Запретный поцелуй

Два месяца пролетели как один день. Феликс стоял у плиты и помешивал суп — грибной, с травами, которые собрал утром Ёнсун. В доме пахло едой, деревом и вишней — его вишней, которая теперь стала такой же частью этого дома, как резные наличники и старая печь. За окном смеркалось. Хёнджин должен был вернуться с охоты с минуты на минуту. Феликс улыбнулся, поправил занавеску — новую, которую сам сшил из льна — и вернулся к плите. Дом постепенно становился их. Не просто домом, а с уютом, с теплом, с запахами, которые хотелось вдыхать и не выдыхать. Скрипнула дверь. — Я дома — раздался голос Хёнджина — уставший, но довольный. Феликс обернулся, и в ту же секунду его обняли — крепко, с хрустом, прижимая к груди. — Устал? — спросил Феликс, уткнувшись носом в его шею. — Угу — Хёнджин зарылся лицом в его волосы, вдохнул — глубоко, жадно. — Теперь нет. Он стоял так, обнимая своего омегу, вдыхая вишнёвый запах, и чувствовал, как уходит усталость, как напряжение покидает мышцы, как мир становится правильным. — Пахнешь лесом и мятой — прошептал Феликс. — И немного дымом. — Костёр разводили — объяснил Хёнджин. — Хёнсу учил, как правильно, чтобы дым не ел глаза. — Научился? — Вроде да. Проверишь? — Проверю — Феликс отстранился и посмотрел на него. — Иди в душ. Суп почти готов. Хёнджин поцеловал его в лоб и ушёл, а Феликс вернулся к плите — с улыбкой, которая не сходила с его лица. Когда Хёнджин вышел из душа — чистый, пахнущий мылом и мятой — Феликс уже накрывал на стол. Простая деревянная посуда, льняная скатерть, свечи в глиняных подсвечниках — всё это Феликс сделал сам или купил у соседей. — Ты опять украшал — усмехнулся Хёнджин, садясь на лавку. — Немного — покраснел Феликс. — Тебе не нравится? — Очень нравится — Хёнджин потянул его к себе, усадил на колени. — Всё, что ты делаешь, мне нравится. — Отпусти, суп остынет — попытался вырваться Феликс. — Пусть остывает. — Хёнджин! — Что? Я голоден. Но не супом. Феликс шлёпнул его по груди, но беззлобно, и всё же выскользнул — чтобы разлить суп по тарелкам, чтобы положить хлеб, чтобы поставить на стол чай с мёдом. Хёнджин смотрел на него и не мог надышаться. Его ангелок в фартуке, с растрёпанными волосами, с лёгким румянцем на щеках — он был прекрасен. И дом, который они построили — не из брёвен, а из тепла, заботы и любви — был прекрасен тоже. — Кушай, дорогой — Феликс поставил перед ним тарелку. — Спасибо, ангелок. Он сел напротив, и они начали есть — молча, но молчание было не тяжёлым. Оно было домашним. Таким, когда слова не нужны, потому что всё и так понятно. --- Через неделю к ним приехала Соён — с хорошими новостями. Они сидели на крыльце, пили травяной чай, и Соён рассказывала: — На Чонсуна нашли компромат. Его люди, которые избили Хёнджина, дали показания. Теперь на него заведено уголовное дело — покушение на убийство несовершеннолетнего. Феликс вздрогнул. — Он сядет? — тихо спросил он. — Скорее всего — кивнула Соён. — Адвокаты говорят, что шансы высоки. — А мама? — голос Феликса дрогнул. — Твоя мама… — Соён помолчала. — Она просит прощения. Феликс опустил голову. — Я знаю — сказал он. — Она звонила мне. Несколько раз. — И что ты ответил? Феликс посмотрел на Хёнджина. Тот молчал, давая ему право решать самому. — Я простил — сказал Феликс. — Она моя мама. Я не могу на неё злиться. Даже после всего. — Ты очень добрый — тихо сказала Соён. — Нет — Феликс покачал головой. — Просто я люблю её. А любовь не умеет злиться долго. Соён обняла его, и Феликс уткнулся ей в плечо — как тогда, в первую ночь в их доме. — Она начинает понимать — сказала Соён. — Ваши отношения. Она ещё не до конца приняла, но она пытается. — Это уже много — ответил Феликс. --- Их сущности проснулись полностью. Феликс помнил тот день, когда они впервые перевоплотились — оба, вместе, в лесу, под полной луной. Это было больно, страшно и невероятно красиво. А когда они, уже в волчьем обличье, посмотрели друг на друга — Феликс увидел в жёлтых глазах Хёнджина ту же любовь, что и в человеческих. Теперь они могли превращаться когда хотели. Феликс любил бегать по лесу маленькой рыжей волчицей — его шерсть отливала золотом, а Хёнджин бежал рядом, большой, тёмный, защищая его от любой опасности. Они могли