Запретный поцелуй

Феликс вышел из школы и сразу понял, что мир изменился. Небо было таким же серым, как утром. Ветер всё так же шевелил жёлтые листья на асфальте. Люди шли мимо, занятые своими делами, не глядя по сторонам. Но для Феликса всё было иначе. Каждый шаг давался с трудом. Ноги стали ватными, а в груди пульсировало что-то горячее, незнакомое, что никак не хотело успокаиваться. Он шёл по привычному маршруту — мимо старой аптеки, через сквер, вдоль забора с облезлой краской, — но не замечал ничего вокруг. Потому что всё его существо было там. На лестнице. В том поцелуе. Он снова и снова прокручивал в голове каждую секунду. Как бежал, не глядя под ноги. Как врезался в чью-то твёрдую грудь. Как они падали, переплетаясь телами. И как его губы встретились с губами Хёнджина. Мягко. Тепло. Со вкусом мяты и кофе. А потом — второй поцелуй. Тот, от которого у Феликса до сих пор подкашивались колени. И Феликс… Феликс не оттолкнул. Он потянулся навстречу. Сам. Добровольно. — Что ты делаешь? — прошептал он себе под нос, сжимая лямки рюкзака так, что побелели костяшки. Истинные. Слово снова врезалось в сознание, и Феликс зажмурился, будто надеялся, что оно исчезнет. Но оно не исчезало. Оно пульсировало в такт сердцу, разливалось теплом по венам, заставляло губы расплываться в глупой улыбке — той самой, которую он тут же прятал, оглядываясь по сторонам. Истинные. Это должно было быть счастьем. Мечтой. Тем, о чём он шептал по ночам в подушку. Но почему же тогда внутри было так страшно? Феликс замедлил шаг, подходя к знакомой калитке. Дом. Его дом, где пахнет пирогами и лампадным маслом. Где по воскресеньям все надевают белые рубашки и идут в церковь. Где мама целует его в лоб перед сном, а папа говорит: «Главное, сынок, чтобы твоя истинная пара была чиста сердцем». Истинная пара. Мама всегда говорила «она». Папа всегда говорил «девушка». В их мире истинные пары были мужчиной и женщиной. Потому что так правильно. Потому что так написано в их книге, которую они читали каждое воскресенье. Феликс знал, что на самом деле в религии говорилось иначе. В старых текстах, которые он тайком читал в интернете, пряча телефон под одеялом, было написано: истинная пара — это та, которую дарует тебе Господь. Без оглядки на пол. Потому что душа не имеет пола. Но его родители не читали этих текстов. Или читали и делали вид, что нет. Для них истинный — это всегда мужчина и женщина. Всё остальное — грех, извращение, болезнь. И теперь Феликс, их послушный сын, их ангел, их гордость, шёл домой с припухшими губами и со знанием, что его истинный — парень. Хван Хёнджин. Тот самый, о ком ходят слухи. Кто гуляет по ночам, курит за школой и целуется с кем попало. Феликс остановился перед дверью, прижал ладонь к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Ты справишься — прошептал он себе. — Главное — не показывать. Никто не узнает. Никогда. Он глубоко вдохнул — и натянул на лицо привычную маску. Спокойную. Послушную. Ту, которую ждали дома. И вошёл. --- — Ёнбок, ты сегодня какой-то тихий — заметила мама, ставя перед ним тарелку с супом. Феликс поднял голову и виновато улыбнулся. — Устал, мам. Контрольная была. — Ох, эти ваши контрольные — покачала головой мама, но в её глазах была гордость. — Ты у меня умница. Поешь, сил наберёшься. Феликс опустил взгляд в тарелку. Обычный куриный суп, который он любил с детства. Но сегодня вкус не чувствовался. Во рту всё ещё была вишня. И мята. И кофе. Он поднёс ложку ко рту и заставил себя проглотить. Не падать же лицом в грязь при родителях. — Сынок — подал голос отец, откладывая газету. — Как у тебя с одноклассниками? Не обижают? — Всё хорошо, пап — ответил Феликс, не поднимая глаз. — Ты у нас мальчик правильный — продолжал отец. — Держись подальше от плохих компаний. Знаешь, какие сейчас дети пошли? Ни стыда, ни совести. Феликс сжал ложку так, что костяшки побелели. — Особенно эти… — отец поморщился, подбирая слово. — Которые со своими «истинными» одного пола бегают. Тьфу. — Чонсун — мягко одёрнула мама, но в её голосе не было осуждения. — За столом не будем. — А что такого? — отец пожал плечами. — Я правду говорю. Против природы идут. Господь создал мужчину и женщину. А они… Феликс слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой комок. Ему хотелось закричать: «Это не так! В Писании сказано иначе! Истинные — это дар! Любой!» Но он молчал. Потому что не мог. Потому что если откроет рот — они увидят. Услышат. Догадаются. — Ёнбок, ты не ешь — заметила мама, и в её голосе промелькнула тревога. — Ты бледный. Не заболел? — Нет, мам — Феликс заставил себя улыбнуться. Широко. Убедительно. — Просто правда устал. Можно я пойду к себе? Доделаю уроки и лягу спать пораньше. — Иди, конечно — мама коснулась его лба тыльной стороной ладони. — Температуры нет. Ладно, иди, отдыхай. Феликс поднялся, убрал за собой тарелку — мама не любила грязную посуду в раковине — и быстро пошёл к лестнице. — Ёнбок — окликнул отец. Феликс замер на первой ступеньке, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Ты помнишь, что в воскресенье служба? — Помню, папа — ответил Феликс, не оборачиваясь. — Спокойной ночи. Он поднялся на второй этаж, зашёл в свою комнату и только тогда — когда дверь закрылась за его спиной — позволил себе выдохнуть. Феликс прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол. Обхватил колени руками и спрятал лицо. — Что ты делаешь? — прошептал он в темноту. — Что ты с собой делаешь? Он просидел так несколько минут. Потом заставил себя подняться, подошёл к столу и включил настольную лампу. Жёлтый свет разогнал серые тени, и комната стала привычной — уютной, безопасной. На столе лежали учебники. История, математика, литература. Феликс открыл первый попавшийся — математику — и уставился в примеры. Цифры плыли. Он пытался сосредоточиться. Честно пытался. Но мысли снова и снова улетали туда, на лестницу, к тёмным глазам и дерзкой ухмылке. «Вкусно. Ты всегда такой сладкий, церковный мальчик?» Феликс зажмурился, чувствуя, как щёки заливаются краской. Он провёл пальцами по губам — они всё ещё помнили. Тепло. Нажим. И тот момент, когда Хёнджин углубил поцелуй, а он… он не оттолкнул. — Перестань — прошептал он себе, хлопая ладонями по щекам. — Перестань думать об этом. Сделай уроки. Ложись спать. Завтра будет новый день. Он заставил себя решить три примера. Потом пять. Но на шестом понял, что уже минуту смотрит в одну точку, а в голове — не формулы, а пальцы, запутанные в его волосах. «Ещё увидимся, ангелок» Феликс отодвинул тетрадь и уронил голову на сложенные руки. — За что? — прошептал он в пустоту. — За что ты мне это сделал? Он не знал, обращается ли к Богу. Или к Хёнджину. Или к себе. Феликс всё-таки доделал уроки. Кое-как, с ошибками, которых раньше никогда не допускал. Но сделав — и на сегодня хватит. Он принял душ, надел пижаму — мягкую, голубую, с вышитым на кармане крошечным ангелом — и забрался под одеяло. Родители уже спали. В доме было тихо. Тишина. Самая опасная вещь на свете. Потому что в тишине нельзя было спрятаться от своих мыслей. Феликс лежал на спине, глядя в потолок. Луна светила в окно, рисуя на белой штукатурке серебристые узоры. За окном шелестели листья. Где-то вдалеке лаяла собака. А он думал о Хёнджине. О том, как тот посмотрел на него перед вторым поцелуем. Как его пальцы запутались в его волосах — мягко, почти нежно. Как он прошептал «ещё увидимся» — и в этом было обещание. Обещание. Феликс коснулся пальцами своих губ. Медленно провёл по ним — от уголка до уголка. — Я не должен этого хотеть — прошептал он. — Это грех. Мои родители… Но сердце не слушалось. Сердце билось быстрее при одном воспоминании о тёмных глазах. Сердце пело, когда он думал о том, как Хёнджин потрепал его по волосам — осторожно, будто он был чем-то хрупким. Феликс улыбнулся. Робко. Испуганно. Стыдливо. И тут же прикрыл рот ладошкой, будто кто-то мог увидеть эту улыбку в темноте. — Прости меня, Господи — прошептал он, но в голосе не было раскаяния. Была только беспомощность. — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что мои родители… что они не примут. Но я ничего не могу с собой поделать. