня? Вопрос прозвучал жалко. По-детски. Феликс ненавидел себя за эту дрожь в голосе, но ничего не мог поделать. Он боялся. Боялся этого парня. Боялся себя рядом с ним. Боялся того, что произошло у него в груди, когда их губы встретились — что-то огромное, тёплое, что разливалось по венам, заглушая голос рассудка. Истинные. Слово пульсировало где-то под рёбрами, и Феликс отчаянно пытался его игнорировать. Хёнджин наклонил голову. Чёлка упала на глаза. Ухмылка стала шире. — Нет — сказал он просто. Спокойно. Так, будто речь шла о погоде. Феликс замер. — Что? — Я сказал: нет — повторил Хёнджин, и в его голосе не было злости. Только лёгкая насмешка и что-то ещё — тёплое, почти нежное, что совершенно не вязалось с его образом. — Не отпущу. Сердце Феликса пропустило удар. Хёнджин опустился на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Феликс вжался спиной в ступеньку, не в силах отвести взгляд. Хёнджин был так близко — он чувствовал его дыхание на своих щеках, запах кожи и табака. — Испугался? — тихо спросил Хёнджин. Феликс не ответил. Не мог. Хёнджин усмехнулся и поднялся. А потом протянул Феликсу руку. — Вставай — сказал он. Феликс смотрел на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, на одном из которых поблёскивало простое серебряное кольцо. Он боялся прикоснуться. Боялся, что если снова дотронется до этого парня — уже никогда не сможет остановиться. Но он вложил свою дрожащую ладонь в его. Хёнджин сжал пальцы — крепко, уверенно — и рывком поставил Феликса на ноги. Тот покачнулся, и Хёнджин придержал его за локоть, не давая упасть. Они стояли так близко. Слишком близко. А потом Хёнджин сделал то, от чего у Феликса перехватило дыхание. Он поднял руку и осторожно — почти ласково — потрепал его по волосам. Золотистые пряди путались в пальцах, падали на лоб, и Хёнджин заправил их обратно, словно Феликс был чем-то хрупким. Драгоценным. — Ты… — прошептал Феликс, не веря своим глазам. — Тш-ш-ш — Хёнджин приложил палец к его губам. Тем самым, который только что был в его волосах. Улыбнулся — на этот раз без насмешки. Почти нежно. — Не дрожи так. Он наклонился ближе. Так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Феликс смотрел в его глаза — чёрные, глубокие, с золотыми искрами в глубине — и чувствовал, как тонет. — Ещё увидимся — прошептал Хёнджин, касаясь губами его уха. Голос был низким, хриплым, и от него по спине Феликса побежали мурашки. — Ангелок. Он отстранился. Улыбнулся своей кривой улыбкой. Развернулся — и начал подниматься по лестнице, не оборачиваясь. Феликс остался стоять внизу. Один. С дрожащими коленями и губами, которые всё ещё помнили чужой вкус. На последней ступеньке Хёнджин вдруг остановился. Феликс замер, не дыша. Но не обернулся. Он просто постоял секунду, сунул руки в карманы и свернул за угол, исчезнув из виду. И только тогда, когда его шаги затихли, Феликс позволил себе выдохнуть. Он прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и поднёс дрожащие пальцы к губам. Сердце колотилось где-то в горле. В груди всё ещё пульсировало то странное, всепоглощающее тепло, которое появилось в момент их падения. Истинные. Он не хотел в это верить. Молился, чтобы это оказалось ошибкой. Но тело знало лучше головы. И тело тянулось за Хёнджином, как цветок к солнцу. — Прости меня, Господи — прошептал Феликс в пустоту лестничной клетки. Голос сорвался. По щеке скатилась слеза. — Прости меня… Он не знал, о чём просит прощения. О поцелуе? О том, что не оттолкнул? О том, что внутри, в самой глубине души, он был благодарен этому падению? Или о том, что когда Хёнджин сказал «ещё увидимся» — его сердце радостно пропустило удар. А за углом, на верхней площадке, Хёнджин прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Он не курил. Не улыбался. Не усмехался. Он просто стоял, чувствуя, как на губах всё ещё остаётся привкус вишни, а в груди — что-то тёплое, незнакомое, пугающее. — Ёнбок — тихо произнёс он. Одно имя. Без насмешки. Без привычной лени. Он не знал, что с этим делать. Он никогда не верил в истинных. Считал это сказками для тех, кто боится одиночества. Но сейчас, прижавшись спиной к стене школьного коридора, Хёнджин понял: он только что встретил ту самую пару, в которую никогда не верил. И это бесило. И это сводило с ума. И ему это, чёрт возьми, нравилось. Он провёл языком по нижней губе — вишня. Усмехнулся. На этот раз — себе. — Что ж, ангелок — прошептал он, открывая глаза и смотря в потолок. — Посмотрим, кто кого. Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Походка лёгкая, руки в карманах, на губах привычная ухмылка. Но внутри всё гудело. И имя «Ёнбок» пульсировало в такт сердцу.