чувствовать друг друга на расстоянии — знали, когда другому грустно, когда больно, когда радостно. Могли успокаивать феромонами, выпускать их, чтобы показать настроение, и даже слышать мысли — сначала обрывки, потом целые фразы. — Ты думаешь о супе — сказал как-то Хёнджин, глядя на Феликса. — Откуда ты знаешь? — удивился тот. — Слышу. — А я слышу, что ты хочешь меня поцеловать — покраснел Феликс. — И что? — И ничего. Он поцеловал его сам. --- Вся деревня готовилась к событию — свадьбе Хёнджина и Феликса. Старейшины сказали, что пора. Что их союз уже окреп, что сущности проснулись, что они готовы стать одной парой перед стаей. — Обряд будет через две недели — сказал Хёнсу, когда они пришли к нему в дом. — Вы согласны? — Согласны — ответили они хором. Теперь каждый раз, когда Феликс вспоминал об этом, у него внутри порхали бабочки. Он шил себе свадебную рубаху — белую, с вышивкой, которую придумал сам. Хёнджин помогал — насколько умел, то есть путался в нитках и колол пальцы. — Ты невыносим — вздыхал Феликс, зашивая очередную дырку. — Я люблю тебя — отвечал Хёнджин, целуя его в щёку. Вечерами они сидели на крыльце, смотрели на звёзды и планировали будущее. — У нас будут дети — говорил Феликс. — Будут — кивал Хёнджин. — И дом станет больше. — Построим. — И сад разведём. — Посадим. — И будем жить долго и счастливо. — Обязательно. Феликс прижимался к Хёнджину, и бабочки в животе начинали новый танец. Они были дома. Они были вместе. Они были — навсегда. --- Поляна у реки никогда не выглядела так красиво. Вдоль берега расставили факелы — их пламя отражалось в чёрной воде, создавая иллюзию бесконечности. Цветы — полевые, лесные, собранные омегами и детьми — были повсюду: в гирляндах, в венках, в букетах, которые держали самые маленькие волчата. В воздухе пахло дымом, мёдом и любовью. Хёнджин стоял у импровизированного алтаря — старого дуба, чьи ветви тянулись к звёздам. На нём была белая льняная рубаха, расшитая серебряной нитью — её сшил для него Ёнсун, лучший рукодельник в стае. Волосы, ещё влажные после вечернего купания в реке, струились по плечам. Он был красив — так, что омеги вздыхали, а альфы одобрительно кивали. Но он не видел никого. Он смотрел на тропинку, ведущую от дома к поляне. — Не волнуйся — шепнул стоящий рядом Хёнсу. — Придёт. — Я знаю — ответил Хёнджин, хотя сердце колотилось где-то в горле. Луна поднялась выше, заливая поляну серебряным светом. И тогда все замерли. Он шёл по лунной дорожке — по траве, которая светилась от росы. Весь в белом. Рубаха — длинная, почти до колен, расшитая мелкими камушками, которые сверкали как звёзды. Волосы — золотистые, распущенные, струились по плечам, переливаясь в лунном свете. На голове — венок из полевых цветов, который он сплёл сам, тайком от всех, потому что хотел, чтобы это был его подарок себе. Глаза его — карие, но с золотыми искрами — сияли. Он улыбался — робко, счастливо, немного испуганно. В руках он держал маленький букет — вишнёвые веточки и полевые васильки. — Боже — выдохнул кто-то из омег. — Какой красивый. — Ангел — прошептал другой. Хёнджин не слышал их. Он видел только Феликса. Своего Феликса. Своего ангела. Своего мужа. Феликс подошёл к нему, остановился в шаге. Поднял глаза — и улыбнулся. — Привет — сказал он тихо. — Привет, ангел — ответил Хёнджин, и голос его дрогнул. Они стояли под дубом, под звёздами, под луной, и весь мир замер вместе с ними. Старейшина — самый старый из всех, с белыми как снег волосами и мудрыми глазами — поднял руки, призывая к тишине. — Мы собрались здесь сегодня — сказал он, и голос его звучал, несмотря на возраст — чтобы засвидетельствовать союз двух истинных. Хёнджина и Феликса. Альфы и омеги. Двух половинок одного целого. Он посмотрел на них — на Хёнджина, который не мог отвести взгляд от своего омеги, и на Феликса, который всё ещё улыбался, хотя по щекам текли слёзы. — Клянётесь ли вы любить друг друга — спросил старейшина — в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? — Клянусь — сказал Хёнджин, и голос его был твёрдым. — Клянусь — прошептал Феликс, и слёзы его были сладкими. — Клянётесь ли вы защищать друг друга — продолжал старейшина — быть опорой и стеной, заслонять от любой беды, делить кров, еду и последний