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. И перед его внутренним взором снова возник Хёнджин. Стоящий над ним на лестнице. С ухмылкой. «Ещё увидимся, ангелок» — Увидимся — одними губами ответил Феликс, и сердце его сладко замерло. Он засыпал впервые за долгое время не с молитвой на губах. А с чужим именем, которое пульсировало где-то в груди, согревая изнутри. Страх никуда не делся. Он лежал где-то рядом, в углу комнаты, готовый наброситься утром. Но сейчас, в этой тёплой постели, под мягким одеялом, Феликс позволил себе быть счастливым. Всего на несколько минут. Пока сон не унёс его в страну, где не было запретов, где не было родителей и церкви. Где был только он. И Хёнджин. И вкус вишни на двоих. — Хёнджин — прошептал он, засыпая, и губы сами сложились в улыбку. В комнате стало тихо. Луна светила на его лицо, освещая ресницы, всё ещё влажные от непролитых слёз. А на губах застыл привкус вишни. Тот самый, который он вновь нанёс перед сном. --- Хёнджин проснулся с мыслью о вишне. Это было странно. Обычно его утро начиналось с сигареты на балконе и ленивого скроллинга телефона. Но сегодня, ещё не открыв глаза, он почувствовал на губах привкус — сладкий, терпкий, чужой. — Чёрт — выдохнул он в потолок и прикрыл глаза ладонью. Он не был скептиком. Не после того, как своими глазами увидел, что случилось с Минхо. Его друг, циничный и холодный, превратился в мягкого, почти нежного человека после встречи с Джисоном. Истинные существовали. Хёнджин это знал. Но ему было всё равно. Он никогда не искал свою пару. Не мечтал о ней, как другие. Не ждал того самого «щелчка» в груди. Ему казалось, что его истинного либо не существует вовсе, либо они никогда не встретятся. И его это устраивало. Зачем ему кто-то, кто будет вечно рядом, когда можно жить легко, свободно, без обязательств? Но вчера на лестнице всё пошло не по плану. Когда их губы встретились — случайно, нелепо — Хёнджин почувствовал это. То самое тепло в груди, о котором рассказывал Минхо. Тот самый щелчок. Мир на секунду стал ярче, а в голове пронеслось одно-единственное слово. Истинный. И этим истинным оказался парень. Тот самый церковный мальчик с золотистыми волосами и испуганными глазами оленёнка. Ли Ёнбок. Феликс. Он не мог выбросить его из головы. — Хван Хёнджин, ты попал — сказал он сам себе и усмехнулся. Но усмешка вышла какой-то… мягкой. Не такой, как обычно. Он заставил себя подняться, принял душ, натянул чёрную футболку и любимые джинсы с дырками на коленях. В зеркале отражался привычный Хёнджин — красивый, дерзкий, с лёгкой тенью под глазами. --- Минхо ждал его у школы, как всегда — прислонившись к забору, с чашкой кофе в руках и вечной маской спокойствия на лице. — Ты опоздал — сказал Минхо, даже не глядя на часы. — На три минуты — хмыкнул Хёнджин, подходя. — Для тебя это много. Они пошли в сторону входа. Минхо был единственным человеком, с которым Хёнджин не играл. С ним можно было молчать, и это молчание не давило. Они дружили уже три года — с тех пор, как Минхо перевёлся в их школу и случайно сел за соседнюю парту. — Ты странный сегодня — заметил Минхо, косясь на него. — Обычный — пожал плечами Хёнджин. — Нет. Ты обычно либо ухмыляешься, либо скучаешь. А сейчас ты… — Минхо на секунду задумался. — Отсутствуешь. Кого-то ищешь? Хёнджин усмехнулся. Минхо всегда всё замечал. — Ищу — признался он. — Одного мальчика. Минхо приподнял бровь. — Это что-то серьёзное? — Пока не знаю — Хёнджин сунул руки в карманы. — Позже расскажу. Минхо не стал давить. Он умел ждать. Весь день Хёнджин краем глаза шарил по коридорам. В столовой. На переменах. У выхода. Но Феликса не было. Ни золотистой макушки. Ни испуганного взгляда. Ничего. — Избегает меня — прошептал Хёнджин, сидя на подоконнике на третьем этаже, откуда был виден весь первый этаж. Внутри кольнуло что-то неприятное. Не то чтобы он ожидал, что