глоток воды? — Клянусь — повторил Хёнджин. — Клянусь — выдохнул Феликс. — Клянётесь ли вы быть верными — голос старейшины стал тише — не искать утешения на стороне, хранить друг друга для себя одного? — Клянусь — ответили они хором. Старейшина кивнул и взял их руки — соединил, сплёл пальцы. — Тогда объявляю вас мужьями. Можете поцеловаться. Хёнджин не заставил себя ждать. Он притянул Феликса к себе, обхватил его лицо ладонями и поцеловал — нежно, медленно, как в первый раз. Как в ту ночь на лестнице, когда они оба не знали, что это — навсегда. Феликс ответил — тоже нежно, тоже медленно, чувствуя, как слёзы смешиваются с поцелуем. Поляна взорвалась аплодисментами и радостными криками. — Счастья вам! — Любви! — Много волчат! Феликс, услышав последнее, покраснел так, что даже луна, кажется, удивилась. Он уткнулся лицом в плечо Хёнджина и прошептал: — Они опять за своё. — А они правы — усмехнулся Хёнджин, обнимая его. — Волчата — это хорошо. — Хёнджин! — Что? Я теперь твой муж. Имею право хотеть от тебя волчат. Феликс шлёпнул его по груди, но беззлобно, и снова спрятал лицо. Пир был весёлым. Столы ломились от еды — мясо, запечённое на костре, свежий хлеб, лесные ягоды, травяные чаи и сладкая брага, от которой у Феликса закружилась голова после второго глотка. — Не пей больше — сказал Хёнджин, забирая у него кружку. — Я не пьян — возразил Феликс, хотя глаза его блестели подозрительно ярко. — Ты красный, как твоя вишня. — Это от счастья — ответил Феликс и улыбнулся так широко, что Хёнджин не выдержал — поцеловал его. — Вы сегодня целуетесь чаще, чем обычно — заметил Ёнсун, проходя мимо. — У нас свадьба — ответил Хёнджин. — Имеем право. — Имеете, имеете — рассмеялся он. — Не стесняйтесь. К ним подходили старые и молодые — поздравляли, обнимали, желали счастья, дарили подарки. Кто-то подарил им шкуру — мягкую, тёплую, чтобы греться холодными ночами. Кто-то — горшочек мёда. Кто-то — маленькую деревянную фигурку двух волков, сплетённых в вечном танце. — Это вам на удачу — сказал старый резчик. — Пусть ваш союз будет таким же крепким. Феликс взял фигурку, прижал к груди и прошептал: — Спасибо. Когда луна поднялась в зенит, кто-то заиграл на скрипке — старинную, тягучую мелодию, от которой хотелось танцевать. Хёнджин протянул руку. — Потанцуем? — Я не умею — смутился Феликс. — Я научу. Он вывел его на середину поляны, взял за талию, сжал ладонь. Феликс положил руку ему на плечо — и они закружились. Медленно, неумело, но так красиво, что все замерли. Они танцевали под звёздами, под луной, под шёпот реки и пение скрипки. Феликс смотрел в глаза Хёнджина — жёлтые, как у волка — и чувствовал, что тонет. Тонет в любви, в счастье, в этом мгновении, которое хотелось продлить навсегда. — Я люблю тебя — сказал Хёнджин. — Я люблю тебя — ответил Феликс. Они поцеловались — и скрипка затихла, и луна спряталась за облако, и мир замер, чтобы дать им эту минуту. Только им двоим. Навсегда. --- Свадебный пир отгремел. Гости разошлись по домам, оставив молодожёнов наедине с их счастьем. Луна светила в окна, заливая пол серебряными дорожками. Где-то в лесу ухал филин, и ветер тихо шелестел листвой. Хёнджин вёл Феликса за руку через тёмную гостиную, вверх по лестнице, в их спальню. Пальцы их были переплетены, и Феликс чувствовал, как бьётся пульс на запястье мужа — быстро, взволнованно. — Ты дрожишь — тихо сказал Хёнджин. — Это от счастья — ответил Феликс. Они вошли в спальню. Свечи горели на прикроватных тумбах — их зажгла Соён перед отъездом, чтобы создать уют. Лепестки роз были разбросаны по постели — белые, как снег, и красные, как кровь. Хёнджин остановился у кровати, повернулся к Феликсу, взял его лицо в ладони. — Ты так красив — прошептал он. — Сегодня. Всегда. Он поцеловал его — медленно, нежно, пробуя на вкус. Губы Феликса пахли вишней — его вишней, такой родной, такой желанной. Хёнджин начал расстёгивать пуговицы на свадебной рубахе Феликса. Медленно, одну за другой, целуя каждый открывшийся кусочек кожи. Ключицы, плечи, грудь. Феликс стоял, закрыв глаза, и дрожал. От его прикосновений, от его губ, от того, как он шептал его имя — не «ангелок», не «Феликс», а «мой муж». — Помоги мне — попросил Хёнджин, когда рубаха упала на пол. Феликс открыл глаза и начал расстёгивать рубаху Хёнджина — неумело, дрожащими пальцами. Хёнджин не торопил, ждал, улыбался. — Ты всё ещё стесняешься — заметил он. — Всегда буду стесняться — ответил Феликс. — Ты слишком красивый. — Это ты красивый — Хёнджин скинул рубаху и притянул Феликса к себе — кожа к коже, тепло к теплу. Они стояли так, обнявшись, чувствуя, как бьются их сердца в унисон. — Я люблю тебя — прошептал Феликс. — Я люблю тебя — ответил Хёнджин. Он подхватил Феликса на руки — легко, как перышко — и опустил на постель, среди лепестков и свечей. Хёнджин навис над ним, опираясь на локти, и смотрел в глаза — жёлтые, как у волчицы, горящие желанием. — Сегодня я не буду останавливаться — сказал он. — Сегодня я хочу тебя всего. Каждую частичку. — Я тоже хочу — ответил Феликс, притягивая его за шею. Они целовались долго — до головокружения, до потери времени, до того, как весь мир перестал существовать. Руки Хёнджина скользили по телу Феликса — по груди, по животу, по бёдрам. Он гладил его, сжимал, дразнил, заставляя выгибаться и стонать. — Не дразни — простонал Феликс. — Пожалуйста. — Не буду — пообещал Хёнджин. Он спустился ниже — поцелуями, языком, зубами. Грудь, живот, бедра. Феликс вцепился в простыни, когда язык Хёнджина коснулся его члена — такого твёрдого, такого чувствительного. — Хёнджин! — вскрикнул он. — Тш-ш-ш — Хёнджин поднял голову. — Сейчас всё будет. Он взял его в рот — медленно, глубоко, и Феликс закричал — громко, не стесняясь, потому что не мог молчать. — Остановись — выдохнул он, когда понял, что кончит. — Я хочу… я хочу, чтобы ты был во мне. Хёнджин поднялся, поцеловал его в губы — солёные от слёз счастья — и прошептал: — Я тоже. Феликс был мокрым — весь, как в первый раз, но сейчас смазки было ещё больше. Она текла по его бёдрам, пахла вишней, и Хёнджин не мог насытиться этим запахом. Он смазал пальцы, осторожно ввёл один. Феликс выгнулся, застонал, но не от боли — от нетерпения. — Ещё — попросил он. Хёнджин добавил второй палец, растягивая его — медленно, осторожно, чтобы не сделать больно. Феликс подавался навстречу, сжимался вокруг пальцев, стонал. — Достаточно — выдохнул он. — Я готов. Давно готов. Хёнджин убрал пальцы, пристроил член у входа. Замер. — Смотри на меня — попросил он. Феликс открыл глаза — жёлтые, влажные, полные любви. — Я люблю тебя — сказал Хёнджин и вошёл. Медленно. Плавно. До конца. Феликс простонал. Обхватил Хёнджина ногами за талию, притягивая ближе, глубже. — Двигайся — прошептал он. — Пожалуйста. Хёнджин начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, потом так, что кровать заскрипела, а свечи задрожали. Феликс кричал — громко, отчаянно, срывая голос, вцепляясь в спину Хёнджина ногтями. — Я люблю тебя — повторял Хёнджин между поцелуями. — Люблю, люблю, люблю. — И я — выдыхал Феликс. — Только ты. Навсегда. Когда оба были на грани, когда тело Феликса выгибалось под Хёнджином, а его стоны перешли в крик, Хёнджин прошептал: — Поставь метку. Сейчас. Феликс, не понимая, что делает, повиновался инстинкту. Он впился зубами в шею Хёнджина — туда, где билась жилка, где пахло мятой и лесом. Хёнджин зарычал — от боли, от удовольствия. А потом укусил сам — в ответ, в ту же секунду, когда кончил. Когда Феликс кончил. Когда они оба растворились друг в друге. Их запахи смешались. Вишня и мята. Сладкое и свежее. Тёплое и прохладное. Как летний коктейль на веранде в жаркий день. Как утренняя роса на вишнёвом дереве. Как поцелуй под дождём. Они лежали в темноте, обнявшись, переплетённые, мокрые от пота и слёз, и чувствовали, как их тела становятся одним целым. Они уснули — под запах вишни и мяты, под шёпот леса за окном, под звёздами, которые светили только для них. --- Хёнджин возвращался с охоты уставший, но довольный. Удалось взять двух зайцев — Ынхо просил шкурки для настоек, а мясо можно было закоптить. Он уже представлял, как зайдёт домой, как Феликс встретит его у порога, как уткнётся носом в его шею, вдыхая запах леса и мяты. Но когда он открыл дверь, его встретила тишина. — Ангелок? — позвал он. Никто не ответил. Зато ответил запах. Вишнёвый, сладкий, такой сильный, что у Хёнджина закружилась голова. Он никогда не чувствовал ничего подобного — даже в их самую жаркую ночь