Феликс сам придёт и бросится ему на шею. Но то, что тот старательно прячется… это бесило. И в то же время забавляло. — Боишься, ангелок? — усмехнулся Хёнджин, проводя пальцем по нижней губе. Он не искал его специально. Просто если бы увидел — подошёл. Но Феликс словно сквозь землю провалился. Ни в столовой, ни в коридорах, ни даже у выхода после уроков. Хёнджин вышел из школы один, чувствуя на губах привкус вишни и странную пустоту в груди. — Ладно — сказал он себе. — У тебя есть время до вечера. А потом я всё равно тебя найду. --- Вечером компания собралась в парке у старого фонтана. Пятница — их время. Они дружили уже давно. Не все учились в одной школе, но это не имело значения. Их связала одна случайность — и одно слово: «истинные». Историю Минхо и Джисона Хёнджин знал наизусть. Два года назад Минхо шёл по коридору торгового центра, уткнувшись в телефон, и врезался в парня. Буквально. Минхо тогда был таким же циником, как Хёнджин. Джисон — ярким, шумным, полной противоположностью. Но тепло в груди не обманешь. Щелчок. И мир стал другим. Теперь они были неразлучны. Джисон всё так же сиял, прыгал, болтал без умолку. А Минхо смотрел на него с такой тёплой улыбкой, которую никто больше никогда не видел. Они не целовались при всех, не вешались друг на друга, но каждый взгляд, каждое случайное прикосновение говорило больше слов. Через Минхо и Джисона компания разрослась. Бан Чан — старший, надёжный, как скала. Чанбин — его лучший друг, громкий и прямолинейный. Сынмин — тихий, умный, с острым языком. И Чонин — младший, с милым лицом и вечно взъерошенными волосами. Они были разными, но они были семьёй. Сегодня все собрались у фонтана. Бан Чан и Чанбин уже сидели на парапете, обсуждая выпускные экзамены. Сынмин читал что-то в телефоне, а Чонин пытался заглянуть ему через плечо. Джисон сидел на коленях у Минхо и что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Минхо слушал с лёгкой улыбкой, одной рукой придерживая Джисона за талию, чтобы тот не свалился. — Хёнджин! — заорал Чонин, заметив его первым. — Ты где пропадал? Мы уже думали, ты не придёшь! — Привет, мелочь — Хёнджин потрепал Чонина по волосам и плюхнулся на парапет рядом с Чанбином. — Дела были. — Какие у тебя могут быть дела? — усмехнулся Чанбин. — Твоё главное дело — искать, кого бы поцеловать сегодня. — Сегодня никого не целовал — лениво ответил Хёнджин. — Ого — подал голос Сынмин, не отрываясь от телефона. — Мир не рухнул? — Похоже, что нет. Джисон спрыгнул с колен Минхо и подбежал к Хёнджину, заглядывая ему в лицо. — А чего ты такой? — спросил Джисон, склонив голову. — Какой? — Задумчивый. Это на тебя не похоже. Хёнджин посмотрел на него. Джисон был похож на солнечного зайчика — яркий, тёплый, неугомонный. Минхо за его спиной наблюдал за Хёнджином с лёгкой тревогой. — Ладно — вздохнул Хёнджин, понимая, что от этой компании ничего не скроешь. — Я встретил свою истинную пару. Тишина. А потом взрыв. — ЧТО?! — заорал Чонин, чуть не свалившись с парапета. — Да ладно?! — Джисон подпрыгнул на месте. — Ты?! Тот самый «мне всё равно» Хёнджин? — Кто? — спросил Чанбин, подавшись вперёд. — Мы её знаем? — Она из нашей или вышей школы? — добавил Бан Чан, скрещивая руки на груди. Сынмин просто приподнял бровь, но в его глазах зажёгся интерес. — Парень или девушка? — спросил он тихо. Хёнджин посмотрел на Сынмина, потом на остальных. И ответил: — Парень. Вторая волна молчания. Но не осуждающая — просто удивлённая. — И как ты? — осторожно спросил Бан Чан. — Нормально? — Странно — честно ответил Хёнджин. — Я никогда этого не искал. Думал, что моего истинного либо нет, либо я его никогда не встречу. И меня это устраивало. А теперь… — он провёл рукой по волосам. — Теперь не могу перестать о нём думать. Чёрт, это звучит так по-идиотски. — А кто он? — Джисон приплясывал на месте от любопытства. — Как его зовут? Какой он? Где вы встретились? Рассказывай! — Джисон, дай ему сказать — мягко одёрнул Минхо, подходя ближе и кладя руку на плечо Джисона. Тот