Феликс не пах так. Пах так, что у Хёнджина встало мгновенно, ещё до того, как он понял, что происходит. — Феликс? — он поднялся наверх, чувствуя, как запах становится сильнее с каждым шагом. Дверь в спальню была приоткрыта. Хёнджин толкнул её и замер. Кровать выглядела иначе. Все вещи Хёнджина — футболки, свитера, даже охотничьи штаны — были вытащены из шкафа и сложены в круг. Гнездо. Феликс соорудил гнездо из его одежды. А внутри, свернувшись калачиком, спал его ангел. Он был в одной футболке Хёнджина и дрожал во сне. Дышал тяжело, прерывисто, лицо его горело. Хёнджин подошёл, опустился на колени у гнезда, коснулся лба Феликса. Горячий. Как печка. — Ангелок — позвал он. — Ты меня слышишь? Феликс открыл глаза. И в ту же секунду набросился на него. — Где ты был? — голос Феликса был хриплым, чужим. — Я так долго ждал. Я не мог без тебя. Не могу. Он целовал Хёнджина — жадно, беспорядочно, кусал губы, щёки, шею. Его руки блуждали по телу Хёнджина, расстёгивая рубаху, стягивая штаны, нетерпеливые, почти грубые. — Ангелок — Хёнджин попытался перехватить его руки, но Феликс вырвался. — Не останавливай меня — зарычал он. — Пожалуйста. Не сегодня. Я не выдержу, если ты меня остановишь. — Течка — понял Хёнджин. — У тебя началась течка. — Да — Феликс снова поцеловал его, вжимаясь всем телом. — Я так хочу тебя. Хочу твой член во мне. Прямо сейчас. Не могу ждать. Хёнджин перевернул их, навис сверху, заглянул в глаза Феликсу. Они были жёлтыми — яркими, как два солнца. Горели. Звали. — Ты уверен? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Более чем — Феликс обхватил его ногами за талию. — Возьми меня. Сильно. Грубо. Как твой омега хочет. Хёнджин сдался. Он вошёл в него без подготовки — Феликс был мокрым настолько, что член скользнул внутрь легко, как по маслу. Феликс закричал — не от боли, от облегчения, от того, что долгожданное наконец случилось. — Да, да, да — повторял он, вцепляясь в спину Хёнджина. — Сильнее. Пожалуйста, сильнее. Хёнджин входил в него резко, глубоко, почти грубо. Феликс стонал, выгибался, принимал его снова и снова, как будто боялся, что Хёнджин исчезнет, если он хотя бы на секунду ослабит хватку. — Ты так хорошо меня принимаешь — хрипел Хёнджин, зарываясь носом в его шею. — Самый лучший омега. — Твой — выдохнул Феликс. — Только твой омега. Ничей больше. — Мой — согласился Хёнджин, ускоряясь. — И я твой альфа. Они кончили почти одновременно — Феликс первым, с криком, сжимаясь вокруг Хёнджина так сильно, что тот не выдержал и кончил следом, глубоко внутри. Но Феликс не отпустил. — Не выходи — прошептал он, прижимая Хёнджина к себе. — Останься во мне. Пожалуйста. — Не выйду — пообещал Хёнджин, чувствуя, как у него у основания члена начинает набухать узел. Он не знал, что это. Никто не говорил ему об этом. Но тело знало — это правильно. Это нужно. Чтобы удержать семя внутри. Чтобы омега забеременел. — Что это? — испуганно спросил Феликс, чувствуя, как Хёнджин расширяется внутри него. — Узел — догадался Хёнджин. — Лекарь говорил. Чтобы… ну. — Чтобы я забеременел — закончил Феликс, и в его голосе не было страха. Только радость. — Хорошо. Пусть будет. Я хочу. Они лежали так — соединённые, сплетённые, с узлом, который не давал им разъединиться. Феликс гладил Хёнджина по спине, целовал его плечи, шептал: — Я люблю тебя. Люблю. Спасибо. — За что? — выдохнул Хёнджин, всё ещё тяжело дыша. — За то, что ты есть. За то, что ты мой. За то, что делаешь меня самым счастливым омегой на свете. Хёнджин поцеловал его и закрыл глаза. Узел спал через полчаса. Но как только они разъединились, Феликс снова потянулся к нему. — Ещё — попросил он. — Я хочу ещё. — Ты уверен? — спросил Хёнджин. — Не устал? — Я хочу тебя каждую секунду — ответил Феликс. — Теперь — особенно. Они любили друг друга снова. И снова. И снова. Течка длилась семь дней. Семь дней, которые Хёнджин запомнил на всю жизнь. Они почти не выходили из спальни — только вниз, перекусить, да и то быстро, потому что Феликс начинал плакать, если Хёнджин отсутствовал дольше десяти минут. — Не уходи — просил он, прижимаясь к нему. — Не оставляй меня. — Я здесь — отвечал Хёнджин, обнимая его. — Никуда не уйду. Они занимались любовью утром, днём, вечером, ночью. Феликс не мог насытиться — каждый раз, когда узел спадал, он снова тянулся к Хёнджину, снова прижимался, снова просил. — Возьми меня — шептал он. — Твой омега хочет своего альфу. Хочет твой член. Хочет, чтобы ты кончил в меня. Снова. И снова. Пока я не забеременею. Хёнджин брал. Потому что не мог отказать. Потому что сам хотел не меньше. Они забыли о времени. О днях и ночах. Остались только они, их гнездо из одежды и этот непрекращающийся, сводящий с ума вишнёвый запах, от которого у Хёнджина темнело в глазах. — Я люблю тебя — повторял Феликс каждый раз, когда Хёнджин входил в него. — Люблю, люблю, люблю. — И я тебя — отвечал Хёнджин. — Бесконечно. На седьмой день жар спал. Феликс обессиленно лежал в гнезде, прижавшись к Хёнджину, и улыбался. — Кончилось — сказал он. — Кончилось — кивнул Хёнджин. — Это было… невероятно. — И очень утомительно — усмехнулся Хёнджин. — Ты жалеешь? — Нет — Хёнджин поцеловал его в макушку. — Ни секунды. — Я, кажется, знаю — тихо сказал Феликс, — почему у омег течка длится неделю. — Почему? Хёнджин рассмеялся и прижал его крепче. — Ты у меня самый умный омега. — И самый беременный? — робко спросил Феликс. — Посмотрим — ответил Хёнджин, положив ладонь ему на живот. — Через пару недель узнаем. Феликс закрыл глаза и улыбнулся. За окном шумел лес. В доме пахло вишней и мятой — их запахами, смешанными в один, как их тела смешались в этой неделе любви. Они были готовы к тому, что будет дальше. Вместе. Навсегда. --- Феликс сам себя не узнавал. Он мог проснуться в прекрасном настроении, а через десять минут уже рыдать в подушку, потому что Хёнджин вышел из дома на минуту и не сказал, куда идёт. Он мог разозлиться на пустом месте — на то, что суп пересолен, что за окном слишком ярко светит солнце, что у Хёнджина после охоты пахло не мятой, а дымом. — Что со мной не так? — всхлипывал он вечером, сидя на коленях у мужа и уткнувшись носом в его шею. — Я превратился в чудовище. — Ты не чудовище — Хёнджин гладил его по спине, целовал в макушку. — Ты мой ангелок. Просто уставший. — Но я не устал — Феликс поднимал заплаканное лицо. — Я не знаю, что со мной. Я злюсь, плачу, капризничаю. Ты, наверное, меня ненавидишь. — Ещё сильнее люблю — отвечал Хёнджин, и это была правда. Он никогда не видел Феликса таким — уязвимым, растерянным, иногда смешным в своих капризах. Однажды Феликс полчаса рыдал, потому что Хёнджин съел последний кусок хлеба, который он хотел оставить на завтра. А через минуту уже смеялся сквозь слёзы, понимая, как глупо это выглядит. --- Они пришли к лекарю утром. Феликс был бледным, с красными глазами — опять плакал, потому что Хёнджин ушёл на охоту без него. Хотя Феликс никогда не ходил на охоту. — Посиди — Хёнджин усадил его на лавку, сам сел рядом, обнял. Ынхо посмотрел на них, принюхался — и улыбнулся. — Я догадывался — сказал он. — Но хотел убедиться. Он подошёл к Феликсу, положил руку ему на живот — туда, где под кожей уже зарождалась новая жизнь. Закрыл глаза, сосредоточился. — Поздравляю — сказал он, открывая глаза. — Ты беременен, Феликс. Тишина. Феликс смотрел на лекаря, не мигая. Потом перевёл взгляд на Хёнджина. Потом снова на лекаря. — Что? — прошептал он. — Ты носишь под сердцем ребёнка — повторил Ынхо. — Маленького волчонка. Судя по запаху — здорового. Феликс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И заплакал. — Я беременен — всхлипывал он, прижимая руки к животу. — У меня будет ребёнок. Наш ребёнок. — Наш — подтвердил Хёнджин, обнимая его. — Я так боялся— Феликс рыдал в его плечо. — Я думал, я схожу с ума. А это… это маленькая жизнь. — Маленькая жизнь — эхом отозвался Хёнджин, и в его голосе тоже слышались слёзы. — Я счастлив — плакал Феликс. — И испуган. И снова счастлив. И мне страшно. А вдруг я не справлюсь? А вдруг я буду плохим папой? А вдруг… — Тш-ш-ш — Хёнджин поцеловал его в макушку. — Ты справишься. Ты будешь лучшим папой. Лучшим омегой. Лучшим всем. Ынхо смотрел на них и улыбался. — Всё будет хорошо — сказал он. — Я буду наблюдать за тобой. А ты — береги себя. И своего омегу. — он посмотрел на Хенджина. — Он меня уже бережёт — Феликс улыбнулся сквозь слёзы. — Слишком сильно. — Никогда не слишком — ответил Хёнджин. С того дня Хёнджин стал ещё заботливее. Он возвращался