прижался к нему, но глаза его горели. — Его зовут Ли Ёнбок. Феликс — сказал Хёнджин, и имя это прозвучало как-то особенно. Тепло. — Он из девятого класса. Тихий. Милый. Из религиозной семьи. — Религиозной? — переспросил Чанбин. — Ого. И как он на это отреагировал? — Он в панике — усмехнулся Хёнджин. — Сегодня весь день от меня прятался. Ни разу не попался на глаза. — Бедный мальчик — тихо сказал Джисон. — Ему, наверное, очень страшно. — Ты же его не бросишь? — спросил Чонин, наклонив голову. Хёнджин посмотрел на младшего и ответил честно: — Не могу. Даже если захочу — не могу. Он теперь везде со мной. В голове. На губах. — Ой, какой ты стал! — Джисон захлопал в ладоши. — Минхо-хён, слышишь? А ты говорил, что у Хёнджина нет сердца. — Я передумал — сухо ответил Минхо, но в уголках его губ дрожала улыбка. Он обнял Джисона за плечи, и тот уткнулся ему в грудь, счастливо жмурясь. — Так когда мы его увидим? — спросил Бан Чан. — Ты нас познакомишь? Хёнджин задумался. Представил Феликса в этой компании — шумной, яркой, такой родной. Представил его испуганные глаза, когда его окружат Чанбин с его громким голосом и Джисон с его объятиями. И улыбнулся. — Скоро — сказал он. — Как-нибудь познакомлю. Но не сейчас. Он пока слишком напуган. Если на него сразу свалитесь всей толпой — он сбежит. — Я могу быть тихим! — возразил Джисон. — Нет, не можешь — хором ответили Минхо и Сынмин. Все засмеялись. И Хёнджин тоже. Потому что с ними было легко. Потому что они были его семьёй. Они гуляли до самого вечера. Джисон всё-таки уговорил всех пойти за мороженым, Чонин взял себе шоколадное, Чанбин и Бан Чан обсуждали музыку, а Сынмин читал вслух что-то смешное из интернета. Минхо и Джисон шли чуть позади, держась за руки, и Хёнджин краем глаза видел, как Минхо наклоняется и что-то шепчет на ухо Джисону, а тот краснеет и счастливо улыбается. Когда-то Хёнджин считал их отношения странными. Слишком нежными. Слишком правильными. Теперь он понял: это просто любовь. Та самая, которую он никогда не искал. Компания разошлась около десяти. Бан Чан увёл Чанбина и Чонина. Сынмин поехал на автобусе, а Минхо с Джисоном — в другую сторону, и Джисон уже клевал носом на плече у Минхо. Хёнджин остался один. Он не спешил домой. Дома его никто не ждал — родители вечно на работе, квартира пустая и холодная. Поэтому он просто шёл. Без цели. Без маршрута. Ноги сами свернули в частный сектор. Тихие улочки, невысокие дома, заборы и палисадники. Луна светила ярко, освещая пустынные дороги. Хёнджин шёл и думал. О том, что скажет Феликсу в понедельник. О том, как подойти, чтобы тот не убежал. О том, как быть осторожным, когда внутри всё горит. Он почти дошёл до конца улицы, когда остановился. Он узнал этот дом. Не потому, что бывал здесь — он вообще не знал адреса Феликса. Но месяц назад, гуляя по этому району, он случайно увидел, как золотистый мальчик заходит в калитку этого дома. Запомнил тогда — просто так, картинка зацепилась за что-то в памяти. Аккуратный белый дом с синей крышей. Калитка чуть приоткрыта. На втором этаже — тёмное окно. — Так вот где ты живёшь, ангелок — тихо сказал Хёнджин, глядя на тёмное окно. Он представил Феликса в этой комнате. Свернувшегося калачиком под одеялом. С золотистыми волосами, разметавшимися по подушке. С губами, которые всё ещё пахнут вишней. — Спишь уже? — прошептал Хёнджин. — Или тоже не можешь уснуть, думаешь обо мне? В окне не было ни огонька. Только темнота и лёгкое движение штор — может, ветер, может, чья-то тень. Хёнджин усмехнулся. Той самой своей усмешкой — дерзкой, самоуверенной, но с примесью чего-то нового. Чего-то тёплого. — Сладких снов, Ёнбок — сказал он, глядя на тёмное окно. — В понедельник я тебя найду. Спрятаться не получится. Постоял ещё минуту, вглядываясь в темноту за стеклом. Потом сунул руки в карманы и развернулся. На губах снова был привкус вишни. Он улыбнулся — широко, по-дурацки, как не улыбался давно — и пошёл домой, чувствуя, как в груди пульсирует одно-единственное имя. Феликс.