с охоты пораньше — как только позволяла стая. Иногда просил Хёнсу отпустить его первым, и вожак, узнав о беременности Феликса, только кивал. — Ступай — говорил он. — Омега важнее. Хёнджин бежал домой — иногда в человеческом обличье, иногда в волчьем, если лес был глубоким. Влетал в дом, скидывал охотничьи сапоги и шёл искать Феликса. Тот обычно сидел в гнезде — теперь уже в новом, которое они соорудили вместе, из их общей одежды. Феликс любил зарываться в вещи Хёнджина, вдыхать его запах, мять в пальцах мягкую ткань. — Я дома — говорил Хёнджин, опускаясь рядом. — Наконец-то — Феликс прижимался к нему, утыкался носом в шею. — Я скучал. — Я тоже — Хёнджин целовал его в висок, в щёку, в губы. — Как ты себя чувствуешь? — То хорошо, то плохо — честно отвечал Феликс. — Сейчас хорошо. Потому что ты пришёл. Хёнджин носил его на руках — из спальни на кухню, с кухни в гостиную, из гостиной обратно. Феликс сначала стеснялся, а потом привык и даже начал командовать. — Отнеси меня к окну — просил он. — Я хочу смотреть на закат. — Отнесу — улыбался Хёнджин. — А теперь на кухню. Я хочу чай. — Сейчас. — А теперь обратно в спальню. Я устал. — Ты же никуда не ходил — смеялся Хёнджин. — Я беременен. Я имею право капризничать — надувал губы Феликс. — Имеешь — соглашался Хёнджин и нёс его туда, куда скажут. Беременность делала Феликса не только капризным, но и невероятно милым. Он мог часами гладить свой пока ещё плоский живот и разговаривать с малышом, который пока был размером с горошину. Иногда Феликс требовал странной еды — солёных ягод, кислого молока, хлеба с мёдом и чесноком. Хёнджин не удивлялся. Он добывал всё, что просил омега, даже если для этого нужно было обойти всю деревню. — Ты меня балуешь — говорил Феликс, жуя очередной странный бутерброд. — Ты носишь моего ребёнка — отвечал Хёнджин. — Я буду баловать тебя до конца жизни. Феликс краснел, откладывал еду и тянулся за поцелуем. А вечером они лежали в гнезде, обнявшись, и Хёнджин шептал: — Я люблю тебя. — И я тебя — отвечал Феликс, засыпая. Рука Хёнджина лежала на его животе — там, где росла их любовь. Их маленькая жизнь. Их будущее. --- Дверь распахнулась с грохотом, и в дом влетело маленькое чудо. — Папочка! Девочка — лет пяти, с золотистыми кудрями, которые вечно лезли в глаза, и огромными карими глазами, в которых плясали жёлтые искорки — разбежалась и прыгнула прямо в объятия Феликса. — Осторожно, Ханыль! — Феликс еле удержался на ногах, но поймал — крепко, привычно. — Ты же у меня большая уже. Нельзя так прыгать на папу. — А ты поймал! — девочка звонко рассмеялась и чмокнула его в щёку. — Потому что ты самый лучший папа на свете! Феликс рассмеялся в ответ — той самой мягкой, счастливой улыбкой, которая расцветала на его лице каждый раз, когда он смотрел на дочь. Ханыль была его копией — та же улыбка, те же ямочки на щеках, те же золотистые волосы. Только характер — в отца. Упрямый, настойчивый, с хитринкой в глазах. — А где отец? — спросил Феликс, вытирая дочке испачканный в ягодах нос. — Там — Ханыль махнула рукой куда-то за спину. — Он медленный. Я его обогнала. — Ты не обогнала — раздался с порога голос, от которого у Феликса до сих пор замирало сердце. — Ты сбежала, пока я разувался. Хёнджин стоял в дверях — высокий, широкоплечий, в простой льняной рубахе и мягких домашних штанах. Его волосы отросли и теперь падали на плечи, а в глазах — жёлтых, как у волка — светилась такая любовь, что Феликс каждый раз чувствовал, как она накрывает его с головой. — Кто тут у нас главная хулиганка? — Хёнджин подошёл, поцеловал Феликса в висок — привычно, будто дышал — и потрепал дочку по макушке. — Я не хулиганка— надулась Ханыль. — Я собирала для папочки ягоды. Самые спелые. Хочешь, пап? Она протянула Феликсу маленький кулачок, в котором лежало несколько мятых, но явно выбранных с любовью лесных ягод. — Хочу — Феликс взял ягоду, съел и поцеловал дочку в лоб. — Вкусно. Спасибо, моя хорошая. — А отцу не дам — Ханыль спрятала оставшиеся ягоды за спину. — Он меня не хвалил. — Ты меня не спросила — усмехнулся Хёнджин. — А я как раз хотел сказать, что ты самая лучшая собирательница ягод в нашей стае. — Правда? — Ханыль прищурилась. — Правда. И ещё самая быстрая бегунья. И самая хитрая. — Это я знаю — девочка важно кивнула и разжала кулак. — Держи. Одна ягодка. За хорошие слова. Хёнджин взял ягоду, съел и подмигнул дочке. — Вкусно. Спасибо. Вечером они сидели на диване полным подушек, пледов и игрушек. Ханыль устроилась между ними, прижимая к груди своего любимого плюшевого волка — подарок бабушки Соён. — Пап, а расскажи, как вы с отцом познакомились — попросила она в сотый раз. — Ты эту историю уже наизусть знаешь — улыбнулся Феликс. — Знаю — Ханыль кивнула. — Но хочу услышать ещё раз. Феликс посмотрел на Хёнджина. Тот кивнул — мол, давай, рассказывай. — Ну, слушай — начал Феликс, прижимая дочку к себе. — Однажды я бежал по лестнице в школе и не смотрел под ноги. И упал прямо на твоего отца. — И вы поцеловались? — глаза Ханыль загорелись. — Случайно — покраснел Феликс. — Но твой отец потом сказал, что это была не случайность. Что так судьба нас свела. — А потом? — А потом мы долго не могли быть вместе. Дед Чонсун не хотел, чтобы мы встречались. Но мы сбежали сюда, в стаю. И здесь остались. — Потому что здесь любят всех — серьёзно сказала Ханыль. — Я знаю. — Да — Феликс поцеловал её в макушку. — Здесь любят всех. Ханыль подумала, потом повернулась к Хёнджину. — Отец, а ты правда когда-то был плейбоем? — спросила она. Хёнджин поперхнулся воздухом. — Кто тебе сказал? — спросил он, стрельнув глазами в Феликса. — Дядя Минхо — безмятежно ответила дочка. — Он сказал, что ты целовался со всеми подряд, пока не встретил папу. — Я… — Хёнджин посмотрел на Феликса. Тот прятал улыбку. — Это было давно. И неправда. — Дядя Минхо не врёт — Ханыль покачала головой. — Он сказал, что ты изменился. Что папа тебя перевоспитал. — И правильно сделал — Хёнджин обнял Феликса и поцеловал в щёку. — Твой папа — самый лучший воспитатель на свете. — А я на кого похожа? — спросила Ханыль, заглядывая то на отца, то на папу. — На меня — сказал Феликс. — На меня — сказал Хёнджин. Они переглянулись и рассмеялись. — На обоих — решила Ханыль. — Характер — в отца. А доброта — в папу. — Это комплимент? — улыбнулся Хёнджин. — Это факт — важно ответила девочка. --- Хёнджин за эти годы стал ещё заботливее — если это вообще было возможно. Он возвращался с охоты не просто с добычей, а с букетами полевых цветов — для Феликса. Он научился готовить (не очень хорошо, но честно пытался), чтобы давать Феликсу отдыхать. Он вставал по ночам, когда Ханыль плакала — сначала младенцем, потом от ночных кошмаров — и укачивал её на руках, напевая тихие колыбельные. — Ты балуешь её — говорил Феликс, глядя, как Хёнджин несёт дочку на плечах. — Конечно — отвечал Хёнджин. — Она моя принцесса. — А я? — Ты мой ангел — Хёнджин целовал его, не обращая внимания на хохочущую Ханыль. Иногда, когда дочка засыпала, они сидели на крыльце вдвоём, смотрели на звёзды и вспоминали. — Ты помнишь, как мы впервые поцеловались? — спрашивал Феликс. — Помню — Хёнджин обнимал его. — Вишнёвый блеск. Ты упал на меня. Я не мог дышать. — А я мог? — усмехался Феликс. — Ты тараторил что-то про грех и про родителей. — И до сих пор тараторю — смеялся Феликс. — И до сих пор краснеешь. — И до сих пор люблю тебя. Они целовались — под звёздами, под шёпот леса, под счастливое сопение дочки за окном. Они были счастливы. Ханыль росла шустрой, любопытной, иногда несносной — но каждый вечер она забиралась на кровать между отцом и папой и требовала рассказывать истории. Истории о том, как они встретились, как сбежали, как их приняла стая, как родилась она — маленький волчонок с золотистой шерстью и огромными глазами. — Пап, а у меня будет братик или сестричка? — спросила она однажды. Феликс покраснел. Хёнджин усмехнулся. — Может быть — ответил он. — Когда-нибудь. — Я хочу братика — твёрдо заявила Ханыль. — Чтобы я его учила всему, что умею. — А что ты умеешь? — спросил Феликс. — Всё! — гордо ответила дочка. — Бегать, прыгать, собирать ягоды, дразнить отца… — Дразнить отца — это главное умение — засмеялся Хёнджин. Они обнялись втроём — маленькая семья, которая когда-то началась с падения на лестнице и вишнёвого блеска на губах. — Я люблю вас — сказал Феликс. — Мы тебя больше — ответили Хёнджин и Ханыль хором. За окном шумел лес. В доме пахло вишней, мятой и счастьем. И это было самое главное. Конец.